Женщина без отражения

   Глава 1. Убийство. Отражение в зеркале.
   
За спиной Ларея раздавались голоса:
– Фу, вонь то какая… Не дом , а  отхожее место? А что  случилось то?..
– Прикуси язык, балаболка… – оборвал кто то назойливых любопытных.
Ларей насторожился.
– Иди сюда, – раздался голос следователя.
Он зашел в квартиру и стал рядом  на кухне, где проходил предварительный допрос и  составление протокол .
– Вы знали потерпевшую?
Закурил , пожав плечами. Подняв глаза на Ларея, следователь сказал:
– Там она…
– Так я  посмотрю? – спросил Ларей.
– Я думал , все уже видели…
– Прошу, дайте мне  пять минут.
Ларей исступленно смотрел в лицо убитой женщины. Криминалист, склонившийся над телом, поднял на него взгляд.
То, что предстало перед глазами, вызвало у него нервный озноб.
      Запах смерти, густой и тошнотворный, прочно обосновался в комнате, въедаясь в затхлый воздух старого дома. Участковый Ларей, стараясь не дышать, прижимал нос к рукаву выцветшей куртки. Вместе со слесарем из ЖЭКа взломавшим запертую дверь квартиры, здесь находилось еще несколько понятых, с лицами, словно  их окунули, в омут смрада. Распахнув окна настежь, они надеялись хоть немного разогнать эту удушающую завесу. Из кухни, где продолжался предварительный  опрос, доносились приглушенные голоса и вежливый звон посуды. Наливали  воду , тем , кому становилось нестерпимо плохо.
Следователь сидел у кухонного окна, соседка вызвавшая милицию, стояла  рядом, прислонившись к стене. На ней было изрядно поношенное цветастое платье. При том, что выглядела она довольно плотной, от лица веяло свежей «на старые дрожжи» выпивкой. Короткие темные волосы приглажены без затей. Распухшие, полноватые губы сдержанно сжимались, отчего в уголках появлялись скорбные складки.
Следователь говорил тихо, будто сам для себя:
– Вот вы проснулись, что было дальше ? Вы с  кем проснулись вообще помните? Как вы догадались вызвать милицию?  Я что, каждое слово из вас клещами вытаскивать буду?…
  –  Она всегда к нам приходила , а то мы к ней, понимаете ... Всяко бывает – не напасешься, сколь  не держи. – Она закашлялась , выпила  воды  и продолжила виноватым тоном:  – У нее не больно то здесь знакомых, она вообще  редко выходила на улицу. Я тоже   долго нигде не была, все  дома, – сказала она как-то обмякнув на стул и попыталась  прилечь головой , на край стола. –  И я хорошо ее понимаю… вернее, понимала, – поправилась  она. – Наверное, вы не знаете, каково это  себя не помнить , не то , что день недели.
– Почему вы не работаете? – следователь  отвел  в сторону  лицо , стараясь не дышать , «свежениной» , которая  теперь воняла,  прямо в него,  с трудом  подавляя  подступившую тошноту.
– Ты же знаешь « твою мать». Я много раз устраивалась. Так вот… не сработался со мной никто. Не подхожу я никому , по образу-не вышла.
– Вы когда  последний раз видели потерпевшую?
– Я не могу вам ответить .Что не ясно? Когда проснулась , отсюда несносно воняло, я дверь дернула  и вас вызвала. Потом слесарь вон с участковым пришли. Она  странная была и раньше рассказывала, что слышит по ночам какие-то звуки. Однажды ей почудилось, будто по чердаку кто-то ходит. – Она горестно покачала головой. – Но кто-же проверял? Дураков нет.
– Вы или ваши «друзья» ничего странного не замечали в  подъезде или возле дома? – спросил следователь.
– После того, как последний раз  началось, ну эта , ну  собрались мы, кроме меня, в квартире остался, может кто .Да вы сами  сходите. Я то что? Ой, мне бы  стопочку , да  отдохнуть чуток. А начальник? Я много времени  бухаю. В это трудно поверить, ведь мне даже неважно зима или лето. Пока есть что пить , буду, – она указала пальцем на Ларея, – вон , он меня знает. Сам знаешь, как не легко жить…
– Простите, – прервал ее следователь. – Мы остановились на том, что кто-то побывал в доме. Посмотрите , может , что пропало?
– В том-то и дело – даже  и пропало , не помню я. – она достала из кармана пачку сигарет. – У тебя не найдется огонька? – спросила она у следователя и, когда тот покачал головой, сунула сигареты обратно.
– Вы что-то вообще можете дополнить?
–  Начальник , вот вызвала я дура вас , ну на том спасибо… – она выпрямила спину. – Чтоб ты пропал! Знаешь, о чем ты спроси? Часто ли она прикладывалась к бутылке?  Ты внимательно на меня посмотри.
– Значит – нет,  –следователь посмотрел в окно. – Иди уже. И постарайся вспомнить, если она говорила, что здесь кто-то побывал, значит, это правда.
– Мне  уже больно думать о том, что она несколько дней лежала мертвая, одна в этом мерзком доме…
Не сдержавшись, соседка всхлипнула. Следователь встал и положил руки на ее поникшие плечи.
– Пойду я… – соседка вытерла  ладонью слезы. – Пойду, помяну, я приду  к вам позже.
Она вышла  из кухни, Ларей   остался со следователем.
– Что скажешь?… – спросил  он. – Было что-то подобное?
– Ты же знаешь , что я  недавно приступил.
– Ну да, слышал , как тебя швырнули .ну да сам виноват. Нечего на рожон было лезть.
– Да ладно. Хорошо вообще в органах оставили. Могли вон с «волчьим билетом».
– Даже не подумаешь  Панина , красивая баба , все при ней, а  вон оно… «Волчара,  даже легавой не назовешь»,  – следователь замолчал , как будто , что-то  вспомнил. – Ты опроси соседей. Ну да сам знаешь…
– Могу , по соседним домам…
– Да я думаю , что это  лишнее. Дело то плевое. Где  пьянство , там убийство .Тебе ли не знать ?.
– Ничего подозрительного?
– Да что тут подозрительного,  сплошные бутылки , да окурки. Сам же видишь.
