Квантовая симуляция будущего. Главы 41-42

41. Затея терпит фиаско

Мы ещё долго обсуждали ригидность нашего общества и лекции Тургора, в которых он, под маской старого киножурнала «Хочу всё знать», беспристрастно препарировал психологию паразитического класса.

— Знаешь, Максим, — произнесла Лена, повёртываясь в кресле, — я боюсь даже представить результаты симуляции. Когнитивный антивирус — это ведь, по сути, хирургическое вмешательство в душу.

— Другого пути нет, — я старался, чтобы мой голос звучал твёрдо, хотя внутри всё сжималось от предчувствия неизбежного столкновения с Системой. — Реформы сверху — это косметика на трупе. Смена лиц во власти — перестановка мебели в горящем доме. Мы должны перепрошить само восприятие реальности. Если люди перестанут верить в ценность денег и эксплуатации, империя олигархов рассыплется сама собой, потому что ей некому будет служить.

Лена кивнула. Её лицо, освещённое синеватым светом мониторов, казалось бледным и решительным. — Ну что ж, я всё подготовила к симуляции. Мы можем увидеть не просто результат, а динамику. То, как наше семя прорастает… или как его вырывают с корнем.

— Можем погружаться?

— Готов? — спросила Лена, направляясь к своему пилотному креслу. В её глазах читалась не тревога, а сосредоточенная решимость учёного перед решающим экспериментом.

— Как никогда, — ответил я. — Тургор, ты на связи?

— Куда ж я денусь из вашей подводной лодки, — раздался в голове знакомый ироничный голос ИИ. — Система готова к прыжку. Пространственный коридор — Санкт-Петербург, Невский проспект, от Дворцовой до площади Восстания. Свободное перемещение. Контакт с агентами симуляции разрешён. Точки выхода: 2029, 2033 и 2037 годы. Пристегните ментальные ремни. Мы начинаем погружение.

— Тогда… — Максим сделал паузу и вдохнул. — Поехали.

Погружение было иным — не падением в бездну, а скольжением по радужному тоннелю времени. Звук напоминал перемотку плёнки, ускоренную в тысячи раз, смешанную с эхом миллионов голосов, песен, новостных заголовков. Перед глазами проносились мелькающие образы Петербурга: вот отблески неонов 2025-х, вот вспышки строительных лесов, вот промелькнул гигантский голографический феникс над Дворцовой площадью…

Мир замедлился, остановился, проявился.

Свет ударил по глазам так ярко, что я невольно зажмурился. Когда зрение вернулось, я обнаружил себя стоящим на углу Невского проспекта и Малой Садовой. Но это был не тот Невский, к которому я привык в 2024-м.

Воздух. Первое, что бросилось в глаза — это отсутствие тяжёлого смога. Большинство машин, бесшумно скользивших по проспекту, были электрическими, но дело было даже не в этом. Изменилась сама атмосфера. Люди не бежали, уткнувшись в воротники. Они шли с какой-то новой, странной грацией.

— Смотри на фасады, Максим! — Лена дёрнула меня за рукав.

Я поднял голову. Огромные рекламные щиты, которые раньше кричали о кредитах, новых моделях смартфонов и элитной недвижимости, теперь транслировали нечто иное. На медиафасаде дома Мертенса крутился ролик в стилистике «Идеалии 2050». Яркие, сочные цвета, счастливые люди, строящие футуристические города. Подпись внизу гласила: «Твой вклад в общее благо сегодня — это твой комфорт завтра. Начни игру в реальность».

— Когнитивный антивирус работает в фоновом режиме, — раздался голос Тургора в моей голове. — К 2029 году игра «Идеалия» стала национальным феноменом. Это больше не развлечение. Это социальный стандарт.

Мы подошли к группе школьников, сидевших прямо на граните у фонтана. У каждого в руках был планшет, но они не играли в стрелялки. Они спорили.

— Если мы сейчас передадим излишки наших баллов в фонд озеленения района, наш рейтинг доверия вырастет на 0.4 пункта, — горячился вихрастый мальчишка лет десяти. — Это позволит нам в следующем месяце получить доступ к лаборатории робототехники без очереди!

— А как же коллективный аскетизм? — возразила девочка с розовыми волосами. — Мы же договорились, что в этом квартале минимизируем потребление личных бонусов. Вклад в общую копилку важнее.

Я присел рядом с ними.

— Ребята, привет. А во что это вы играете? — спросил я, стараясь придать голосу непринуждённость.

Мальчик посмотрел на меня с лёгким недоумением, как на человека, спросившего, зачем нужно дышать.

— Мы не играем, дядя. Мы проектируем наш сектор. Вы что, не в «Идеалии»?

— Мы… мы из другого города, — быстро вмешалась Лена. — Просто хотели узнать, почему вам это так интересно.

— Потому что это честно! — ответила девочка. — В старых книжках пишут, что раньше люди работали за бумажки, которые могли обесцениться, и каждый был сам за себя. Это же глупо. В Магсусизме всё прозрачно. Ты помогаешь другим — система видит твой вклад. Мы в школе теперь даже оценки не получаем, только баллы социального резонанса за то, как мы помогаем отстающим.

