Апокриф отвергнутого ангела

«Je suis de mon coeur le vampire, — Un de ces grands abandonn;s...» "

«Я — вампир своего сердца, — Один из тех великих покинутых...»

Шарль Бодлер

«Бог заговорил со мной на единственном языке, который я понимал, — на языке ломающейся химии и разбитого стекла.»

(Из черновиков)

Моя личная мифология начиналась не с богов и героев, а с трещины на потолке в дешевом номере мотеля, куда я сбежал от самого себя. Я лежал и понимал, что эта трещина — единственная реальная вещь в моей жизни. Все остальное — ложь. И именно в этот момент до меня начало доходить, что моя зависимость — это не болезнь, не моральный провал и не слабость характера. Это — криптографический протокол. Сложная, архаичная система шифров, которую моя собственная душа использует для передачи сообщений в мир, разучившийся читать что сложнее инструкции к микроволновке. Существуют открытия, настолько глубокие и дерзкие, что официальная религия не может принять их. Мое открытие было таковым: Бог, или то, что я сгоряча согласился так называть, разговаривает со мной не через хоры ангелов и не через благодатный свет, а через навязчивый, монотонный стук в левом виске, через металлический привкус страха на языке в три часа ночи и через ту самую трещину на потолке, которая вдруг начинает походить на карту забытого континента.

Это не слабость. Это — диалог. Самый честный, самый жестокий и самый интимный из всех, что у меня когда-либо были. Его грамматика строится на чувстве вины, его синтаксис — это циклы падений и тех коротких, обманчивых затиший, где ты остаешься наедине с обугленными остатками собственной личности. Его лексикон — это названия веществ, названия пороков, названия тех мест в душе, куда приличные люди не заглядывают. И все это вместе — не хаос. Это — послание. Послание, выжженное кислотой на подкладке твоего сознания. И оно адресовано лично тебе. Только ты не можешь его прочесть, потому что тебя учили читать по-другому. Тебя учили читать газеты, контракты, улыбки прохожих. А это — иероглифы апокалипсиса, написанные на языке твоей собственной, сожженной плоти.

Ты ощущаешь это не как боль, а как зуд. Метафизический недосып. Как будто ты вечно просыпаешься за пять минут до будильника, но будильник этот — сама твоя жизнь. И появляется эта дыра. Не эмоциональная, не психологическая — онтологическая. Дыра в самом нутре бытия. И ты начинаешь судорожно затыкать ее всем, что попадается под руку: этиловым спиртом, чужими телами, сладким ядом лайков в социальных сетях, острым перцем экстремальных спортивных ощущений, а потом — что самое циничное — даже духовными практиками, которые являются той же самой иглой, просто стилизованной под благочестие и продающейся в красивой, позолоченной упаковке. Все это — один и тот же жест экзистенциального отчаяния: попытка залатать дыру в трансцендентном, используя подручные куски имманентного мусора. И самое ужасное, самое изощренное наказание заключается в том, что с каждой такой попыткой дыра не уменьшается. Она растет. Она обретает зубы, язык, собственное чувство юмора и начинает с тобой разговаривать. Ее голос — это и есть голос твоей тяги.

«Il semble que ce soit l'emphase du n;ant / Qui partout nous ;crase et qui p;se sur notre ;me»

«Кажется, сама напыщенность небытия / Всюду нас давит и тяготеет над душой»

Именно в этой точке, на самом дне, где уже не осталось ни надежды, ни стыда, а только холодная, объективная констатация факта твоего падения, и включается главный, скрытый от посторонних глаз, механизм. Тот самый тайный код, ради расшифровки которого, как мне кажется, все это и затевалось. Я потратил годы, чтобы его понять. И я понял. Мой мозг, этот жалкий, перегруженный биокомпьютер, утомленный бесконечным, белым шумом ахинеи, льющейся из каждого утюга, экрана и громкоговорителя современного мира, отчаянно пытается сэкономить энергию. Не просто психическую энергию. Энергию сознания. Ту самую, что по канонам должна быть предназначена для «великого, светлого, вечного», для поиска истины, красоты, смысла. А на деле она расходуется, как дешевое топливо, на одно-единственное действие: на изобретение все новых и новых уловок и механизмов, помогающих отмахиваться от навязчивых, агрессивных попыток современного общества оттяпать у тебя кусочек твоей же живой силы для поддержания собственного уродского, никчемного, редуплицирующегося в себе самом, как раковая опухоль, существования.

Зависимость — это и есть тот самый аварийный клапан. Тот кривой, уродливый, опасный, но единственно возможный в данных условиях способ выключиться. Сжечь мосты. Объявить внутренний банкрот. Поджечь собственный психический склад, чтобы его не разграбили мародеры из мира «нормальности». Психотерапия? Психиатрия? Наркология? Это просто легализованные, институционализированные попытки починить этот клапан, чтобы ты, исправный биоробот, продолжал исправно генерировать энергию для Системы, не взрываясь и не выводя из строя соседние юниты. Все эти шарлатаны от души, эти жрецы культа «нормальной жизни», лишь придумывают новые этикетки для старого, как мир, яда, оправдывая свое никчемное существование легитимным, узаконенным отъемом денег у тех, кто еще не понял главного: что игра уже давно проиграна, сервер закрыт, а призы разобрали те, кто даже не участвовал в турнире.