В кухню вернулся слесарь:
– Все разошлись. Может и я , без благодарностей , пойду от греха ?
– Благодарности , это вы от своего начальства  дожидайтесь. Помогать  милиции , в раскрытии – ваш долг.
  Слесарь, попятился к выходу. Темный костюм подчеркивал приобретенную  лагерную осанку . Он совершенно выпадал из привычного вида гражданских лиц. Профиль уголовника, коротко подстриженные седые волосы…
  Взглянув в лицо слесаря, Ларей вдруг понял, что тот с трудом стоит на ногах.
Слесарь  покачнулся, медленно опустился на стану и начал заваливаться на бок. Он удивленно повел глазами, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.
Ларей бросился  к нему.
– Воды. Воды.  Нашатырь , доктор, сделайте же , что ни будь. – завопил он испуганно.
 Врач скорой , приехавшая , скорее , чтобы зафиксировать смерть, окончательно выяснила, что слесарю ничего страшного не грозит. Слесаря отправили  домой и, конечно же, пообещали не забывать его, «вызвать повесткой» –  будут держать теперь, в курсе событий.
       Составление протокола казалось рутиной, делом, которое всегда можно отредактировать. «Бытовуха и есть бытовуха», – подумал  участковый Ларей, не ожидая подвоха. Версия убийства, казалось, оформилась сама собой, «пьяная  разборка» на кухне, усыпанной объедками, на измятой простыни, хранящей пятна спермы, следы помады и запекшуюся блевотину. Эксперт тщательно зафиксировал положение тела: на спине, голова неестественно запрокинута, правая рука безвольно отброшена в сторону, левая – за спиной, ноги согнуты в коленях.
      Обнаженное тело, четко очерченные трупные пятна на задней и заднебоковых поверхностях.
    – На фоне пятен – бледные участки кожи в местах соприкосновения с постелью, – сухо констатировал, продолжая осмотр трупа, эксперт.
     – Всё?  – нетерпеливо спросил следователь, пытаясь перебить тошнотворный запах разложения очередной сигаретой.
       Оперативники, и участковый,  словно гончие, сорвались с места, едва услышав « контрольное» слово, по работе со свидетелями. Но вот  эксперт, словно прирос к месту, не в силах оторваться от жуткой картины. Что-то не давало ему покоя, терзало изнутри, подобно забытой, но жизненно важной детали. 
       – Пожалуй все… – начал он неуверенно, но тут же осекся. – Нет, постойте…! Кажется, что-то добавлю.
      Заслонив собой тусклый свет из окна, он наклонился над телом. И тогда на бледной коже проступили еле заметные сероватые разводы.
    –  Тело явно перевернули… и это произошло спустя сутки после убийства.
   – Не мог до морга потерпеть? – следователь с отвращением затушил окурок в спичечном коробке.
      Ему претила эта пропитанная смертью квартира.
     –  Первичный осмотр бесценен. Упустишь – не наверстаешь.
      Эксперт, знавший о смерти больше, чем о жизни, пытался прочесть ее зловещие письмена. Следователь почувствовал, как легкое раздражение сменяется холодком предчувствия. Что-то здесь было не так. Что-то скрывалось за маской бытовухи и запахом дешевого парфюма. Он взглянул на эксперта, склонившегося над телом, словно пытавшегося уловить последние отголоски угасшей жизни.
      – Перевернули, значит, – задумчиво произнес следователь, обводя взглядом комнату.
      Кухня, с ее хаосом и отпечатками бурной попойки, словно превратилась в сцену, где разыгралась сложная, многослойная драма.
      – И это меняет все, верно?
      Эксперт кивнул, не отрывая взгляда от тела.
      – Больше суток  после смерти. Это значит, что убийца вернулся. Или кто-то другой. Кто-то, кто хотел скрыть следы. Или… наоборот, что-то показать.
     – Показать? – следователь нахмурился. – Что можно показать, переворачивая труп?
       – Зависит от того, что именно было скрыто или выставлено напоказ, – ответил эксперт. – Эти серые пятна… они не такие четкие, как трупные. Это может быть след от ткани, от чего-то, что прижимали к телу. Или от того, чем его вытирали.
      Следователь почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он всегда считал себя человеком прагматичным, привыкшим к простым, понятным мотивам: бытовуха, ревность, деньги. Но переворачивание тела добавляло в картину элемент изощренности и личной вовлеченности.
      – Значит, ваша версия о бытовухе  с первого стакана, как вы изволили выразиться, немного хромает? – спросил эксперт, уловив перемену в настроении следователя.
      – Я бы сказал, что она только началась, – поправил следователь. Эксперт, наконец, оторвался от тела. Он выпрямился, и в его глазах мелькнул огонек, выдававший азарт профессионала, столкнувшегося с настоящей загадкой.
      – Первичный осмотр – это фундамент. Но именно такие детали, как эти серые пятна, как изменение положения трупа, они строят здание. И это здание, следователь, похоже, будет куда более сложным, чем мы думали.
      Следователь снова закурил. Дым казался теперь не просто способом заглушить запах, а своеобразным щитом, за которым он мог обдумать новую реальность. Бытовуха, казавшаяся, такой очевидной, рассыпалась на глазах, обнажая темные и запутанные мотивы. Он посмотрел на эксперта, на его опытный, чувственный взгляд. Этот человек, казалось, видел то, что ускользало от него самого.
      – Хорошо, – сказал следователь, выдыхая дым. – Продолжайте. Я хочу знать все, что вы можете прочитать на этой… открытой книге.
        Он понимал, что это дело может и не быть простым. Запах правды, как, оказалось, мог быть куда более многослойным и обманчивым, чем он мог себе представить. И ему предстояло погрузиться в эту сложную историю, шаг за шагом, пятно за пятном, пока истина не откроется во всей своей неприглядной красе.
       Ларей среди опрошенных, нашел интересным лишь пожилую, опустившуюся соседку, которая «днями» назад помнила шумную «пьянку» в квартире убитой. Дом, пережиток прошлого, давно готовился к сносу, но городские власти, как обычно, тянули резину. Полусгнившие половицы в подъездах представляли собой полосу препятствий. И вот, Ларей внимал очередной исповеди падшей души, погрязшей в «горькой».