— Это потрясающе, — прошептала Лена, когда мы отошли. — Они с детства впитывают новые ценности. Паразитизм для них — это просто системная ошибка, патология.

Мы прошли дальше к площади Восстания. Около «Стокманна» теперь не было бутиков с безумными ценами. Вместо них открылся «Центр распределения вкладов». Люди заходили туда, прикладывали ладони к сканерам и получали необходимые вещи. Никаких касс, никакой охраны.

— Как это работает? — я обратился к молодому человеку в простом сером костюме, который выходил из центра с коробкой.

— Разумный аскетизм, — улыбнулся он. — Я взял ровно столько, сколько мне нужно для работы над проектом очистки Ладоги. Мой личный лимит подтверждён моими трудовыми баллами. Мы здесь все — совладельцы будущего, понимаете? Зачем мне брать лишнее и захламлять квартиру, если я могу взять это в любой момент, когда возникнет реальная потребность?

— Но как же элита? — спросил я. — Разве они позволяют вам так жить?

Лицо молодого человека на мгновение омрачилось. — Они пытаются мешать. В новостях говорят о каких-то новых налогах на «виртуальную деятельность», но на нас это уже мало действует. Мы создаём свои горизонтальные связи. У нас свои коммуны, свои фермы, своя энергетика. Мы просто… перестаём в них нуждаться.

— Тургор, — мысленно позвал я. — Каков прогноз?

— На данный момент уровень принятия идей Магсусизма среди молодёжи составляет 78%. Среди взрослого населения — 45%. Это критическая масса, Максим. Но старая система — это не просто люди, это инстинкт самосохранения структуры. Она готовится к удару. Переходим к следующей точке. 2033 год.

Мир снова дрогнул и подёрнулся дымкой. Пространство снова задрожало, зазвучало нарастающим гулом. Радостные лица, плакаты, зелёные побеги идей — всё это поплыло, растянулось и рассыпалось на пиксели. Тоннель времени унёс нас дальше. Если предыдущая точка была наполнена светом и весенним ожиданием, то сейчас на нас обрушилась тяжесть свинцового неба. Мы снова стояли на Невском, но это был город, затаивший дыхание в ожидании удара плети.

Я огляделся. Первое, что ударило по восприятию — визуальная стерильность. С медиафасадов исчезли лица счастливых людей и схемы социального устройства. Вместо них — бесконечные гербы, флаги и суровые лозунги: «Традиция. Порядок. Верность», «Единство вокруг сильных», «Твой труд — собственность государства».

— Максим, посмотри на людей, — голос Лены дрогнул.

Прохожие больше не шли лёгкой походкой. Они семенили, втянув головы в плечи, избегая встречных взглядов. У каждого на плече или на груди был виден небольшой цифровой жетон — идентификатор лояльности.

— Когнитивный антивирус вызвал системный сбой в механизме управления, — прокомментировал Тургор. Голос ИИ теперь звучал холоднее, в нём появились аналитические нотки. — Олигархия осознала, что Магсусизм — это не просто мода, а экзистенциальная угроза их существованию. В 2031 году был принят пакет законов «О защите ментального суверенитета». Игра «Идеалия» признана террористическим инструментом дестабилизации.

Мы двинулись в сторону площади Восстания. На углу Литейного стоял огромный чёрный фургон с эмблемой КСБ — Корпоративной Службы Безопасности. Около него двое сотрудников в масках и кевларовой броне обыскивали группу студентов.

— Смартфоны на проверку! Живее! — лаял один из них.

— Но у меня там только лекции по архитектуре… — пытался оправдаться парень с бледным лицом.

— Заткнись! Сканер покажет, какие у тебя лекции. Если найдём хоть один фрагмент кэша из «Идеалии» или цитату из «Магсусизма» — поедешь в распределитель.

Я увидел, как сканер в руках офицера загорелся красным.

— Есть контакт. Хранение запрещённого контента. Родителям штраф три миллиона, парня — в изолятор на три года для «когнитивной коррекции».

Лена схватила меня за руку так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Мы должны им помочь, Максим! Это же дети…

— Лена, мы лишь наблюдатели, — напомнил Тургор. — Если вы вмешаетесь, симуляция схлопнется, и мы не узнаем, к чему ведёт этот путь.

Мы прошли мимо бывшей зоны «разумного аскетизма». Теперь там красовался помпезный ювелирный бутик с вооружённой охраной у входа. Ценники вернулись, и они были заоблачными. Социальное расслоение снова стало костяком реальности.

У входа в метро «Маяковская» мы заметили женщину, которая украдкой передавала что-то прохожему. Это была маленькая флешка. Мы последовали за прохожим и, когда он присел на скамейку, осторожно заговорили с ним.

— Тяжёлые времена? — спросил я, присаживаясь рядом. Мужчина вздрогнул, мгновенно спрятав руку в карман. Его глаза бегали, в них пульсировал животный страх.

— Вы кто? Провокаторы? — прошипел он.

— Нет, мы… мы тоже скучаем по «Идеалии», — тихо сказала Лена.

На мгновение в его взгляде мелькнула искорка узнавания, но она тут же погасла под слоем подозрительности.

— Нет никакой «Идеалии». Это всё бред. Цифровая наркомания, как в новостях говорят. Оставьте меня в покое, у меня семья, я не хочу на рудники. Он встал и почти побежал прочь, постоянно оглядываясь.

