Акакий Акакиевич, верните курточку

   Великий писатель Николай Гоголь, умевший создавать вкуснейшие предложения на полстраницы, такие, что глаза гурманов их ели бы и ели дальше, пока совсем не объедятся, и не захлопнут крышку книги со словами: «Боже, как вкусно пишет!», уже давно оставил этот мир, а вот его знаменитый персонаж продолжал бродить по улицам Петербурга, страшно сказать – почти двести лет как, да снимать с прохожих их разношерстную верхнюю одежду. Спросить, зачем он это делал, можно было только у самого автора, но тот был уже слишком далеко отсюда, и вряд ли бы нас услышал. Вот и создавай после этого персонажи, хочется сказать, лишний раз подумать надобно, тебе-то уже дела нет, а нам тут мучиться из века в век от этой напасти. Ловили его органы правопорядка не один раз, да всё без толку; как ты призрака арестуешь, когда его - в кутузку, а он сквозь стену прошёл и был таков.
   А как же значительное лицо, спросите вы, оно же ведь должно было утихомирить горемыку еще тогда, на страничке  произведения, насильно отдавши свою шинель. Ан нет, голубчики, это у Николая Гоголя всё просто было, а у Акакия Башмачкина утихомиривание длилось не сильно долго, лет так десять, и вскоре, после смерти автора, он снова взялся за старое. Вы, скажете, да повесть-то не об этом, а о маленьком человеке в казённом мире или ещё чего похлеще. Послушайте, нам без разницы, о чем эта повесть. У нас несколько раз в неделю в различные отделы полиции приходят жалобы от жителей города. С одного куртку модную содрали, с другого - шубу недешевую, с того - плащик, а с этого – пальтишко; содрали и исчезли вместе со скорбным грабителем в неизвестном призрачном направлении.
   Сколько же за двести лет могло этих одёж накопиться где-то в тайниках криминального покойника, страшно подумать. События, ясное дело, не афишировались, дабы не пугать общественность,  а как угомонить ненасытного преступника, никто из осведомлённых о сиих каверзах не знал.
   А теперь позвольте представиться: старший следователь Петренко. И мне, очередному бедолаге, коих за время взлётов и падений матушки России было не счесть, поручили разобраться в этом деликатном вопросе. В наказание, конечно же, ибо в прошлом дельце я  немного намухливал в отчётах, вот и решили наверху, пусть отработает там, где решить задачу невозможно.
   Поныл, я поныл, пожаловался ночами жене, да принялся за дело. Сначала изучил показания потерпевших и редкостных свидетелей. Надо признать, Акакий Акакиевич за годы криминальной практики научился довольно искусно проворачивать свои гнусные нападения, порой даже сами потерпевшие не успевали его разглядеть, а наскакивал он на них, как правило, в безлюдных местах, сзади, ловким движением, схватив одёжу за воротник, вытряхивал содержимого владельца оной на улицу, и исчезал тут же вместе с изъятой вещицей в напряженных воздушных парах. Однако кто-то всё-таки успевал обернуться и увидеть мельком бледное сильно усатое лицо, почти как у самого Николая Васильевича, если бы какой нерадивый школьник пририсовал к его портрету в учебнике здоровенные усищи,  а также большую темную фигуру, супротив которой призрачного лома еще не изобрели. Уличные камеры показывали только странные выкрутасы самой жертвы, у которой непонятным образом исчезало одеяние, как будто бы это был очередной дикий ролик от нейросети. Однако кое-какие сведения из скудных показаний потерпевших мне удалось извлечь. Да, параллельно, я, конечно же, изучил саму повесть «Шинель», признаться, не помню, читал ли я её в школе, но если и читал, то промелькнула она незамеченной в силу возраста неспособного к восприятию подобных шедевров. Запомнился мне из юности ежико-туманистый мультфильм Норштейна, да старый фильм с тестостероновым Быковым, при этом, какой из Акакия Акакиевича Быков. Но от них было мало проку, скорее они даже мешали работе чистого воображения, незапятнанного чужими воображениями. Я даже добрался до первой редакции рукописи, которая была не столь трагична, и если бы она пошла в народ, может быть и не пришлось бы мировой легкой промышленности удовлетворять причуды обиженного системой персонажа. Кстати тот несостоявшийся Акакий с другой фамилией и куда более юмористический, так и томится в той рукописи, будучи невыпущенным на волю.