       Облаченная в выцветший халат, она плеснула себе «грамульку»  для храбрости и погрузилась в пучину воспоминаний.
      – Вот я и говорю, – заплетающимся языком вещала она, – пили они сутками, а потом – тишина. Ну, мужики, бабы… Вон и у меня, поди, кто-то завалялся. У нас и двери не закрываются, чтоб не долбились. Придут, нажрутся, палку присунут, куда открыто, и айда. Проснусь – вся оптруханная.
     Она хрипло рассмеялась одними привыкшими к побоям, губами.
    Ларей слушал в пол уха, пока одна деталь не кольнула его сознание. Полчаса, которые пришлось провести у соседки, показались Ларею  вечностью.
    Как только соседку разморила «грамулька», Ларей подумал , что она засыпает и собрался идти.   
Она вдруг посмотрела не отрываясь, на его намерение встать, что Ларей  осознал , что внимание  соседка не пропила, и следила за каждым  движением в квартире. Несколько раз глаза ее подрагивали , и наконец  совсем открылись
    Она поднялась с кресла, в смятении заметалась по комнате, потом садилась и снова смотрела в уставшее  лицо Ларея.
    Она вышла только на пять минут для того, чтобы «поправиться», а когда вернулась, смотрела на Ларея  так , словно только что, впервые его  увидела.
   – Господи… Ты еще тут.
   – Что, испугал я тебя?..
   – Ерунда, – с притворной беспечностью отмахнулась она, и только глаза выдавали ее тревогу. –   Если хотите, я что-нибудь приготовлю.
   – Сиди… – сказал Ларей, удивляясь , как  можно из полуживой старухи , вдруг стать проворной  и живой, которая даже собралась, что-то готовить поесть. – Я не хочу есть. Давайте лучше поговорим. Только присядьте, ненадолго.
   Она покорно придвинула кресло, участковый  выложил несколько чистых листков и положил перед собой на стол .
   – Вот, – сказал он, – начнем сначала…
Соседка поежилась. В доме было довольно прохладно,  сквозняк совсем выстудил комнату.
   – Я уже что то  вам рассказывала? – спросила она.
   – Нет. Ничего особенно ценного… Ничего ценного для постороннего человека. Для меня, напротив, – рассказанная  история всегда интересна. Тайны  всегда скрываются в мелочах. Что то вы рассказывали о соседке , которую убили , что-то о доме.– Он на мгновение отвел от нее  глаза. – Поразительно , как вы так живете ? Вы хорошо знали убитую?
   – Я тогда была совсем    с ней не знакома.  Она говорила, что мы учились в одной школе, понятно , что я ее не могла знать , по возрасту. Дом, как видите,  постоянно расселяется. В этой квартире живу  я,  а она поселилась  много позднее. Она , как и я постоянно нигде не работала. Когда я приходила в гости, всех она  усаживала за стол и непременно кормила. Вернее, готовила на закусить…
   Я к ней, да кто только не ходили – без приглашения. Когда приходили, и на столе всегда  початая  бутылка стояла, чаще не одна. Дверь была распахнута настежь, а в доме хозяйничали кому не лень. Я была свидетелем того, как выносят даже шторы с окон , как продают  то, что было еще  можно продать …
   Соседка не договорила. Ларей видел, что воспоминания причиняют ей боль.
    – Меня, как и ее бывало, что крепко били, – снова заговорила она. – Я никогда не забуду ее. Думала, что  расстанемся, проспимся ненадолго, а оказалось – навсегда.
    После очередного запоя, мы много времени проводили вместе. О чем только не говорили! Как-то она  рассказала, что отец ее матери был, как это называется, когда в экспедициях, но не геологом. Фамилию не припомню. Хотя постой… Точно, они  с археологами, копать устраивались на сезон. Точно… Он был намного старше своей жены, женился на ней, будучи вдовцом. От первого брака у него оставался взрослый сын, который тоже где то сгинул, погиб. Это давняя история, о которой в доме никогда не говорили. Однако я помню случай, когда вечером  она читала вслух какие-то письма. Кажется, от отца. Говорила, он был на все руки «от скуки». Мне на всю жизнь запомнилась одна фраза из того письма:
«Душа моя плачет и рвется к вам. Мне невыносимо думать, что нам уже не суждено свидеться».
Я еще подумала, как прощальные слова, их мог написать только человек у черты…
   – А может вернемся к  дням  вчерашним , –Ларей замялся, – сегодня я от вас  услышал странную фразу. Она не отражалась в зеркало. Это  про что?
Соседка досадливо кашлянула.
– Не обращайте  внимания. Все это пьяные видения, с такой жизнью , скоро и с чертями познакомимся. По принципу «почудилось». Я даже, может, видела , как в день убийства к ней приходили какие-то мужчины, но не наши.  Сейчас думаю , что бутылки , у нее , другие – дорогие. На этом основании « не в себе стало быть  я была» объявляю, что ее убили, может как раз те, ухоженные.
    – А вот то , что она голая, как можно объяснить?… И то, что потом ее переворачивали , много после того, как убили… – Ларей участливо сморщился, стараясь придать лицу трагичное выражение.
   – К сожалению, именно так заканчиваются все попойки. Вон загляни  за шторку, наверняка , в одеже никого не увидишь. Попробуй их расспроси , чего они  голые, но  ведь, не услышишь от них ничего вразумительного. Они даже не помнят, кто с кем спит. А вот один факт, действительно встревожил меня. Не знаю кто , но я  помню , что был кто то, с утверждением, что ночью в доме включали электрический фонарик. Это произошло тогда, когда, скорее всего она была мертва.
    Уставившись в одну точку, Ларей покачал головой.
   – Что ж, отдыхайте… – Он перевел глаза на занавеску. – Не буду вам мешать. На днях загляну к вам , нужно будет  опросить всех. Так, что постарайтесь и сами , получить как можно больше информации.
   – Ты , если с «беленькой» зайдешь , то наверняка интересного услышишь больше.
Ларей опустил глаза.
   – Да, я уже понял , что к вам без бутылки , лучше не приходить – без бутылки , не разберешься.
   –  Вот у ней, у  убитой, – как будто вспомнила  соседка, – помню, отражение в зеркале пропадало. Бывало, подойду к ней, глянусь  – я есть, а ее будто и нет.