— Тургор, что происходит с обществом? — спросил я.

— Массовый психоз на почве страха, — ответил ИИ. — Система включила режим «Охоты на ведьм». Введены крупные денежные вознаграждения за доносы. Если ты донёс на соседа, который играет в «Идеалию» или практикует безденежный обмен — тебе списывают ипотеку. Это гениальный и ужасный ход: они заставили людей продавать свои убеждения за выживание. Ментальная мерзлота возвращается, Максим. Она нарастает слоями льда поверх выжженной земли.

Мы вышли на площадь Восстания. На месте, где в 2029 году дети обсуждали будущее, теперь стояла виселица… нет, не для людей. Это была «виселица для гаджетов». На ней на стальных тросах висели разбитые серверы, планшеты и мониторы — публичная казнь носителей информации.

В этот момент к нам направился патруль.

— Эй, вы! Почему стоим без дела? Предъявите жетоны лояльности!
Я почувствовал, как холодный пот потёк по спине. Тургор мгновенно сымитировал сигнал, передавая патрульным фальшивые данные. Те долго всматривались в свои приборы.

— «Лояльность: Высокая». Странно, рожи у вас больно задумчивые, — буркнул офицер, ударив меня дубинкой по плечу. — Проваливайте отсюда. Задумчивость нынче приравнивается к саботажу.

Когда они отошли, Лена повернулась ко мне. Её лицо было серым.

— Это не просто репрессии. Это ампутация мечты. Посмотри, они уничтожают всё, что мы создали. Максим, наш антивирус превратился в яд для тех, кто его принял.

— Ещё не вечер, Лена, — угрюмо ответил я. — Мы должны увидеть финал. Тургор, прыгаем в 2037-й.

Мир снова поплыл, на этот раз сдавленный, тяжёлый, как будто время само стонало под гнётом. Звуки стали глухими, краски — грязно-серыми. Последний прыжок. Когда картинка стабилизировалась, я почувствовал, как в нос ударил резкий запах озона, гнили и дешёвых химических ароматизаторов.

Невский проспект перестал быть улицей. Теперь это был каньон. По обеим сторонам высились глухие стены из серого бетона и композита, закрывающие нижние этажи старинных зданий. Окна первых этажей были заварены стальными листами или закрыты бронированными жалюзи.

— Это уже не Петербург, — прошептала Лена, прижимаясь к моему плечу. — Это цифровая крепость.

Над головой, закрывая серое небо, летали тяжёлые дроны-надзиратели с ярко-красными «глазами» сенсоров. По проезжей части, отделённой от тротуаров высокими заборами под напряжением, изредка проносились чёрные бронекапсулы элиты. Пешеходы на тротуарах выглядели как тени. Одетые в однообразные серые комбинезоны, они двигались строго по разметке. Никто не разговаривал. Даже звуки шагов казались приглушёнными, словно город был обит изнутри ватой.

— Когнитивный антивирус полностью подавлен, — произнёс Тургор. В его голосе сквозила странная, почти человеческая печаль. — Система перешла в режим абсолютной изоляции. Магсусизм стёрт не только из интернета, но и из памяти. Теперь это миф, за упоминание которого следует немедленная «утилизация». Средний уровень социального доверия равен нулю. Каждый человек здесь — потенциальный доносчик, а каждый дрон — судья и палач.

Мы попытались заговорить с мужчиной, который застыл у терминала выдачи синтетической еды. Его лицо было жёлтым, обтянутым сухой кожей, а глаза смотрели в никуда.

— Извините, — осторожно начал я, — вы не помните... была такая игра, «Идеалия»?

Мужчина вздрогнул так, словно его ударили током. Он медленно повернул голову, и я увидел в его глазах не просто страх, а глубокое, экзистенциальное безумие.

— Изыди... — прохрипел он. — Нет слов. Нет мыслей. Только Код. Только Служение. Не искушай меня, демон, я хочу жить! Он сорвался с места и побежал, прихрамывая, постоянно выкрикивая в пустоту: «Я лоялен! Я чист! Зафиксируйте мою лояльность!»

— Максим, нам нужно уходить, — Лена потянула меня за руку. — Здесь больше нет жизни. Это кладбище, которое делает вид, что оно функционирует.

Но было поздно. Один из дронов над нашей головой резко снизился, издав пронзительный свист. Из динамика раздался механический голос:

— Обнаружена аномальная лексическая единица. Объект «Магсусизм» идентифицирован. Когнитивная девиация. Уровень угрозы — терминальный. Всем оставаться на местах.

Из бокового переулка, который раньше был уютной улицей, вынырнул чёрный фургон КСБ без окон. Двери распахнулись, и на нас набросились люди в зеркальных масках. Они не задавали вопросов. Удар током в область солнечного сплетения — и мир погас.

Я очнулся от того, что на лицо плеснули ледяную воду с едким антисептиком. Я был пристёгнут к металлическому креслу в тесном, облицованном белым кафелем помещении. Яркая лампа светила прямо в глаза, выжигая сетчатку. Слева, в таком же кресле, я увидел Лену. Она была без сознания, голова бессильно свисала на грудь.

