Живая водица

   Дед Кузьма всматривался куда-то вдаль. Небо посинело, солнце заволокло маревом, а на горизонте появились облака. Дым из трубы начал падать и расстилаться по крышам домов, заборам, извилистым улицам… и, хотя еще было холодно, все говорило о том, что морозы пошли на убыль.
   — Ну, кажися, пережили трескуна, — он почесал щеку, потеребил свою седую и изрядно поредевшую бороду, и отправился в избу.

   Баба Гутя суетилась у печи — пекла блины. Да не такие, про которые говорят, что они самые лучшие — тонюсенькие да дыроватые. Не-е-ет. Кузьма не любил их. А вот Гутя пекла как раз те, что ему были любы — пухлые, ноздреватые… Макнешь такой блин в сметану или в топленое масло да с чаем из трав душистых… Э-э-эх…
   
   — Завтре баню топить буду. Не могу, как шкура чешется, — с порога объявил дед.
   — Вот удумал чого в мороз-то такой. Совсем, чтоль, взбрендил? — незлобиво отозвалась Гутя.
   — Цыть… Не буде завтре морозу. Ты как хошь, а я боле терпеть не могу. Втору неделю без бани ужо.
   — Баня, так баня. И я не откажусь, — улыбнулась она, — садись за стол. Блины готовы.

   Дед тщательно обмел валенки от снега и прямо в них пошел к рукомойнику. Хоть дом был ухоженный, но все же в сильные морозы тянуло по полу холодом, да и без того мерзли у стариков ноги. Так что всю зиму ходили они по дому в валенках.

   Наплескавшись в рукомойнике, дед подошел к печи, погрел руки и степенно уселся за стол. Помолившись, неспешно принялся за дело — один блин, другой… зажмурившись, швырк-швырк горячего чаю, и снова за блин, а к нему ложечку меда дягилевого… И так приятно душе. Ест да прихваливает Гутю свою, а она и рада, что угодила опять своему деду.

   Разные времена у них в жизни бывали, но к старости и Кузьма поутих от своих буйных мыслей, и Гутя поумерила свой гонор. Как бы там ни было, а двух сыновей вырастили, выучили да в мир отправили. Хорошие сыновья получились, заботливые и жены им достались неплохие, внуков на радость старикам нарожали. Приезжают в гости часто, подарки привозят, дом в порядке поддерживать помогают. Одним словом, ладилась жизнь у них.

   Наутро пошел Кузьма баню заправлять. Это целая церемония. Во-первых, воду он натаскивал непременно из колодца. Помнились ему времена, когда колодцы чуть не в каждом дворе были. С появлением водопровода стали люди засыпать их, а он отказался: «Тут вода живая, а по трубам вашим теряет она жизню. Не дам колодезь убирать». Не смогли сыновья убедить отца, но водопровод в дом провели, поставили и раковину, и машинку стиральную маме, даже душ сделали. Она понемногу научилась всеми этими удобствами пользоваться, а отец даже умывался по старинке, в рукомойнике.

   Дважды за свою жизнь Кузьма сам менял сруб у своего колодца, но последний раз пришлось нанимать мужиков, у самого уже не хватило сил. Да и этот сруб уже состарился. «Вместе, однако, помирать мы с тобой будем», — подумал он, поворачивая скрипучий ворот. Ведро с годами становилось все тяжелее и тяжелее. Раньше висело на цепи большое пятнадцатилитровое, потом поменьше, теперь уже совсем маленькое повесил — десятилитровое. Однако и его стало тяжело поднимать. Но не сдавался дед, верил, что колодезная водица сил придает ему. Вот и носил каждый день понемногу домой для питья да в баню натаскивал.

   После начал дед растапливать печку. Она была большая, кирпичная с чугунным казаном под горячую воду. И тоже пришлось ему отвоевывать ее. Сыновья хотели поставить современный железный котел, но и здесь уперся он:
   — Не надо мне эту железяку в баню.
   — Пап, но ведь места столько занимает. И воды в казан вон сколько надо.
   — Ну и чого, воды? Я ее вылью, она в землицу уйдет, очистится и снова в колодец скатится. А от печки кирпичной воздух-то какой. А от ентой железяки вонь одна.

   Так и осталась эта печь на месте. Выкладывал Кузьма полешки в топку аккуратно, одно к другому и только березовые, корой вверх прямо под завязочку, а вниз берестиночку, чтобы дрова быстро разгорелись. Любил он наблюдать, как печка горит, как весело огонь посверкивает. Сидит, бывало, вспоминает жизнь свою под треск дровишек, когда и прикорнет малость…

   Посидев немного у печки, отправился он домой носить дрова да топить печь. Не признавал дед Кузьма уголь — только дровами топил. Да и Гутя с ним соглашалась — сильно уж от угля запах нехороший.

   Когда вода нагрелась, дед запарил березовый веник. Раньше парился он крепко, но и сейчас хоть раз десять, да шлепнет по спине горячей листвой. Больше же всего любил он аромат березовый, всегда на каменку лил водой от веника и полоскался ей. А как же без веника? Никак.

   Так в хлопотах и полдень незаметно настал. Баня готова, обед на плите. Ушел Кузьма мыться да греться. Долго не было. В эти морозы не топили баню, так наскучалась кожа по жару и жгучему венику. Вернулся довольный, распаренный, щеки раскрасневшиеся. Сел на лавку отдыхивается.
   — Как же хорошо-то, Господи!
   — Давай отдыхай, да садись за стол — обедать будем. Я попозже схожу.
   — Так остынет баня-то.
   — Ничего, мне хватит.
   — Ну смотри, как хош.

   Они глядели друг на друга и так обоим хорошо было, словно не жизнь длинную вместе прожили, а только-только женихаться начали.