Приёмный покой...

Поперёк больничного уныния летал восторг. Это был крупный рыжий сеттер. Он не просто бегал — он пульсировал радостью, как вырвавшаяся из рук пружина.

Когти его с весёлым пулемётным треском цокали по кафелю: «Цок-цок-цок-быдыщ!» — это он поскользнулся на свежевымытом полу, перевернулся через голову и тут же вскочил, виляя всем телом так интенсивно, что хвост хлопал его по бокам, как плётка.

— Эй, очумелая! — крикнул дежурный врач Петров, уворачиваясь от мокрого носа. — Уберите пса, здесь не ветеринарка!

Сеттер, приняв окрик за приглашение к игре, припал на передние лапы, задрал костлявый зад и издал короткий, заливистый «тяв». Он бросался к каждому: к женщине в пуховике с костылём, к сонному водителю скорой, к санитару с каталкой. Он тыкался лбом в колени, лизал ладони, заглядывал в глаза с такой неистовой надеждой, будто каждый входящий нёс в кармане ключи от его личного рая.

— Чья собака? — спросил Петров, вытирая руки антисептиком. — Чей это жизнелюб? На привязь бы его, а то с ног собьёт кого-нибудь...

Пожилая санитарка Марья Сергеевна, медленно возившая шваброй по серым разводам, не поднимая головы, ответила:

— Кузнецова из красной зоны. Вчера в семь вечера отмучился...

Петров замер с поднятыми руками. Сеттер в это время как раз нашёл чьи-то скомканные бахилы и теперь с гордым видом нёс их в зубах.

— Как — вчера? — переспросил врач. — А собака чего здесь?

— Он с ним на такси и приехал, не с кем его было оставить. Ребята пожалели, не выгнали на мороз. Родне звонили — дочка в области, сама на изоляции, а больше и нет никого. Сказали, заберут, как карантин кончится.

Пёс подбежал к Петрову и положил бахилы ему под ноги. Глаза у собаки были янтарные, ясные, до краёв наполненные дурацким, неуместным здесь счастьем. Он был уверен: раз здесь так много людей, значит, и сам хозяин где-то рядом, просто спрятался за одной из этих гулких дверей и вот-вот выйдет, свистнет, потреплет за ухом.

Он грустно посмотрел на пса. Тот замер, склонив голову набок... В углу глухо кашляли, кого;то катили на носилках на рентген. Жизнь продолжалась в своём самом болезненном и суетливом виде.

— Поди сюда, дурачок, — тихо позвал Петров и потянулся к рыжему загривку.

Пёс радостно взвизгнул, подпрыгнул, едва не сбив доктора с ног, и принялся неистово облизывать его холодные, пахнущие спиртом пальцы.

К утру в приёмном покое стало тише. Огни ламп дневного света гудели монотонно и тоскливо. И только неотложки нарушали редкие минуты тишины.

Петров закончил смену. Он вышел из ординаторской, уже в пальто. Сеттер лежал у самых дверей. Он больше не прыгал. Усталость взяла своё: пёс положил голову на передние лапы, но глаза его, подсвеченные лампой, всё так же не мигая следили за каждым движением дверей.

— Ну что, рыжий? — тихо сказал Петров. — Пойдём, что ли? Одеяло тебе старое найдём и погрызть чего-то. Нельзя тебе тут.

Пёс поднял голову, стукнул хвостом по полу один раз — вежливо, но без прежнего огня. Он посмотрел на врача, потом на дверь, и снова на врача. В этом взгляде уже не было радости, в нём появилось то самое человеческое недоумение: почему время идёт, люди меняются, а хозяин всё не выходит?

Появилась Марья Сергеевна.

— Не пойдёт он, — вздохнула она. — Анька к себе на время хотела забрать, без толку.

Петров постоял минуту, глядя на рыжую спину пса. Но затем, стряхнув неловкость, вышел на крыльцо. Снаружи колол руки и лицо январский мороз. Врач закурил, глядя сквозь стеклянный фасад. Там, в ярком электрическом свету, каштановое пятно сеттера казалось случайным солнечным зайчиком, по ошибке застрявшим в стерильном покое больницы.

Дверь в конце коридора снова открылась, и пёс на мгновение вскочил, навострив уши. Но, увидев, что это не «тот», снова медленно опустился на пол.

Мир вокруг жил, болел, выздоравливал и умирал, а в самом центре этой суеты, на пятачке кафеля, застыло маленькое, пушистое бессмертие, которое просто не умело забывать.

Петров бросил окурок в урну и пошёл к стоянке.