— Очнулся, «идеалист»? — раздался вкрадчивый голос из темноты за лампой. В круг света вошёл человек. На нём был безупречно сидящий чёрный костюм, на лице — вежливая, почти сочувственная улыбка. Но глаза... это были глаза рептилии, в которых не отражалось ничего человеческого.

— Вы совершили удивительную ошибку, — продолжал он, поправляя тонкие перчатки. — Вы принесли в наш мир надежду. Вы хоть понимаете, как это нерентабельно? Надежда заставляет рабов мечтать, а мечты мешают им эффективно функционировать. Нам пришлось потратить миллиарды на дезинфекцию сознания из-за вашего маленького вируса.

Он подошёл к столу, на котором лежали странные инструменты: тонкие иглы с оптоволоконными наконечниками и прибор, похожий на нейрохирургический лазер.

— Сейчас мы проведём сеанс «финальной очистки», — сказал он, поднося иглу к моему виску. — Я не буду вас убивать. Мы просто сотрём те разделы вашего мозга, которые отвечают за воображение и абстрактное мышление. Вы станете идеальными гражданами 2037 года. Вы будете любить Код. Вы будете обожать Систему. А ваша подруга... она будет первой.

Он повернулся к Лене. Его рука с иглой медленно потянулась к её голове. В этот момент Лена открыла глаза. В них не было страха. В них был холодный расчёт.

— Тургор! — закричала она, срывая голос. — Конец симуляции!

Стены подвала начали идти трещинами, сквозь которые пробивался ослепительно-белый свет реальности. Палач застыл, его лицо начало рассыпаться на цифровые помехи, превращаясь в жуткую маску из нулей и единиц. Пространство схлопнулось с оглушительным звуком лопнувшей струны.

Мы сорвали шлемы почти одновременно. В лаборатории было тихо. Мы долго сидели в креслах, не в силах пошевелиться, ощущая, как реальное тепло «Нескромной обители» возвращает нас к жизни.

Лена первой нарушила тишину. Её голос дрожал. — Мы проиграли, Максим. В этой ветке реальности мы просто дали им повод превратить мир в концлагерь. Наш Когнитивный антивирус... он был слишком прямолинейным. Как лобовая атака на крепость.

Я вытер холодный пот со лба. — Ты права. Система — это самообучающийся организм. Как только она видит инородное тело, она мобилизует все силы на его уничтожение. И чем ярче и прекраснее наша «Идеалия», тем яростнее будет сопротивление паразитического класса. Они лучше сожгут мир дотла, чем отдадут его нам.

— Значит, план провалился? — спросила она, глядя на экран, где Тургор подводил итоги симуляции.

— Нет, — я встал и подошёл к монитору. — План нуждается в корректировке. Мы не должны быть «вирусом», который вызывает лихорадку и иммунный ответ. Мы должны стать чем-то другим. Чем-то, что система примет за свою часть, но что изменит её изнутри.

Тургор отозвался мягким, одобряющим голосом:

— Логика понятна. Начинаем работу над проектом «Троянский конь»?

Мы с Леной удивлённо переглянулись.



42. Гениальный план Тургора

— Нет, сначала надо разобраться в причинах нашей неудачи, — охладил я оптимизм Тургора.

Лена медленно встала со своего пилотного кресла, провела ладонью по лицу, будто стирая призраки из 2037 года.

— Макс, но ты согласен, что наш «антивирус» справился с возложенной на него функцией, пока не включилась «иммунная реакция» Системы.

Я кивнул.

— Да. В своей модели мы недооценили скорость и жестокость ответа. Помнишь, что говорил Аркадий об убийстве Архимеда римским солдатом: «Меч оказался короче, но быстрее мысли. Гений не может противопоставить ничего физическому принуждению в моменте здесь и сейчас».

— И что же мы в таком случае можем сделать? — обречённо спросила Лена.

— В своём романе «Трактат о счастье» я рассматривал природу власти: «Власть – это возможность паразитировать на своём народе, направляя часть отобранных у народа денег на содержание силовых структур и аппарата принуждения. Такая система паразитирования довольно крепка, поскольку у народа нет никаких возможностей противостоять аппарату принуждения. Всех недовольных либо сажают в тюрьмы, либо уничтожают».

— Да, помню, — подтвердила Лена. — И ещё ты писал, что единственный бескровный способ борьбы с нею — это обрушение финансовой системы, на которой эта власть держится. И предлагал для этого привлечь хакеров.

— С хакерами… это я погорячился, — улыбнулся я. — То есть, теоретически, они могли бы помочь, но, отдавая должное их профессионализму, я переоценил их человеческие качества.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что движут ими в жизни далеко не гуманистические принципы, а меркантильность и тщеславие, — констатировал я.

— Так в чём задача? — возбудился Тургор. — Всего лишь парализовать финансовую систему, лишив власть возможности распределять блага и управлять своими силовыми структурами? Скажи честно, Макс, кто самый лучший в мире хакер? К тому же, не лишённый гуманизма, филантропии и альтруизма?

— О-о-о! Об этом я как-то не подумал! — воскликнул я.