     Соседка продолжала сидеть, прислушиваясь к  шагам участкового, пока не поняла, что он ушел.
   Ларей списал это на пьяный бред, но и  другие соседские собутыльники, подтвердили эту  непонятную  деталь: убитая не отражалась в зеркале.
     Передав показания свидетелей следователю,  Ларей обнаружил в ящике стола убитой, фотографию потерпевшей. Лицо ее было неестественно бледным, а глаза –  с черными провалами. Лицо с фотографии  вдруг исчезло так же внезапно, как тут же появилась, оставив после себя лишь ощущение липкого, необъяснимого ужаса.
      Ларей  осматривал комнату, где ему предстояло найти ответы. На стене в деревянной рамке висела большая фотография хозяйки комнаты. Внешность ее была более чем прозаической и лишенной какого бы то ни было романтизма: худощавое лицо, расплывшийся нос, впалые щеки и белокурые волнистые волосы, которые не придавали ей привлекательности, о которой обычно пишут в  романтических рассказах.
      Он уселся за письменный стол и, машинально начал прибирать последствия обыска, который был явно раньше того, как в квартиру вошли оперативники. Кто и что искал в «пьяном шалмане»?. Внутри было много разных бумаг. Свидетельства о рождении, старинные фотографии в, пожелтевший аттестат с выведенными перьевой ручкой оценками, почетные грамоты и прочие личные  раритеты.
    Скрип половиц, давящая тишина старого дома, пропитанный запахом смерти воздух – всё сплеталось в клубок тревоги, усиливающийся в каждом  мгновении присутствия. Ларей чувствовал, как рациональное мышление отступает, уступая место  обостренному убийством, сознанию. В котором  всякий бред , вполне выглядит достойным пера, как пишут классики  прозы. Он, привыкший к криминальной хронике, к банальным разборкам и пьяным выходкам, столкнулся с чем-то, выходящим за рамки его понимания.
       В квартире убиенной, Ларей осмотрел зеркало в прихожей. Обычное, ничем не примечательное зеркало. В своем отражении, как и в отражении следователя и эксперта, не было ничего необычного. Только вот, отражение мертвой женщины, по словам свидетелей, не находило в нем своего места. Эксперт заканчивал свою работу, кропотливо собирая улики, запаковывая их в стерильные пакеты. Следователь, сосредоточенный и молчаливый, изучал материалы возбужденного дела, которые  имели, хоть какую ни будь ценность в расследовании, на месте преступления.
     Ларей подошел к окну, и в отражении стекла увидел не только свой силуэт, но и бледную тень убитой, словно застывшую в последний момент своей жизни. Он крепко зажмурился, пытаясь избавиться от наваждения. Когда он открыл глаза, тень исчезла. Но Ларей явно осознал, что она где-то рядом, в этом старом доме, пропитанном смертью и тайной.
     Ларей почувствовал холодок на затылке. Это был не просто страх перед неизвестным, а животный ужас, словно его преследует нечто, что не должно существовать в этом мире. Он попытался собраться с мыслями, вернуться к логике и фактам, но увиденное в отражении стекла никак не желало покидать его сознание.
      Он решил поговорить с экспертом, узнать, что им удалось найти. Может быть, среди улик есть что-то, что прольет свет на происходящее, объяснит эти странные явления. Эксперт, не отрываясь от своей работы, сухо ответил, что пока ничего необычного не обнаружено. Все улики указывают на обычное убийство, мотив которого еще предстоит установить. Но Ларей чувствовал, что мотив здесь не главное, что дело гораздо сложнее и опаснее, чем, кажется на первый взгляд.
      Следователь, заметив состояние Ларея, предложил ему  пойти отдохнуть, выпить «кофе», а то какой-то вид  у участкового, напряженный. Но Ларей отказался. Он не мог просто сидеть, сложа руки, когда чувствовал присутствие чего-то зловещего в этом доме. Он знал, что все ценное для расследования , нужно искать именно здесь и сейчас, пока тень убитой  , не дает никому покоя, пока не развеялись следы тайного. Он решил еще раз осмотреть квартиру, обратить внимание на детали, которые могли ускользнуть от  взгляда криминалистов и следователя.
      Ларей снова подошел к зеркалу, долго смотрел в свое отражение, пытаясь увидеть там хоть что-то, что могло бы навести его на след. Но зеркало оставалось равнодушным, лишь отражая его внимательное лицо. Ларей чувствовал, как тьма сгущается вокруг него, как страх сковывает его движения, заглушает его разум. Он понимал, что он один на один с этой тайной, и что только от него зависит, сможет ли он ее разгадать.
       После бездарно проваленного дела «речного маньяка» его понизили в должности и перевели из следователей участковым. С тех пор прошло несколько месяцев. Это убийство было первым громким делом за это время. Шнайдер, которого он так отчаянно пытался представить маньяком, похоже, вновь работал над каким-то фильмом, и в районе, кроме позора следователя Ларея и соответственного понижения в должности, ничего не происходило.
        Ларей, потирая затылок, силился уложить в голове этот странный факт – «невидимая в зеркале жертва». Это выбивалось из всех его прежних, пусть и неудачных, дел. Он вспомнил, как в деле «речного маньяка» тоже были моменты, граничащие с мистикой, необъяснимые детали, которые тогда списали на безумие преступника, на его «голоса из иного мира», что якобы делали маньяка проводником душ заблудших на пути к восхождению.
      Вот и здесь, все словно указывало на некое присутствие «иных», тех, кто крадет у человека и душу, и облик, что не отражается в зеркалах, как и положено в ином пространстве и времени. Бред, конечно, но как расследовать, если отбрасывать всякую чертовщину и откровенную чушь? Важно искусно и убедительно подогнать все факты, связать их в версию, которой все будут довольны. Это куда лучше, чем копить нераскрытые дела и дождаться очередного понижения или увольнения. Вот такой некрасивый выбор: либо бред, либо увольнение за несоответствие.
