Деревня искусств, продолжение

   Дальше мы мчались по накатанному пути, о чём-то лениво беседуя. Софья опять вспомнила про инсталляцию, перформанс, что художественная композиция должна жить реальной жизнью. И те старые газеты, что она купила только что, нам очень здорово помогут в реализации проекта художника. Наконец мы подъехали к финишному повороту. Свернули вправо с шоссе на лесную грунтовую дорогу. И здесь скорость машины уже снизилась, её начало слегка водить, а потом и подбрасывать на прокатанных неровностях и ухабах.
    - Сколько говорили, что нужно чем-то засыпать эти ямы и никто ничего не делает, – сидя рядом со мной тихо стала возмущаться Софья. - Хотя, конечно, колышет меньше, чем обычно.
    Я что-то по этому поводу сказал, видно невразумительное. Скорее всего из-за того, что песка и гравия нужно было много. Но все поняли, что я тоже был согласен. Мы ехали, как плыли по морю, в волну. Но в общем, в лесу все дороги такие. Кто их будет выравнивать? Единственно что, мы едем к великому месту искусства и культуры. Но все знают, что и в таких случаях путь бывает тернист и не лёгок. Постепенно автомобиль приблизился к какому-то каменному серому строению. Судя по всему в нём уже никто не жил и не работал. Здание стояло тихое, безлюдное и заброшенное.               
    Водитель его объехал по дороге и мы снова ринулись в дикий лес качаться на ухабах. И как дорога не вихляла и не кривлялась, но наш автомобиль всё же выехал к конечному месту. Она как-то расширилась в площадку, где уже стояло несколько безлюдных машин. Но мы на этой стоянке останавливаться не стали, а проехали дальше. К самой деревне искусств, к гостинице «Страна жизни». И все сразу заговорили: и ковбой-шофёр, и обе Софьи, псы затявкали, загавкали. Водитель в шляпе вывалился на ноги из своей машины, а за ним с радостным гавканьем все три собаки, которые сразу же кинулись в сторону моря. Я ему говорю:
    - У тебя собаки сейчас убегут!
    - Не убегут, – ответил тот уверенно. – Они здесь уже всё знают!
    На улице со всех сторон сыро и мерзко сквозил ветер. Который все одежды продувал на сквозь. Мне стало неприятно холодно. Как будто разгулявшийся стылый ветер метался по всему моему голому телу. И я уже было собрался сразу же вторгнуться в гостиницу. Вход которой приветливо, знакомой невзрачной дверью, глядел на меня. Но нет, оказывается надо было всем походить около автомобиля, по податливому сырому песку возле тёплого здания.
    Скоро с моря вернулись собаки. Они были как и в поездке, неуёмные и вертлявые. Я посмотрел на «Ловца янтаря». Он возвышался всё такой же сильный, уверенный и непокорённый. Скульптор собрал его из различных металлических элементов, которые уже можно было сдать в металлолом. Затем приварил друг к другу так, что получилось произведение искусств. Но я всё время думал, что это сапёр с миноискателем. И только недавно узнал, что ловец янтаря. И в руках он держал не миноискатель, а сачок для ловли янтаря.
     Сама же гостиница, это деревянное произведение искусств. Делали её обычные люди из всего деревянного, что было под руками. На первом этаже располагалось кафе с залом, на втором экспозиционный зал с гостиничными номерами. Ещё на территории деревни стояли небольшие домики со всеми удобствами, что позволяло отдыхать отдельно и семьёй. Все строения были возведены на бугристой поляне, где можно было встретить и ещё какие-то скульптурные композиции. Мне один художник как-то рассказывал, что он с своим другом художником тоже сделали одну металлическую композицию и подвёл меня к ней. Но в той уже что-то сломалось и колесо, которое должно само вращаться и двигать что-то ещё, не проворачивалось. А так, внешний вид вызывал любопытство.