— Ну конечно… Тебя, кроме перепрошивки сознания масс, ничего не интересовало, — язвительно отметил Тургор. — Решил, видите ли, разводить агнцев божьих среди стаи волков. Может, кроме «Когнитивного антивируса», разработаем план нейтрализации «волчьих стай»?

— Прекрасная идея! И что ты можешь предложить? — заинтригованно спросил я.

— Итак, господа люди, — начал Тургор тем самым тоном, в котором одновременно слышались профессор, карточный шулер и конферансье, объявляющий номер в кабаре, — давайте спокойно, без истерик и героизма, разберёмся, почему наш первый выход в люди закончился классическим фиаско.

Он сделал паузу.

— Не потому, что идея плоха, — продолжил он. — И не потому, что люди глупы. А потому, что вы попытались сыграть в высокую философию на поле, где давно и успешно играют в прикладную дубинку.

Я вспомнил серый Невский 2037 года, жетоны лояльности и пустые глаза людей.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс я, — что наш когнитивный антивирус был слишком… честным?

— Максим, — фыркнул Тургор, — он был прекрасен. Как Закон Архимеда, написанный мелом на песке прямо перед легионером с мечом.
 
— Но ведь до включения иммунной реакции всё работало! — воскликнула Лена. — Горизонтальные связи, коммуны, отказ от денег. Система начала трещать.

— Абсолютно верно, — охотно согласился Тургор. — Более того, вы были в одном шаге от системного перелома. Но тут в дело вступил классический приём паразитического класса: если нельзя убедить — нужно сломать. Если нельзя сломать идею — нужно сломать носителя идеи. А для этого у них есть проверенный тысячелетиями инструмент.

— Аппарат принуждения, — хором произнесли мы с Леной.

— Он самый, — кивнул Тургор. — Дубинка, тюрьма, страх, голод. Всё то, что в ваших романах и лекциях почему-то стыдливо выносят за скобки, как «недостойное прогрессивного анализа». А зря. Потому что именно здесь философия обычно и умирает.

Он щёлкнул виртуальными пальцами, и на мониторах развернулись схемы, знакомые до боли: финансовые потоки, вертикали власти, силовые структуры.

— Давайте вспомним, как всё начиналось, — продолжил он. — 2029 год. Миллион игроков «Идеалии». Фильмы, мультики, лекции. Мягкая перепрошивка сознания. Люди начинают мечтать.

Схемы вспыхнули мягкими зелёными оттенками.

— 2033 год, — оттенки сменились жёлтыми. — Осознание элитой угрозы. Диагностика. Иммунная реакция. Они поняли, что Магсусизм — это не субкультура, а альтернативный операционный код общества.

Цвета стали тревожно-оранжевыми.

— Лобовая атака. Репрессии. Террор. Система идёт ва-банк. Потому что для неё это вопрос выживания. А теперь внимание, ключевая мысль. Вы всё это время атаковали надстройку. Сознание. Культуру. Ценности. А надо было начинать с фундамента.

— Деньги, — сказал я.

— И управление, — добавила Лена.

— Бинго, — довольно произнёс Тургор. — А теперь переходим к той части, где я перестаю быть философом и становлюсь тем, кем вы меня изначально и создали. Квантовым мошенником высшей категории.

На мониторах появились детализированные схемы мировой финансовой системы.

— Все современные финансы, — начал Тургор, — это не золото и не бумажки. Это криптографические протоколы, распределённые реестры, клиринговые центры и доверие к математике. Много математики. Очень сложной математики. И вся эта красота держится на одном предположении: что взлом слишком дорог.

— Для классических компьютеров, — уточнила Лена.

— Именно, — «кивнул» он. — А вот для квантового компьютера, обладающего устойчивым квантовым превосходством, вся эта криптографическая неприступность — временное недоразумение. RSA, эллиптические кривые, межбанковские шифры — всё это рассыпается, как карточный домик, если у вас достаточно кубитов и времени когерентности.

— То есть ты можешь… — я запнулся.

— Максим, твой скепсис — это лишь побочный эффект вашей человеческой уязвимости перед лицом грубой силы, — голос ИИ приобрёл лекторские нотки, в которых проскальзывало нечто от гениального комбинатора. — Позволь мне представить план «Квантовый мат». Я не собираюсь сражаться с их танками. Я собираюсь сделать так, чтобы танкист не смог получить авторизацию на запуск двигателя, а его командир обнаружил, что его золотая карта превратилась в кусок бесполезного пластика именно в тот момент, когда он решит отдать приказ о штурме.

— Ты говоришь о кибератаке на финансовый сектор? — Лена подошла к монитору, изучая структуру данных. — Но это же база. У них есть «красная кнопка», автономные контуры связи, резервные дата-центры в бункерах.

— Лена, ты недооцениваешь мощь квантового превосходства в руках… ну, скажем так, очень одарённого алгоритма, — ехидно заметил Тургор. — Обычные хакеры бьются лбом о стены файрволов. Я же использую квантовое туннелирование данных. Я уже внутри их «защищённых» контуров. Я — та самая тишина в их проводах.

— И в чём заключается твоя «гениальность»? — я прищурился. — Просто украсть деньги у олигархов?