        Ларей бродил по улице, жадно вдыхая промозглый вечерний воздух. Город жил своей обыденной жизнью, за окнами домов, то и дело вспыхивали ссоры, привнося свой вклад в не самую радостную жизнь участковых. Пили, ели, несли бессвязную чушь едва сохранившимся сознанием, разыгрывая драмы,  в том числе и смертельные.  Ларей шел, погруженный в свои мысли. Его неудержимо тянуло к этому расследованию, к этому делу, к этой женщине, которая, возможно, была призраком…

              Глава 2.  Ларей. Откровения.

      Ларей любил , выключив свет , подходить к окну и рассматривать все, что привлекало его внимание , оставаясь при этом не видимым. За стеклом беспокойно колыхались голые ветви деревьев. Осенний ветер набирал силу, старые окна вздрагивали, отзываясь на его злые порывы.
Отчего-то сделалось грустно.
   Она вспомнил вдруг о Сьюзи.  Она , несмотря на то , что совсем ему не симпатизировала, но относилась , как казалось Ларею , к нему,с пониманием. Ему  казалось, что на  их взаимном пути, просто возникли непреодолимые препятствия. Женщина наверняка была полна вниманием со стороны мужчин и, Ларею импонировало то , что на все предложения Шнайдера , она продолжала вести  независимый образ жизни.
    «Интересно, как складывается их судьба , которую он перестал контролировать , после того, как утратил статус следователя?»
   Ларей прижался  лбом к оконному стеклу, увидел отражение своего лица и вздохнул. Запотевшее стекло скрыло его черты.
    «Как это похоже на наваждение…»
   Он закрыл глаза: «О, я холоден или горяч, или не холоден и не горяч…».
   Ларей никогда не переставал  думать о Сьюзи. Он помнил ее светлые волосы и отрытые  плечи. Помнил, как она двигалась, как  он любил, волнения , которые чувствовал всякий раз , когда она была рядом. Помнил каждое слово, то, как он смотрел на нее, и какие у нее глаза – серые и немного лукавые. Он и теперь чувствовала на себе взгляд Сьюзи – проникновенный и уверенный..
   Она была для него как пришелец с другой планеты, так была ни на кого не похожа. Это он сложил ее как мозаику, заставил себя понять и полюбить со всей страстью души. Иллюзия, обман, призрак…
    Ларей не забыл ни одной подробности из того, что с ним случилось. Мимолетное знакомство, а чувство, что он прожил, рядом с ней,  долгую жизнь, полную любви и ненависти, счастья и невыносимой боли. Встретив любовь, он тут же ее потерял без всякой надежды обрести вновь.
– Ты жива, я знаю, что  жива. У моей любви есть только одно имя…Сьюзи, – прошептал он и, не раздеваясь, лег на кровать.
       Ларей долго лежал в темноте. Смотрела на то, как двигались на потолке тени от ветвей деревьев. Они походили на переплетения змей.  Иногда, в  новом свете проезжающих мимо окна машин «змеи» с потолка , расползались по стенам. Он почувствовал волнение в груди, он явно ощущал чье то присутствие, это были  осторожные шаги, доносившиеся из другой комнаты, где никого не могло быть.
       Сначала они исходили откуда-то из глубины , из-за дверей, потом раздались совсем рядом, за головой. Стало слышно, как с тихим стуком открывают и закрывают створки шкафа.
Его охватил мистический ужас, припомнились  пугающие рассказы о воскресших мертвецах. Казалось, над ним остановился шаркающий звук тапочек.
     Выйдя из оцепенения, Ларей  сел на кровать  и вспомнил , как с  утра он вновь ходил в квартиру убитой, теперь уже в роли участкового, чтобы убедиться, что ничего не пропало, убрать и смыть следы вони, засыпать хлоркой особо неприглядные места. И, конечно, опечатать квартиру. Следователи завершили свою работу, и Ларей, получив разрешение, вошел внутрь. Он внимательно осматривал каждую мелочь, пытаясь найти то, что могло ускользнуть от внимания следствия. В комнате, где нашли тело, уборщица щедро рассыпала хлорку, что позволило заглушить остатки гнилостных испарений.
      Он подошел к зеркалу, стоявшему в углу комнаты. Оно было старым, с потускневшей амальгамой. Ларей посмотрел на свое отражение. Он был здесь, вполне реальный. Он попытался представить, как могла выглядеть убитая и как она могла не отражаться в этом зеркале. Это было невозможно. Или?..
       Ларей провел рукой по запыленной поверхности зеркала. В голове роились обрывки мыслей, пьяные россказни, криминалистические отчеты. Зацепиться не за что. Интуиция, та самая, что так подвела его в деле Шнайдера, настойчиво твердила: связь есть, но где она? Может, это не банальное убийство, а ритуальное жертвоприношение? Глупость несусветная, но… Зеркало. Неотделимая часть обряда, портал, окно в иной мир. И женщина, лишенная отражения.
       Он решил проверить свою догадку. Осторожно, боясь разбить ветхую конструкцию, Ларей вынес зеркало из квартиры и установил его на улице, у подъезда. Местные обитатели с любопытством, смешанным с опаской, поглядывали на участкового, возившегося с зеркалом. Ларей жестом подозвал проходившую мимо соседку убитой. «Уважаемая, посмотрите в зеркало, видите себя?» Та, с испугом, подошла  к зеркалу,  и всмотрелась  в свое отражение. «Вижу, родимый, куда ж я денусь». Ларей вздохнул. Вернулся в квартиру и принес фотографию убитой. Поднес ее к зеркалу. Ничего. Просто фотография на фоне отражения кирпичной стены дома напротив.
        Отчаяние начало подступать. Он осознавал, что увяз в болоте бреда и мистики, но выбраться не мог. Ларей поставил зеркало на место, устало опустился на стул. Взгляд упал на клочок бумаги, валявшийся под зеркалом. Поднял. Это была старая фотография, на обороте которой кривым почерком было выведено: «На память о.с.д.». Сердце Ларея забилось чаще. Улика? Или просто еще одна безумная деталь в этом запутанном деле?