   Но возвращаемся к показаниям потерпевших. Иногда они даже упоминали зловещие слова, которые звучали у них  за спиной во время грабежа. Чаще всего это была каноническая гоголевская фраза, высеченная в воздухе целиком или урезанная: «А! так вот ты наконец! Наконец, я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, - отдавай же теперь свою!»
    Однако расплескав показания по временной шкале, я понял, что фигура призрачного Акакия Акакиевича неумолимо  мельчала во времени. Усы, в итоге, приближаясь к нашему дню, укоротились, почти исчезнув, личико стало малюсеньким и сморщенным, спасибо Норштейну, плешь обрела роль доминанты на голове, ножки и ручки стали маленькими, словом, измельчал гражданин Башмачкин до своего исконного состояния настолько, что за воротники ему дёргать приходилось, зависнув в воздухе, будто бы он был каким-нибудь  неудачливым амуром. Да и голос из трубного вернулся в тонкое состояние. Так что последние его грабежи не столько пугали жертв, сколько шокировали сверхъестественными манерами нападавшего.
   Появлялся Акакий Акакиевич в совершенно различных частях Петербурга. А мне нужно было его каким-то образом поймать за руку во время преступления, ибо задумал я один план действий на случай такой встречи. Пришлось просить нашего начальствующего генерала отдать свою старую шинель для благого дела, так чтобы на ловца и сам титулярный советник бежал. А в качестве ловца выступил ваш покорный слуга, старший следователь Петренко, забегая вперед, получивший вскоре звание подполковника.
   Так вечерами бродил я по зимнему Петербургу в генеральской шинели, стараясь выбирать безлюдные места, в надежде, что неугомонный персонаж клюнет на наживку. И за это время даже смог предотвратить несколько иных преступлений, таких как, например, драку между ксенофобами и иммигрантами. А еще случайно изловил одного маньяка, который уже настолько распоясался и обнаглел от безнаказанности, что открыто предлагал в мессенджере кого-нибудь порезать на кусочки за деньги в назначенном месте. Так бродил я по темным закоулкам и пустым паркам неделю, две, месяц, еще сколько-то; и жена уже засобиралась уходить от тоски и одиночества, как вдруг чудо случилось: Акакий Акакиевич собственной персоной повис позади меня в воздухе, изготовившись совершить привычное действо, протянув к моему воротнику свои маленькие ручонки, а увидел я его благодаря зеркальцу заднего вида от велосипеда, ловко прикрепленному к плечу шинели.
- А! так вот ты…- начал было он, но я перебил шинелегубника.
- Акакий Акакиевич, погодите. Сделать своё дело вы всегда успеете. Послушайте меня сначала, пожалуйста…
- Это, того, чего не того, эдак не так-то, вот такое уж точно никак неожиданно, чтобы этак-то, - стал он возмущаться, тем не менее, отдёрнув от воротника свою морщинистую ладошку.
- Я всё понимаю, - продолжил я. – Знаю вашу трагедию. Знаю, сколько копили на ту проклятущую шинель с кошкой, себя не жалея, отказывая себе в чае по вечерам, да не зажигая свечи, да одежду и подметки стараясь не изнашивать. И Петрович поработал на славу всего-то за двенадцать рублёв. А тут эти усатые-полосатые взяли и отняли счастие, прямо как у нас в девяностые, или того хуже, в двадцатые. А это срамное  значительное лицо, равнодушно отнёсшееся к вашей беде,  которому пинка под зад надобно было выдать при встрече, да помоями облить из окошка. Всю вашу трагедию понимаю. Но что ж вы так измельчали-то, Акакий Акакиевич? А помните, как жили еще до этой своей дурацкой страсти к шмотке. Помните, как любили переписывать бумаги ровным чистым почерком? Каждую буквочку, каждое словечко выводили, да с каким задором, с какой горячей преданностью, с каким наслаждением, и подсмеивались и подмигивали и помогали губами, так что в лице вашем можно было увидеть всякую букву, выводимую пером вашим, так сказать, цитируя классика.