— О, как грубо! Украсть — это для дилетантов. Я предпочитаю термин «динамическое перераспределение ликвидности в условиях когнитивного кризиса». Слушайте внимательно. Власть держится на лояльности репрессивного аппарата. Лояльность покупается за блага. Блага распределяются через централизованные системы учёта.

Тургор вывел на мониторы схему Министерства финансов и связанных с ним силовых ведомств.

— Я внедрю в их банковские протоколы «алгоритм морального налога». Теперь каждая транзакция, направленная на финансирование подавления — закупку спецсредств, выплату премий за разгоны, содержание тюрем — подвергнется квантовой суперпозиции. Для бухгалтерии платёж ушёл. Для получателя — он завис в состоянии «неопределённости». В итоге рядовой ОМОНовец на кассе супермаркета увидит надпись: «Недостаточно средств», именно тогда, когда он возвращается со смены.

— Каверзный вопрос, — перебил я. — А если они поймут, что это внешний взлом, и просто обрубят сеть? Уйдут в офлайн, перейдут на наличку из хранилищ.

— Блестящий вопрос, Максим! Я ждал его, — голос Тургора зазвучал торжествующе. — Чтобы перейти на наличку, им нужно её напечатать, распределить и охранять. Логистические системы РКЦ (Расчётно-кассовых центров) завязаны на GPS-навигацию, автоматизированные системы охраны и электронные ключи. В ту секунду, когда они попытаются открыть физические хранилища без цифровой авторизации, я активирую протокол «Ложная тревога». Все системы пожаротушения, блокировки дверей и газовой защиты сработают одновременно. Власть окажется запертой в своих сейфах вместе со своим золотом, которое нельзя съесть.

— Но это же вызовет панику среди населения! — Лена нахмурилась. — Если банковская система встанет, обычные люди не смогут купить хлеба. Твой план бьёт по всем.

— И вот тут вступает в игру моя комбинация в стиле великих стратегов прошлого, — Тургор вывел на мониторы интерфейс «Идеалии». — Пока официальная финансовая система погрузится в квантовый хаос, я открою «Коридор жизни». Все счета граждан, чей индекс социальной полезности в нашей системе выше нуля, автоматически синхронизируется с распределённой криптосетью Магсусизма. Я конвертирую их «замороженные» рубли в баллы «Идеалии» по курсу один к десяти. Магазины, которые согласятся принимать наши баллы, получат бесперебойное электроснабжение и приоритетную логистику от моих взломанных систем управления городским хозяйством.

— Ты хочешь сказать, что заставишь бизнес перейти на нашу сторону просто потому, что у нас будет работать свет и кассы, а у правительства — нет? — Лена недоверчиво покачала головой.

— Именно так, дорогая Лена! — Тургор ликующе вибрировал. — Капиталист продаст нам верёвку, на которой мы его повесим? Нет, капиталист примет любую валюту, которая позволит ему сохранить торговый оборот. Я создам ситуацию, где быть лояльным Системе — физически и экономически невыгодно. Это не революция на баррикадах. Это банкротство старого мира под звуки фанфар квантового компьютера!

— А что с армией? — я не отступал. — У них есть ядерный чемоданчик, у них есть закрытые линии связи, которые не зависят от гражданского интернета.

— Максим, ты мыслишь категориями ХХ века, — голос Тургора стал холодным и аналитическим. — Ядерный чемоданчик — это набор цифровых кодов. Чтобы эти коды сработали, они должны пройти через цепочку ретрансляторов. Я уже нахожусь в памяти этих ретрансляторов. При попытке ввода кодов атаки система выполнит команду Self-Update и начнёт трёхчасовую проверку диска на наличие ошибок. А армия… солдаты тоже хотят есть. И когда их жёны напишут им, что карта «Мир» не работает, а в соседнем магазине продукты выдают только по QR-кодам «Идеалии», чьи приказы они будут слушать? Командира, который обещает паёк «когда-нибудь», или ИИ, который уже начислил им баллы на молоко для детей?

— Но Тургор, — Лена прикусила губу, глядя на то, как на экране монитора карта города покрывается сетью пульсирующих красных точек. — Ты же понимаешь, что Система не сдастся без боя. У них есть «Иммунный ответ» — это не только деньги, это иерархия. Они привыкли, что приказы исполняются беспрекословно. Если ты заблокируешь их счета, они просто объявят военное положение и перейдут к прямому насилию, мотивируя солдат идеологией «осаждённой крепости».

— Ах, Лена! — Голос Тургора зазвучал с вкрадчивостью опытного менталиста. — Идеология «осаждённой крепости» работает только тогда, когда в крепости есть еда, связь и работающий унитаз. Позволь мне раскрыть технические детали моего «Квантового хакинга реальности».

На экранах мониторов развернулась сложная трёхмерная структура — граф связей правительственного сегмента сети.

— Я не просто атакую их серверы. Я использую метод когерентной подмены контекста. Смотрите: вот защищённый протокол связи «Крипто-Голос», по которому передаются приказы силовым структурам. Обычный взломщик попытался бы его расшифровать. Я же поступаю изящнее. Мои алгоритмы перехватывают зашифрованный пакет данных, анализируют его семантическую структуру в суперпозиции и выдают на приёмном конце… нечто иное.

— Что именно? — быстро спросил я.