      Из головы не выходил пьяный шепот соседки: «Её в зеркале будто и не было…совсем». Это не тянуло на белую горячку. Что-то другое клубилось в этих словах, нечто, лежащее за гранью привычного восприятия. Ларей вытряхнул из квартиры каждый пыльный уголок, но тайна не спешила раскрываться.     Он открыл окно.   Холодный ветер, поздней осени, обжёг лицо, отрезвляя. Прогнивший барак, ставший местом трагедии. Образ убитой, невидимой для самой себя, не отпускал. Он нутром чувствовал – за этой странной смертью скрывается нечто большее. И это дело – его шанс. Шанс искупить старые грехи. И, быть может, шанс вернуться в строй, вернув себе звание следователя.
       Барак, от которого Ларей ждал ответы, отвечал    угрюмым молчанием. Выбитые окна, не жилых квартир, провалились чёрными дырами, словно выгоревшие глаза, взиравшие на мир с укоризной. Запах сырости и гнили въелся в каждый угол, намекая на запустение и забвение. Ларей прислонился к облупившейся стене, всматриваясь в призрачные очертания окон квартир напротив. Он представил её, одинокую, потерянную, постепенно растворяющуюся в серой ткани бытия, вот так же смотрящую наружу.
       В голове пульсировали слова… легенды… городские сказки… отчаяние…. Ларей резко оттолкнулся от стены и направился блуждать по квартире, словно ведомый невидимой рукой.
     Ларей не спешил возвращать ключи в жилконтору, и эта задержка давала ему возможность находиться в квартире,  в любое время.
      Ларей приблизился к зеркалу и вгляделся в свое отражение. Усталое лицо, изборожденное глубокими морщинами, серые глаза, в которых застыла печать пережитых трагедий. Он узнавал себя, но в этом двойнике проскальзывало нечто чужое, ускользающее, как тень. Ларей коснулся зеркальной глади. Холод. Леденящий холод, от которого по коже пробежали мурашки. Он медленно провел рукой по поверхности, будто пытаясь осязать ту зыбкую грань, что разделяет реальность и призрачный мир, где люди теряют свои отражения.
       Вдруг его взгляд зацепился за едва заметную царапину на раме, которой он точно не помнил. Царапины складывались в некое подобие символа, мистического знака. Ларей извлек из кармана фонарик и лупу, и внимательно изучил отметину. Перечеркнутый круг. Символ забвения? Отречения от мира? Или просто случайный штрих, оставленный небрежным мастером? Он достал блокнот и зарисовал царапины, пытаясь уловить скрытый смысл рисунка.
       Ларей продолжил осмотр квартиры, надеясь заметить малейшие перемены. На этот раз он был предельно внимателен к деталям, словно стремясь уловить отголоски прошлого, которые могли бы пролить свет на случившееся. Дверь черного хода, обычно заваленная в таких квартирах, всяким хламом, была свободна. Никаких следов использования ее по непосредственному  назначению, он не обнаружил, но, повинуясь неутолимому любопытству, он отворил засов и толкнул ее от себя.
     Дверь поддалась легко, без скрипа, приглашая в полумрак. Лестница черного хода была пуста, но внимание Ларея привлекло странное несоответствие в слоях пыли. Ступени, ведущие вниз, были покрыты более толстым слоем, чем те, что поднимались наверх. Это казалось неестественным. Ларей осторожно поднялся по лестничному маршу, который привел его на чердак.
     Здесь, словно в склепе времени, хранился вековой хлам, оставленный жильцами еще с довоенных времен: пыльные сундуки, истлевшая мебель, забытые реликвии, окутанные паутиной. Ларей включил фонарик. Следуя по едва различимым следам, то пропадающим, то возникающим вновь, он добрался до места, которым явно пользовались.
      Там, в углу, притаился старый чемодан, на котором почти не было пыли. Ларей подошел к нему и, не колеблясь, открыл. Внутри лежали вещи, которые, судя по размеру, когда-то принадлежали убитой: несколько платьев, потертые туфли и старый дневник, привлекший его внимание больше всего. Он осторожно извлек его и начал перелистывать пожелтевшие страницы.
       Дневник оказался летописью жизни женщины. Она писала о своих страхах, о том, как тяжело ей находить общий язык с окружающими. В некоторых записях она признавалась, что чувствует себя совершенно прозрачной, будто окружающие перестали ее замечать. Сердце Ларея сжалось от боли. Это было именно то, о чем говорила соседка. Женщина, возможно, действительно становилась невидимой для мира. В одной из последних записей она упоминала о странных визитерах, которые навещали ее в последние дни жизни. Она боялась их, ощущая, что они знают о ней что-то, чего она сама не понимает.
      Ларей вспомнил  и слова Шнайдера о людях, теряющих свою тень. Возможно, эти «странные люди» были связаны с ее исчезновением из реальности. Ларей закрыл дневник и спрятал его в карман куртки. Он чувствовал, что этот дневник — ключ к разгадке. Он решил поговорить с соседями из домов напротив, возможно, они видели этих людей. Может быть, кто-то из них знал, кто приходил к убитой.
  С утра он хотел зайти к следователю и поделиться своими мыслями , но потом передумал
«Нет, сначала разберусь сам. Во-первых, не следует безоговорочно доверять взбалмошному следователю, он , как и  Ларей, был полон сомнений, которые разрешал всегда начальник; От состояния, на  утренней планерке, можно  было понять , какие действия необходимы – следствие , или формальная отписка, об убийстве на бытовой почве. Следствие, если женщину действительно убили намеренно, значит, у преступников была какая-то причина или цель. Ответив на вопрос «почему?», я, быть может, смогу ответить на вопрос «кто?».
   Ларей перебирал в голове все возможные мотивации, которые встречались в подобных преступлениях. Их оказалось немного.
«Деньги? Но их не было. Ценности? – Он усмехнулся. – Откуда?»
    Из дома напротив вышла женщина с  хозяйственной сумкой.
– Здравствуйте . – Она смотрела куда-то под ноги. – Убийцу нашли?
– Пока по горячим следам , не нашли.
– А тех с кем она «бухала»?
– Да кто знает , с кем? Нет. А вам что-то известно?
– Да по правде , алкаши  у меня все на одно лицо. Вот вы сами присмотритесь , как в  одном углу одеваются. Нечёсаные, опухшие , вечно грязные– тьфу, бомжары!
– Вы, наверное, пострадали от них?
– Совсем нет… Вот… – Соседка хотела что-то добавить , но смолчала.