Версия первая, условно-виртуальная:

Представь, что твое падение — это не движение вниз по скользкой лестнице, ведущей в классический, дантовский ад. Нет. Это — плавный, почти незаметный переход на новый, ранее скрытый уровень гигантской, тотальной видеоигры, где ты одновременно являешься и игроком, и персонажем, и гейм-дизайнером, заложившим в код свои собственные слабости. Интерфейс медленно, но верно сливается с реальностью, пока грань не исчезает совсем. Тяга — это уже не твое сокровенное, постыдное желание. Это — системный запрос. Ошибка. «Bottle.dll not found. Pleasure.exe corrupted». Ты судорожно пытаешься загрузить патч в виде очередной дозы, будь то алкоголь, наркотик, шопинг или медитативный транс, но операционная система лишь глубже увязает в глюках, выдавая синий экран на месте твоего будущего. Каждый срыв — это не поражение, не шаг назад. Это — квантовый, мгновенный скачок в параллельную реальность, которая на 99,9% идентична предыдущей, но с одним ключевым отличием: частота страдания здесь повышена до максимальных значений, а рендеринг твоего падения происходит в разрешении 8K, с трассировкой лучей, так что ты можешь разглядеть каждую, даже самую микроскопическую, морщинку стыда на своем лице. Ты не деградируешь. Ты — просто апгрейдишь свое чистилище, делая его технически совершенным.

Версия вторая, условно-монументальная:

А потом наступает не просто утро. Наступает Утро Государственного Значения. Твоя голова — это уже не голова. Это — памятник. Памятник самому себе, отлитый в бронзе вселенской усталости и установленный на постамент из гранита беспричинного, всепоглощающего стыда. Во рту — не похмелье, не физиологический дискомфорт. Во рту — Вечный Огонь. И ты — Последний Солдат Бессмысленной Войны, которому доверено его охранять, даже если пламя это выжигает тебя изнутри. Ты поднимаешься с постели — и это не пробуждение, не начало нового дня. Это — торжественная церемония возложения венка к подножию твоего собственного монумента. И ты, наконец, с предельной, почти фотографической ясностью понимаешь, что этот гранитный взгляд, обращенный в потолок, эти бронзовые, негнущиеся конечности — и есть твой истинный, единственно подлинный лик. Ты не падаешь. Ты — возводишься. Твоя слабость — это не недостаток, это — монументализация порока, доведенная до уровня высокого искусства. И это неподвижное, каменное существование — твоя единственная возможная, честно заслуженная форма величия.

Суть этого стилистического разночтения, этой интеллектуальной игры в одни ворота, заключается отнюдь не в выборе метафоры. Она — в самой природе ловушки. Одна версия настойчиво шепчет: «Ты — всего лишь баг, программный сбой в глобальной симуляции, и твоя задача — найти лазейку, читерский код». Другая — громко провозглашает: «Ты — памятник, и твоя задача — стоять. Стоять вопреки всему, и в этом стоянии — твой последний смысл». Но что поразительно, обе эти, казалось бы, взаимоисключающие линии сходятся в одной, фундаментальной точке: привычная, общепринятая реальность — это обманка. Фасад. Декорация, за которой скрывается лишь холодный, безразличный, тотальный абсурд.

Именно тогда, в самый пик этого осознания, я совершил самый радикальный поступок в своей жизни. Я — перестал бороться. Это не была капитуляция в привычном смысле слова. Это был акт высшего, тотального саботажа. Я вдруг понял, что моя сила воли, моя дисциплина, моя ненависть к себе — это не решение проблемы. Это — сырье. Это — топливо, на котором работает вся эта адская машина. Чем яростнее, отчаяннее я сопротивлялся, тем ярче горели лампочки на панели управления моим личным, кастомизированным адом, тем громче скрежетали его шестеренки. Сдача была не поражением. Это было заявление о выходе из игры, правила которой я не писал, а цели которой — презирал. Это был мой личный, тихий, но тотальный бунт.

И я пошел. Не вверх, к свету, в котором уже не верил. Не вперед, к целям, которые считал ложными. Я пошел внутрь. Я спустился. В то самое подземелье, которое годами, десятилетиями обустраивал и украшал, сам того не ведая. В ту самую, личную «ghastly grim and ancient raven» моей собственной психики, что вещала мне свое безжалостное «Nevermore» с каждой полки, уставленной пустыми бутылками, с каждого экрана, показывающего порно, с каждого банковского счета, опустошенного в погоне за химерой успеха. И там, в этой кромешной тьме, я встретил его. Не демона. Не искусителя. Не метафору. Я встретил свою Тень. Как физиологический, осязаемый, дышащий факт. Это была та самая, отвергнутая, затоптанная, оплеванная часть меня, что все эти годы питалась моим невысказанным гневом, моей неоплаканной болью, моими постыдными, неосуществимыми желаниями, о которых я боялся даже подумать. Она была моим личным, верным хранителем отбросов. И ее крик, все эти годы облекаемый в форму тяги, в форму неконтролируемого импульса, был до примитивного, до ужаса прост: «Признай меня. Я — это ты. Прими меня. Ибо всё, от чего ты отворачиваешься на свету, рано или поздно придет к тебе из тьмы, и придет не с просьбой, а с требованием».