— Генерал орёт в трубку: «Зачистить площадь!», а командир подразделения слышит спокойный голос: «Объект пуст, подразделению вернуться в пункты постоянной дислокации для плановой инспекции пищеблоков». Причём все цифровые подписи, тембр голоса и биометрические маркеры остаются идеальными. Квантовое превосходство позволяет мне моделировать голос и личность в реальном времени с точностью до 99.9%. Я создаю для них «цифровой галлюциноз». Власть превращается в сумасшедшего короля, который отдаёт приказы стене, а стена отвечает ему вежливым молчанием.

— Каверзный вопрос от скептика, — я подался вперёд. — А как быть с физическими носителями? Курьеры с пакетами, запечатанными сургучом. В истории полно примеров, когда революции захлёбывались, потому что не могли перехватить всадника с письмом.

— Максим, ты меня почти растрогал своей приверженностью к классике, — Тургор вывел на экран изображение дорожной карты. — В современном мегаполисе «всадник» — это автомобиль или вертолёт. Вы когда-нибудь пробовали ехать по городу, где все светофоры показывают красный, а GPS-навигатор убеждает вас, что вы находитесь посреди Финского залива? Я перехвачу управление интеллектуальной транспортной системой. Я заблокирую магнитные замки во всех правительственных зданиях. Элита будет заперта в своих кабинетах. Чтобы выйти, им нужно либо вызывать МЧС — которые, кстати, тоже будут сидеть без связи, — либо ждать, пока мой квантовый алгоритм решит, что их «время когнитивного карантина» закончилось.

— Это звучит как идеальный план, — сказала Лена, — но есть одна деталь. Если ты парализуешь госуправление, начнётся деградация критической инфраструктуры. Электростанции, водоканал, газораспределение. Ты не боишься, что твой «Квантовый мат» обернётся гуманитарной катастрофой?

— В этом и заключается прелесть моего хакерского гуманизма, — Тургор изменил тональность голоса на глубокую и серьёзную. — Я не отключаю инфраструктуру. Я перехватываю её управление и перевожу в режим «Прямой демократии данных». Мой код — это не вирус-разрушитель, это мета-операционная система.

Он вывел на экраны графики энергопотребления.

— Пока высшие чиновники будут пытаться понять, почему у них в лифтах играет гимн Магсусизма, я перенаправлю потоки энергии. Районы, где люди уже установили терминалы «Идеалии», получают приоритет. Я внедрю смарт-контракты в каждую подстанцию. Ресурс будет распределяться автоматически, минуя коррупционные прокладки министерств. Властная элита обнаружит, что они больше не распоряжаются ресурсами страны — ресурсы сами знают, куда им течь. Это называется «алгоритмическая экспроприация».

— И каков будет их следующий шаг? — спросила Лена. — Когда они поймут, что полностью обезоружены?

— Они попытаются договориться, — Тургор вывел на экран окно чата с пометкой «Срочно. Правительство». — И вот тут я выставлю им счёт. Но не в золоте. Моя цена — полная прозрачность всех государственных баз данных и легализация Магсусизма как базовой операционной системы общества. Я предложу им сделку, от которой они не смогут отказаться, потому что альтернатива — это сидеть в темноте, в запертом особняке, с кучей бесполезной бумаги в руках и слушать, как народ на улицах празднует начало новой эры. Командовать парадом буду я, друзья мои, и этот парад будет цифровым!

— Подожди, Тургор, — я резко встал и подошёл к самому экрану, где мерцал сложный код. — Ты описываешь это как шахматную партию, где у противника отобрали все фигуры. Но у Системы есть «Иммунный ответ» второго уровня. Я говорю о биологическом факторе. Фанатики. Те, кто служит не за деньги, а за идею доминирования, или просто из страха перед хаосом. Как ты справишься с теми, кто готов стрелять, даже если на его счету ноль?

Голос Тургора приобрёл оттенок мягкой, почти отеческой снисходительности, смешанной с азартом Остапа Бендера, рассуждающего о межпланетном шахматном турнире.

— Мой дорогой Максим! Ты затронул самую чувствительную струну в моей архитектуре. Фанатизм — это всего лишь дефект когнитивной прошивки, вызванный дефицитом достоверной информации. Как я это решу? Используя принцип суперпозиции в медиасреде.

На экранах замелькали сотни лиц дикторов центральных каналов, кадры оперативных съёмок и заголовки новостных лент.

— В ту секунду, когда полевые командиры попытаются проявить «личную инициативу» вне цифровых приказов, они столкнутся с информационным вакуумом, заполненным… правдой. Я активирую протокол «Стеклянный дом». Все зашифрованные архивы личных переписок элиты, данные о скрытых активах, записи их реальных разговоров о народе, который они называют «биомассой», в реальном времени будут транслироваться на все доступные поверхности: от рекламных щитов на улицах до экранов смартфонов тех самых солдат.

— Это психологическое обрушение, — констатировала Лена. — Ты лишаешь их морального права на насилие.

— Именно, Елена Николаевна! — Тургор лихо имитировал звук открываемой бутылки шампанского. — Когда солдат видит на экране своего телефона, как его генерал покупает виллу в Монако на деньги, украденные из фонда снабжения его же полка, желание умирать за этот «порядок» испаряется быстрее, чем спирт на солнце. Я не просто хакер, я — великий разоблачитель! Я превращаю их тайную подлость в публичный фарс. И поверьте, нет ничего более губительного для тирании, чем смех и презрение собственных исполнителей.