    Ларей потянулся за блокнотом и посмотрел  на женщину. Было заметно, что та чем-то встревожена.
– Послушайте … Вы если  что вспомните, то знаете, где  дежурный опорный пункт. Мало ли… Вот  алкаши вдруг объявятся, те , кого вы видели. Чего их жалеть то... Держите вот . – Он вытащил из кармана клочок бумаги.
– Что это?
– Там номер записан.
– Номер? – переспросила женщина и  глядя осторожно на Ларея , произнесла. – Этой ночью на в квартире  убитой, опять кто-то промышлял,– сообщила соседка. – А уж как фонарик по комнатам замелькал, я дождалась, пока этот паразит выйдет из дома и сядет в машину. Номер ее вот. – Она поджала губы, и вытащила листок из кармана. – Как будете говорить с ним, не говорите, что я сказала. Боюсь  что пострадает , а вдруг хороший человек?
– Вы не разглядели того человека?
– Нет. Только я следователю вашему  сказала и тебе повторю – он уже приходил.
– Хорошо, я непременно  его разыщу. Жаль, не знаю когда.
– А коли так… Но, уж и ты подтверди при случае.
     Весь день, он снова обходил квартиры. Многие были поглощены своими заботами и не обращали внимания на происходящее вокруг. Но несколько человек припомнили странных личностей, которые подолгу наблюдали за домом. Один из соседей, пожилой мужчина с седыми висками, рассказал, что видел, как двое мужчин общались с убитой на улице. Они не казались подозрительными, возможно, из «собеса». Мужчина не слышал, о чем они говорили, но заметил, что после этих встреч женщина приносила домой в авоське не только «горькую», но и что-то, завернутое в бумагу для колбасы и сыра. А ведь она жила совсем небогато. Ларей записал его слова и продолжил опрос.
          Женщина, жившая этажом выше, вспомнила, что не раз слышала громкие голоса из квартиры убитой. Это были не обычные бытовые споры, скорее напряженные, чуть ли не служебные диалоги, полные недомолвок и скрытых угроз. Разобрать слов она не могла, но интонации были тревожными. Ларей поблагодарил ее и отправился к следующей двери.
      Он размышлял о дневнике, о «странных людях», о том, как женщина могла стать «прозрачной». Была ли это метафора одиночества и отчуждения или нечто более буквальное, связанное с ее исчезновением?
        Последним, кого он собирался опросить, был старый дворник-татарин, который работал в этом районе уже много лет. Он всегда убирал двор или чистил снег и, казалось, знал всех и вся. Ларей нашел его, сосредоточенно копающегося в мусоре.
      — Добрый салам, — начал Ларей. — Я расследую дело об убийстве женщины, которая жила в доме напротив. Вы, наверное, видели многих, кто приходил к ней?
      Дворник поднял голову, его глаза, казалось, видели Ларея насквозь.
     — Видела, начальника, — прохрипел он. — Моя многома видела. Но те два — они не людима, шайтанама.
     — Двое? — переспросил Ларей, его сердце забилось чаще.
     — Так-так, начальникама. Усегда в темнома пальтома, теплома, а он в пальтома. И он не смотрит в глазама. Всегда в сторонума, искаль чего-то, чего нетма, — дворник сплюнул на землю. 
     — Онма приходиль не только к нейма. Он приходиль и к другимма. К тем, кто жил одинма. Кто былма.
    — Что значит был? — Ларей почувствовал ледяной холодок, пробежавший по спине.
     — Была ма и нет ма, — покивал дворник. — Шайтан ма, страшный человекама.
    — Пропали? — Ларей пытался понять слова татарина. — Кто, куда пропал?
     Дворник пожал плечами.
      — Не знаюма. Шайтанама человекама. Страшный гзазама. Очень ма черный ма. Как нету ма, ничего нетума, совсема нету ма.
      Дворник, явно напуганный, поспешно стал собираться, махнул рукой, отгоняя от себя и Ларея, и еще кого-то невидимого. Ларей почувствовал, как картинка в его голове начинает складываться. «Страшные люди, теряющие отражение, прозрачная женщина, вещи, спрятанные на чердаке, а не в квартире… Все это указывало на нечто большее, чем обычное преступление».
      — Спасибо вам большое, — пробормотал Ларей вслед татарину. — Ваши слова очень помогли.
       Он поднялся в опорный пункт,, по высоким ступеням, чувствуя тяжесть  в ногах и от услышанного. Без коньяка не разобраться, подумал он, наливая «грамульку» – на ход ноги. Ларей закрыл дверь кабинета, ощущая, как напряжение немного отступает, но лишь для того, чтобы уступить место новому, более глубокому беспокойству.
        Он посмотрел на дневник, лежавший на столе, словно живое свидетельство чужой боли и страхов. Слова женщины о том, что она чувствует, теперь обретали зловещий смысл. Это было не просто метафорой, а описанием реального состояния, которое эти «шайтаны» использовали. Он чувствовал себя так, словно заглянул за завесу реальности и теперь видел мир совсем иначе. «Что они могли искать?» — думал он о дворнике. — «Может быть, прошлое?»
     Телефон следователя не отвечал, и он перезвонила в дежурку, куда скапливается вся оперативная информация. Дежурный сообщил, что следователь уехал на вызов, не дождавшись оперативной группы.
    Ларею  не нравился этот район. Казалось, здания заводских бараков, сооруженных когда то как временное жилье , до лучшего будущего,  угнетало сознание самим существованием своего исполинского, гниющего  тела. К тому же, между домами, всегда задувал пронизывающий холодный ветер.
    Не доходя , до новой аллеи, где уже располагались дома  и помещения для нужд трудящихся; кафе, библиотеки , магазины,   он свернул в переулок. По узкому двору прошел до угла дома и остановился.
     Вблизи углового подъезда толпился народ. Решив, что у кого-то из жильцов праздник, Ларей подошел ближе. У подъезда он увидел милицейскую  машину, за ней еще одну. Рядом стояла «Скорая».
   – Что случилось? – спросил он у какой-то тетки.
   – Убили кого-нибудь, что может еще  интересовать народ.