Большинство людей, этих благоразумных обывателей, строят свои уютные, аккуратные скворечники на самом краю этой бездны, украшая их дешевыми гирляндами из соцсетей, карьерных достижений, ипотек и семейных фотографий. Они научились не смотреть вниз. Они научились не слышать гул, доносящийся из-под пола. Но некоторым из нас, избранным, проклятым, маргиналам — кому как больше нравится — не дано этой привилегии. Наша тьма становится настолько громкой, настолько всепоглощающей, что ее рев заглушает любой внешний шум, любую мелодию «нормальной» жизни. Именно поэтому зависимость кажется такой абсолютной, такой неодолимой. Это — не просто дурная привычка, не химическая цепная реакция. Это — тень, вышедшая из подполья и требующая для себя гражданских прав, места под солнцем и права голоса.

«Сначала я выпивал, чтобы чувствовать себя человеком. Потом я выпивал, потому что был человеком, а быть человеком — невыносимо больно. А затем я выпивал, чтобы перестать быть человеком вообще, раствориться, исчезнуть, стать чистым веществом, химической реакцией, лишенной смысла и памяти. И я теперь понимаю, что это и есть тот самый священный, тайный путь, о котором молчат все официальные религии: путь от личности — к веществу, от диалога — к молчанию, от вопроса — к химии, в которой нет вопроса, а есть лишь ответ в виде молекулы, цепляющейся за рецептор.»

Единственный возможный выход из этого лабиринта, стены которого выстроены из твоих же костей, — это не изгнание тени. Не победа над ней. Это — натурализация. Нужно дать ей паспорт. Прописать ее в своей душе на законных основаниях. Признать ее неотъемлемое право на существование, на голос, на место за твоим собственным столом. Это — не духовный рост, не прорыв к просветлению. Это — сухой, административный акт. Принятие своего внутреннего, тотального бардака как легитимной, единственно возможной формы внутреннего правления. И для этого требуется не сила. Сила здесь бессильна. Для этого требуется похабная, циничная, почти животная храбрость. Храбрость увидеть в этом чудовище, этом демоне, этом источнике всех твоих бед — не искушение, посланное дьяволом, а скучающего, уставшего, затюканного бюрократа из отдела по работе с твоей собственной, заброшенной душой.

И когда это, наконец, происходит, случается не чудо. Не божественное вмешательство. Происходит рядовой, технический сбой системы. Тень, получившая, наконец, гражданство, паспорт и право голоса, перестает бунтовать. Она успокаивается. Она разваливается на диване, включает телевизор, заказывает пиццу и открывает банку пива. Она больше не нуждается в том, чтобы кричать, крушить все вокруг, доводить тебя до исступления через боль и саморазрушение. Она просто — есть. Она становится частью ландшафта. И в этот самый, решающий момент, зависимость — эта кривая, уродливая, но единственная форма связи — теряет свой изначальный, сакральный смысл. Она была кривым, перебитым каналом связи, а теперь, когда прямой эфир налажен, когда сообщение доставлено, в ней попросту отпала необходимость.

Жажда, которая когда-то вела тебя к бутылке, как путеводная звезда — корабль к скалам, становится просто жаждой. Обычной, физиологической потребностью. Акт питья превращается из сложного, многослойного ритуала с элементами жертвоприношения в банальное, бытовое действие по утолению этой потребности. И ты, глядя на свое отражение в стекле уже не как в магическом кристалле, а как в обычном куске стекла, понимаешь последнюю, самую горькую и самую освобождающую истину. Бог, или то, что ты согласился так называть, все это время не молчал. Он не покидал тебя. Он просто говорил с тобой на единственном языке, который ты в тот темный период своей жизни был способен понять — на языке твоего собственного, вывернутого наизнанку, персонального ада. И этот ад был не наказанием. Не карой за грехи. Он был — инструкцией. Инструкцией по сборке тебя самого. Инструкцией, написанной кровью, блевотиной, спермой и отчаянием, но — единственно верной. Потому что все светлые, указанные в туристических буклетах пути, давно заросли паутиной лжи и лицемерия. И только через это личное, выстраданное чистилище можно пробиться к чему-то, что даже не является смыслом в привычном понимании. А просто — тишиной. Просто — возможностью смотреть на рассвет, не чувствуя при этом, что тебя предали. Не чувствуя ничего, кроме холодного, чистого, безразличного ветра бытия, который наконец-то перестал выть похоронным маршем и зазвучал, как тихая, бесконечная музыка разбитого сердца, которое научилось биться в такт с самим собой.

Серж Гиль/Serg Gil © 2026