- Этак как же было эдакое, помнится, помнится, - оживился Акакий Акакиевич.
- И никакая тряпка не владела прежде вами, и какой только дряни не прилипало к вам, всё без разницы было. Только буковки, только писать, даже дома, для себя, какие там сорок рублёв, да пусть даже шестьдесят, тьфу на них, разве в деньгах дело было. Писать вы любили, переписывать, слова выводить.
- Эдак как-то так, так-то было, это.
- Так что хватит вам дурью маяться. Что вы заладили, шинель, да шинель. Да, холодно, да морозы, но можно и в ватнике ходить, главное ведь – не это. Сколько уже шинелей извели, куда вам столько? Обида? Дак что обида, того значительного лица давно на свете нет уже, а вы всё обижаетесь. К тому же осознать он кое-что успел при жизни. Короче говоря, бросайте эти ваши глупые выходки и идите к нам в контору. Мы вам там столько бумаг найдем, что до ночи не управитесь. И не бойтесь цифрошизации, писать сможете пером, как раньше или на ручку перейдёте, а коли печатать понравится - так пожалуйста. Там в компьютере много шрифтов красивых. Идите к нам работать, мы вам кабинет выделим в подвальчике, испишитесь там всласть. Только кончайте этот свой бесконечный криминал.
- Этаково-то чудно дело этакое, я право, и не думал. Так вот как оно неожиданно…
   Акакий Акакиевич повис позади меня совсем беспомощно, ручки опустил, а личико задрал в небеса. А я всё ещё не решаясь поворачиваться к нему, опасаясь спугнуть, достал из кармана генеральской шинели листы бумаги скрученные в трубочку и протянул их призраку через плечо.
- Вот вам для начала. Показания эти надо бы скопировать, переписать то бишь. Сможете управиться до завтра? Дело срочное, знаете ли.
- Как же эдако как-то, того не управиться. Переписать того можно будет, - Акакий Акакиевич взял бумаги с некоторым содроганием в конечностях.
- Тогда жду вас завтра с проделанной работой, - далее я назвал адрес нашей правоохранительной конторы. – Залетайте в форточку на первом этаже прямо напротив льва. Там мой кабинет. Буду ждать вас к девяти утра, и прошу не опаздывать. Да, вот вам перо, чернила и  чистая бумага, – я достал все эти заранее приготовленные принадлежности из другого кармана и передал парящему мертвецу, уже слегка повернувшись к нему. Бедовый персонаж Гоголя испарился в воздухе, перед эти благодарственно поклонившись.
   А на следующее утро ровно в девять он прилетел в мой кабинет с переписанным каллиграфическим почерком этим самым рассказом. Ладно, шучу, там были какие-то старые показания, которые уже давно надо было выкинуть за ненадобностью.
   С тех пор появился у нас в подвале работничек. И ничего ему не нужно было кроме как переписывать и днем и ночью без конца. И вытягивал он губы в процессе написания, и лицом букву изображал с любовию неимоверной, и были у него фавориты среди знаков, в общем, всё как у Гоголя выходило, только теперь его никто не обижал. Правда, компьютер он так и не захотел осваивать,  но зато смирился с авторучкой, ибо чернил да перьев для него не напастись было. Он даже печатный текст мог копировать той своей авторучкой так, что не отличить было от оригинала.
   Криминальные свои занятия наш волонтёр прекратил окончательно, осознав их бесполезность, правда, так и не смог внятно объяснить, куда подевал тысячи шинелей, шуб, курток, пуховиков и прочих верхних одёжек. Он говорил о каком-то «эдаком лимбе для персонажей», где теперь они все модно приодеты благодаря ему, и можно встретить того же Робинзона Крузо, например, в куртке от Версаче, а Дона Кихота - в кожаном плаще.
   Так что теперь если у нас или наших коллег проблемы с копировальным аппаратом, а время не подгоняет, можно обращаться к Акакию Акакиевичу, всё благородственно скопирует в стольких экземплярах, сколько затребуете, и даже больше.