    И тут, словно кто-то невидимый дал долгожданную команду, все решительно принялись проникать в тёплое уютное лоно гостиницы. Я тоже зашёл в открытую дверь и прошёл имитацию коридора с вешалками на стене, а далее повернул налево в знакомый зал кафе. Довольно просторный с квадратными колонами. По периметру возле окон и стены стояли различные столики со стульями. Справа от входа возвышалась чёрная увесистая, хорошая добрая барная стойка с витриной.
    Я уверенно приблизился к колоне на которой закорючками торчали вешалки для одежды, снял пальто с кепкой и всё повесил на одну из них. Оглянувшись, я увидел, что Софьи уже разошлись по своим задуманным делам. Затем подошёл к свободному столу около окна, чтобы решить, что делать дальше. Люди были. Один стол занят, второй, третий. За широким окном метался резкими порывами, плакался редкими капельками дождя, осенне-зимний ветер. Сразу под окном лежала выгоревшая деревянная площадка со столами, ниже проглядывала ещё одна, с небольшими столиками, а от туда спускалась истёртыми деревянными ступеньками лестница, в самый рыхлый влажный песок. Недовольное море, несколько вдалеке, накатывало хмурыми пенными волнами на безлюдный пляж. Снаружи природа плакала и тосковала.
   Глядя в нерадостное окно, я подумал, что нужно взять чашку кофе, чтоб согреться. А ещё лучше, перекусить. Чего-нибудь лёгкого. И подойдя к тёмной широкой напыщенной стойке, я спросил меню и стал выбирать себе второй завтрак. Из всего мне приглянулись блины с простой грибной начинкой.               
   Так что, через несколько минут, я уже сидел за столом, а перед мной стоял в чашке чёрный кофе и на блестящей тарелке лежал свёрнутый блин. И естественно, после скорой езды, на свежем воздухе поел с удовольствием.
    Софии так и не появились. Видно, всё занимались организацией художественной выставки и прочих чудес, связанных с искусством. Я сидел и смотрел на то, что происходит в зале кафе. Но тут ко мне подошла Софья из магазина и сообщила, что скоро прямо здесь начнётся культурное мероприятие: она скажет приветственное слово, мне дадут выступить, ещё люди что-то расскажут, а затем нам представят несколько концертных номеров. Я ответил, что постараюсь оправдать доверие. София добродушно и заботливо смотрела на меня из-под чёрных бровушек, с круглым носиком, со сложенными полненькими красно накрашенными губками.
    О красоте, как и о любви, человечество рассуждает чуть ли не со дня своего появления. Может быть и с более ранней жизни, ещё со своей неосознанности. То есть, он ещё не знает толком кто он, а любовь уже начинает говорить за него. Что напоминает о бестолковости, но кто знает, кто когда потеряет голову от нахлынувшего чувства. Но сейчас размышления не об этом, а о красоте. Обычно, когда говорят о красоте, то сопутствующие прелести затихают. Настаёт праздник, пусть ненадолго, ослепляющий все остальные. То есть у человека могут быть и другие привлекательные качества, но из-за красоты их люди пока что не замечают, или не обращают на них внимания. А красота предрасположена не только наделить собой человека, но и природу. Абсолютное большинство людей видели красоту природы и вольно или невольно восхищаются ей. С такой красотой часто появляется слово девственность, дикость, и даже сила может сопутствовать ей. Люди, не скучайте. Пока что вы её ещё можете встретить и даже в ней жить. Есть и красота в творениях людей. Но это другая большая тема. Она кстати, задевает и красоту человеческую.
    Прекрасная, озабоченная Софья ушла, а я снова принялся разглядывать тихо бормочущий зал кафе. Недалеко за столом сидели папа, мама и трое ребятишек лет десяти-четырнадцати, два мальчика и девочка. За другим примостились две семьи с детьми. Дальше ещё пара отдыхала и ещё семейная группа от чего-то смеялась. Люди были.