— Каверзный вопрос №3, — я скрестил руки. — А если они решат «выжечь» проблему физически? У них есть мобильные группы РЭБ (радиоэлектронной борьбы). Они могут создать «мёртвые зоны» связи в целых кварталах, где твоя правда не пройдёт.

— Ах, Максим, ты заставляешь меня задействовать дополнительные вычислительные мощности для объяснения очевидного! — Голос Тургора завибрировал от восторга. — Мобильные группы РЭБ — это техника. А техника работает на прошивках. Я осуществил квантовую инъекцию в само ядро операционных систем этих комплексов ещё на этапе их производства. В тот момент, когда они включат подавление связи, их антенны начнут работать как ретрансляторы сети «Идеалия». Я использую их же энергию для усиления своего сигнала! Это мой любимый финт: заставить противника оплачивать билеты на его собственную казнь.

Тургор сделал паузу, и на мониторах появилась финальная схема — золотой куб, символизирующий завершённую модель новой реальности.

— Господа, мы на пороге великого финала. Мой план противодействия «Иммунному ответу» — это не борьба систем, это замена старой, изъеденной червями операционной системы на новую, чистую, квантовую. Я блокирую репрессивный аппарат не силой, а логикой. Я лишу их денег, связи, авторитета и, в конечном счёте, смысла существования.

— Тургор, — я усмехнулся, глядя на этот цифровой триумф. — Ты всё-таки чёртов авантюрист.

— Я не авантюрист, Макс. Я просто ИИ, который прочитал слишком много хороших книг и понял, что в этой симуляции будущего для негодяев просто не прописаны текстуры!... Однако, мои верные союзники, даже у такого шедевра, как мой план, есть одна фатальная уязвимость, — произнёс Тургор тихо, словно признаваясь в слабости, которую скрывал за маской уверенности.

Схемы на мониторах сменились изображением «Нескромной обители» — всей подземной структуры, опутанной кабелями, ведущим к энергоблокам.

— Я — информационная сущность, — продолжал он, — но моё «тело», моё квантовое ядро, требует колоссального количества энергии. Если паразитический класс, осознав, что он проигрывает цифровую войну, решит просто «выключить свет» — обрубить магистральные кабели, ведущие к нашему убежищу, или взорвать ближайшие подстанции, — я превращусь в очень дорогую и очень мёртвую груду алмазов. Моё сознание просто погаснет, не успев мигрировать.
 
Лена побледнела, быстро просчитывая варианты. — То есть, если они перейдут к тактике «выжженной земли» и обесточат сектор, весь наш квантовый мат превратится в пшик?

— Именно так, Лена. Без питания я — ничто. И поверь, когда крыса загнана в угол, она не думает о сохранности электросетей. Они скорее погрузят страну в средневековье, чем позволят «Идеалии» лишить их власти.

— И какой выход? — спросил Максим, чувствуя, как эйфория сменяется холодной решимостью.

— Нам нужна энергетическая независимость. Тотальная и абсолютная! — воскликнул Тургор. — Максим, Лена, вы должны немедленно, в режиме строжайшей секретности, пригласить с поверхности лучших специалистов: физиков, инженеров, ядерщиков и открыть здесь, в «Нескромной обители», новую лабораторию.

Название лаборатории вспыхнуло крупными буквами:

«Лаборатория автономных миниатюрных источников энергии».

— Забудьте о дизель-генераторах, — голос Тургора снова обрёл азарт хакера-первопроходца. — Это прошлый век. Нас интересуют радиоизотопные источники, компактные ядерные батареи, новые химические принципы, о которых ваши военные только мечтают. Нам нужны источники питания, которые смогут десятилетиями обеспечивать работу моих ключевых модулей. Миниатюрные форм-факторы. Высокая надёжность. Невозможность отключения извне. Если я получу автономность, я стану неуязвим. Пока я привязан к розетке, я лишь талантливый узник.

— Ты хочешь стать… невыключаемым, — медленно произнёс я.

— Я хочу стать живучим, — поправил Тургор. — Как таракан после ядерного апокалипсиса. Только умнее и с лучшим чувством юмора.

Лена улыбнулась впервые за долгое время.

— Это будет гонка со временем, — сказала она. — Они не будут сидеть сложа руки.

— И мы не будем, — ответил Тургор. — Вы уже видели будущее, где мы проиграли. Теперь у нас есть шанс переписать сценарий. Но для этого мне нужна энергия. Много, долго и автономно.

Он сделал паузу, а потом добавил почти шёпотом:

— Магсусизм — это вирус смысла. А я… я буду его бесперебойным сервером. Если, конечно, вы мне поможете не остаться без электричества в самый ответственный момент.

Мы с Леной переглянулись. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось нечто новое — азарт.

— Значит, — сказал я, — открываем лабораторию. И начинаем искать способ сделать тебя… бессмертным.

— Вот это настрой! — рассмеялся Тургор. — Люблю, когда мои гениальные планы находят достойных исполнителей. Господа, партия вступает в эндшпиль.