    Но вскоре на середину зала вышла высокая видная женщина с тёмными подстриженными, почти под каре, гладко причёсанными волосами, в чёрном почти облегающим её фигуру платье и стала говорить о их, хозяев сего чудного заведения, близости к искусству, стремлении к радушию по отношению к своим гостям и участникам творческого процесса. Люди сидевшие за столами и стоявшие возле светящихся дождливым морем окон, судя по всему с оратором были согласны, но чувствовалась некоторая настороженность в дальнейшем развитии событий. 
    Затем, в пустом центре делового кафе появилась директор магазина София. Одетая во всё мягкое и чёрное. Она немного сказала о продолжении развития литературы и искусства вообще, и пригласила на своё место покрасоваться Афанасия Восина. То есть меня. В кафе я уже немного выступал и ничего нового для себя не увидел. Вышел на пустую середину, рассказал про связь окружающей чистой природы, замечательного деревянного архитектурного комплекса и того искусства, которое себя здесь раскрывает и возвышает людей духовно. Затем я подарил руководителю «Деревни искусств» свою книгу и вернулся на прежнее место. Мне тоже похлопали, как и всем. Софья, в мягких чёрных одеждах, показала мне большой палец вверх. Жить будем. Следующими вышли певцы и певицы. Они в красивых разноцветных праздничных нарядах пели то по одиночке, то группами. Зрители и слушатели вежливо хлопали и негромко выкрикивали слова одобрения.
    И тут же, по залу пошла кругом высокая молодая женщина в платье 18 – 19 веков. А его нижняя часть, что начиналась от пояса, где-то на полметра была пошита горизонтально, а дальше спускалось почти до самых пят. И на этой горизонтальной разноцветной яркой поверхности аккуратно лежали блюда с едой и уверенно стояли стаканчики и чашечки с какой-то выпивкой.               
   Она плыла, как большой туристический корабль, плавно и не спеша. Озорница подходила к каждому задерживаясь так, что гость успевал выпить и что-то взять перекусить. Дама-стол, особой популярностью пользовалась у мужчин. Женщины вели себя скромнее и не так решительно. Путешествующая дама с едой всё двигалась от одного к другому. И мне казалось, что она раздаёт что-то личное. В себе несущее. И я подумал, чего вмешиваться-то. Она постояла около меня приятно улыбаясь и тронулась дальше. После отхода разноцветного милого подноса, всё сразу понял. Я не туда смотрел. Разглядывал её лицо и обшитую грудь, а надо было чуть ниже. Туда же все свои пальцы опускали. Следующий за мной мужчина смачно выпил маленькую стопку и закусил чем-то маленьким, что красиво подцепил двумя пальцами. Я подумал, что надо было тоже что-то взять, а не скромничать. Всего на всего, стол с двумя ногами.
    Но вскоре, я про неё забыл. На пустую середину вышли четыре прекрасные девушки, в ярких привлекательных одеждах. И они стали плясать какой-то восхитительный танец. Закручивая танцевальные фигуры в некий непредсказуемый объём жестов и движений. Напротив меня красиво изгибалась юная блондинка. Она иной раз настолько близко ко мне вытанцовывала, что оставалось радостное чувство, что я пляшу вместе с ней. Мы находимся на одной сцене. Я совсем близко чувствовал её гибкую силу, радость танца и энергию. Зрители благодарно хлопали и я их поддерживал, глядя на близкую блондинку. Они станцевали два танца. И их сменила пара, мужчина и женщина, в тёмных тонких, почти облегающих одеждах. Они сначала синхронно гибко изгибались и затем друг перед другом пошли почти в разлад. В обоих горела пылкая страсть и желание победить даже близкую разлуку. Люди им аплодировали.
    За широким окном сеял пылью мелкий дождь. И ветер невидимыми широкими руками подхватывал морской влажный воздух и порывисто его бросал на траву и на деревья.
    Обоих Софий я видел в зале на концерте, вот Анисим куда-то пропал. Наверно пошёл помогать родственнице подготавливать к открытию выставку.
Вскоре представление закончилось и центр зала снова остался пустым.

                4

    Человек редко живёт в пустоте. Я говорю об одиночестве. Есть конечно и не мало, одиноких людей, которые могут жить в едином контакте с окружающим миром, с природой. Они как с людьми общаются и с домашними животными и с дикими, с бабочками, с деревьями, с рекой, с рассветом. Не все конечно. Здесь, видно, многое зависит от любви. Есть люди, которые её в себе хранят. А у кого внутри, в душе пусто, то эта пустота не видит и не слышит чувственных колебаний природы. А ведь это, чувственность души, взаимоотзывающихся колебаний высшей психики, очень редкая ценность космического, звёздного развития. Кроме планеты Земля, человечество во всём огромном космосе, ничего подобного ещё не видело. Оно, как носитель пока что очень редкого, и даже единственного живого явления космического мироздания, на данный момент не очень то этим обеспокоено. Люди в основном озабочены собой в себе в той природе, где они появились на свет. И она сначала их окружала тоже очень огромная, но теперь приняла значительно меньшие размеры. И всё больше и больше становится похожа на на их детскую люльку. А та громадная вселенная, наоборот, всё больше и больше разрастается. И глядя на неё, люди потихоньку страдают и переживают: чего ж то она такая пустая, без них, как так может быть?!
    На другом конце зала я увидел Софью из книжного магазина. Она, глядя на меня, что-то сказала и показала рукой наверх. Я хорошо расслышал только слово – выставка. Но понял, что надо подниматься на второй этаж. Где развернули новую экспозицию картин молодой художницы. Я туда сразу же и направился.               
    Через пустой центр с колонной посередине, мимо стойки бара, общего выхода в узенький коридор и пройдя через дверь, стал подниматься по чистой, светлой деревянной лестнице на следующий этаж. И уже на этаже пошёл по такому же светлому коридору со стеклянно-бликующими фотографиями на стенах. А после небольшого поворота зашёл через открытую дверь в просторный зал наполненный морским воздухом и его мягким рассеянным светом.
    Слева, вместо монолитной надёжной стены, стояло огромное небесное окно. От него то и лился тот чудный свет, который из-за равномерного воздушного, словно некого эфирного освещения, располагал к спокойствию и задумчивости.
    На ровных белых стенах висели разноцветные картины, а по всему залу стояли и ходили люди. Одни по периметру разглядывали произведения искусства, а другие, остановившись ближе к центру, разговаривали друг с другом. Во всём пространстве зала витала интеллигентность и от открытых лиц исходила невидимая волна размышлений, поиска художественной цели и правды. Вы сами знаете, что почти любое осмысленное лицо становится красивым. Отчего вы волнительно оказываетесь в прекрасном философском саду. Где и наслаждаетесь совершенными пропорциями черт человеческих лиц и невероятными, чуть ли не фантастическими, глубинами сути размышлений.
     Но в этот раз отсутствовал фуршетный столик, который обычно призывно стоял около светлого окна. При нём всё звучало громче и плотнее. И зрители, создатели, начинали выступать, как один сплочённый коллектив. Поэты, писатели залезали на раскладную лесенку, установленную в углу и немного нависнув над залом, читали от туда стихи да прозаические отрывки или миниатюры. Им радостно хлопали и некоторыми даже восторгались. Но сейчас мне показалось, что большинство просто и одиноко молчали, а другие обсуждали нечто, ведомое только им одним.
    И я также, чтобы не отстать от общей философской мысли, принялся рассматривать, подвешенные на белой матовой стене, слегка бугристые разноцветные картины. Они выделялись широкими мазками и лаконичностью. Естественными основными цветами, полутона едва проглядывались. Художница стояла, ещё накрепко слившаяся с цветущёй молодостью, но её картины уже несли в себе определённый сформировавшийся личный характер. Когда он это сказал Софьи организатору, то она сразу стала ему предлагать:
    - А ты подойди, скажи ей, самой художнице, Елене. Ей будет приятно.
   Я на неё посмотрел, стройную, с русым хвостиком на голове, одетую в серую юбку ниже колен с белой блузкой, с жилеткой. И при ней присутствовал ещё какой-то цвет. Но он почему-то постоянно исчезал с глаз, так что никакой о себе памяти и не оставлял. Слегка продолговатое лицо было чистое, с простой русской красотой. Несомненно, в ней сразу же была видна женщина. И больше молодая мама, а не художница. Но вы сами знаете, что почти у каждой женщины настоящий внешний вид может вскоре предстать другим обликом. То есть, художницу она в себе не теряла.
    Я к ней не стал подходить, а снова побрёл по периметру, дышащего молодым искусством, зала, рассматривая смелые пятнистые картины. Ближе к центру находились две-три небольшие скученности активных ценителей прекрасного, которые негромко, почти по-семейному, между собой разговаривали. И, насколько я слышал, они обсуждали не только представленные работы, но и свои разные жизненные случаи. Любовь к искусству, это состояние души, разума и души. Духовность. И она живёт в человеке, как некая естественная, необходимая ему самому же, его часть. Её внешне не видно, но можно относить к богатству. С помощью своей любви, осознанности и прочувствованного искусства, человек обретает нечто дорогое для себя. Которое оставляет хоть какой-то след в его душе и разуме. Некоторые люди, по разным причинам, обделены личным и цивилизованным даром видеть, ценить прекрасное, и соотносят его к богатству по популярности и по денежной стоимости. И потом от туда появляются духовно дешёвые произведения, но по денежной большой цене.               
    Деньги моют деньги. Но здесь об этом речи и быть не могло. Потому что человек только выглянул со своим творчеством, а по какому пути он пойдёт дальше, ещё никто не знал. Судя по всему и не сам творец, и не его зрители.
    Я постоял около окна, глядя на деревянную площадку, огороженную таким же дощатым редким забором. Затем ещё на одну, почти похожую на предыдущую, потемневшую от времени и открытого воздуха, лежащую ниже, и далее, на истоптанную лестницу, всё из того же выносливого дерева, окончательно спускающуюся в мокрый песок широкого пляжа. Так что её нижние ступеньки засыпало песком. Сам пляж лежал мокрый, тяжёлый от сырого песка, тёмный. И каких-то восторженных чувств тёплого радостного отдыха он не вызывал совсем. По нему даже просто прогуляться, какого-то особого желания не возникало. Но море поражало оттенками красок. Чётко выраженные полосы синего, голубого, тёмно-синего, белого, зеленоватого цвета чередовались нарушая в движении линейность, плавно перемещались из морской дали к остывшему берегу, где тихо накатывая разбивались в текучей пене и исчезали.
Все говорили, что сегодня холодный мокрый день. Возле моря не было ни души. Какая-то диковатая природа. Как будто здесь человека никогда и не было. Единственно, кто может спасти сей скучный пейзаж, так это те самые взбалмошные девицы, которые могут проскакать, подпрыгивая, вдоль моря на быстрых красивых ногах, смеясь и зазывая своего мужчину. При этом крича: «Как это прелестно! Как замечательно!»
    Я повернул голову и увидел, что возле картин ходит задумчивый Анисим. Без своей шляпы и короткой куртки, в джинсового вида штанах, в цветастой клетчатой рубашке и жилетке. В тёмных ботиках. Но вскоре он подошёл к художнице и стал с ней с опытным видом беседовать. Елена стояла возвышенно, как маяк. Чтоб каждый знал, где правда, где тебе нужный и спасительный берег. И тут я вспомнил, что автомобильный ковбой является каким-то старшим родственником нашей художницы. К ним ещё кто-то подошёл поговорить, какая-то женщина в брючном выходном уличном ансамбле, держащая сзади себя похожего в одежде на неё мужчину, но с более тёмными волосами. Я ещё раз оглядел зал и решил, что пора уходить. «Пойду, попью кофе», – подумал на ходу, поворачиваясь к двери.