   – Убили… Кто, кого, – отчего-то шепотом спросил Ларей и, вздохнув, пожал плечами, не услышав ответа, – куда катится мир…
   – Не знаете толком, вот и не дурите людям голову! – вмешался в разговор мужчина. – Это как  и там, недалеко было недавно – ритуальное убийство. Все стены в кровище, баба – как есть в неглиже, и кишки по всей квартире разбросаны.
   – Господи, помилуй… –отшатнулась от них перепуганная старуха.
   – Что за привычка гадости всякие выдумывать! – прикрикнула на мужика и ударила его несколько раз отчаянно по загривку. – Нету тама, никакого убивства. Ну выпили , а че, с кем не быват.
   – А скорая тогда чего приехала?
   – А я почем знаю… – Женщина шмыгнула носом.
    – Да он себя порешил. Сначала жену и детей, а потом и сам на себя руки наложил… – Не сдержавшись, рыдала другая женщина в истерике, уткнувшись в платок.
– Из таких, как вы, получаются могучие сплетники, – ухмыльнулся участковый, которому стало вдруг весело , от услышанных предположений граждан.
   – Куда катится мир, – повторила старуха, глядя на Ларея и размашисто перекрестилась, как будто снимая с себя всякую ответственность за гибнущее человечество.
   – Туда можно?.. – спросил  Ларей у милиционера , который следил , чтобы  никто особо не топтался у подъезда.
   – Отойдите! – неожиданно жестко приказал он и развел руки в сторону.
   Из подъезда вышел санитар, за ним появились носилки, накрытые простыней. Все смолкли.    Покойника на носилках выносили вперед ногами.
    «Я здесь случайно. Меня это не касается…» – успокаивал он себя.– «Касается… касается… касается…» – стучало в висках.
   Дальше все стало совсем весело. Санитар споткнулся, носилки покачнулись. Из-под простыни выскользнула скрюченная рука и со стуком ударилась об асфальт.  Старушке стало так страшно, что она едва не потеряла сознание.
   – А где кровь?.. – донесся голос мужчины.
   – Да откуда ей взяться… – бранилась на него женщина.
   Ларей оказался в темном подъезде. Поднялся наверх, хватаясь за перила и стараясь не думать о том, что он тут делает.
Дверь квартиры была распахнута настежь.
  – Чего вам? – спросил коренастый человек в штатском, когда увидел его на пороге комнаты.
  – Я вообще участковый. Ларей привычно  распахнул удостоверение.
  – Вы по вызову? Зайдите!
  – Нет. Это вообще не мой участок. Я просто мимо…
  – А  Ларей, даже на чужой участок прийти успеваете? –  заворчал  следователь.
  – Я вообще мимо проходил , совсем не специально. А тут народ, вот я и  полюбопытствовал.
  – Полюбопытствовал и шагом марш на свой участок?
  – Может,  могу быть чем полезен?
  – А… – разочарованно протянул следователь и, казалось, утратил к нему всякий интерес, переключаясь на эксперта.
  – Осмотр в принципе я закончил, Если вопросов нет , я пожалуй откланяюсь?
   Пока они разговаривали, Ларей обвел глазами комнату. Такое он видел не раз в жизни, когда грабили квартиры налетчики. Вещи, выброшенные из шкафов, равномерно устилали пол. Выдвижные ящики вынуты, бумаги разбросаны. До Ларея доносились оперативные выводы.
« …девушку придушили… очень похоже,  что она оказалась в квартире неожиданно для грабителей. Документы  не нашли… ищем может еще кто-то был… по  разбросанным вещам, был кто-то третий, но об этом говорить преждевременно. Посмотрим, что скажут криминалисты». – Следователь оглянулся и бросил Ларею : – Вы еще здесь? Немедленно уходите и так все что можно затоптали .
  – Вы думаете, грабеж? – спросил он.
  – То, что я думаю, вас не касается… Занимайтесь своим делом.
Ларей побледнел и схватил за рукав следователя: на обоях за его спиной багровело кровавое пятно. По счастью, он сдержался, чтобы не вымазать следователя в крови.
  – Вот только истерик здесь устраивать не надо, – буркнул следователь. – Придете в себя пьяница, и – вон отсюда. Вы мешаете работать. Кстати, вы занимаетесь опросами свидетелей  у себя на участке, я бы хотел ему познакомиться с результатами ваших опросов.
  – Только не сегодня! – воскликнул Ларей.
  – Почему?
  – Потому что нечего еще докладывать.
  – А свидетели?..
  – Те , что могли что-то пояснить , о них,  вы читали в моих отчетах… –Ларей испуганно смотрел на следователя. – Прошу вас, не рассказывайте о том, что вы меня, что от меня... Это ... Меня  уволят. А куда я пойду?
  – Хорошо. Я дам свой домашний телефон. – Следователь достал из кармана ручку и огляделся в поисках чего-то, на чем можно записать номер.
  – Опрос соседей закончен! – В комнату вошел милиционер. – Подпишите, пожалуйста.
Следователь  развернулся и стал просматривать документы.
    Ларей взял с письменного стола чистый лист бумаги и свернул его вчетверо.
  – Вы еще здесь? – спросил следователь, закончив с документами.
  – Номер телефона… – Ларей протянула свернутый лист.
  – Ах, да… – Он снова достал ручку. – Вот мой домашний. Если вдруг случайно, будет необходимость  чем-то поделиться, позвоните. И не забудьте, чем раньше бросите пить при исполнении, тем лучше для вас.

      Глава 3.Дневник. Напарники.

     Взявшись за ручку, Ларей почувствовал, что та легко отделилась от двери. Еще не осознав, что происходит, поднес к глазам оторванную ручку и, лишь переведя взгляд на раскуроченный косяк, понял – дверь участкового опорного пункта взломана.
   Ларей буквально ворвался в кабинет. Перед ним была все та же картина. Вывернутые ящики, разбросанные по полу вещи и документы, разложенные на столах.
«Еще немного, и я начну к этому привыкать».
      Он прошлась по комнатам, а потом решил позвонить в отдел. Беспокоить и встречаться со следователем он не хотел , потому связался с Вяткиным . Обсказав  в двух словах , что случилось  он принялся ждать. Менялись  начальники отдела , следователи , а вот напарники , так и остались служить , как неразлучные попугайчики  – один дополняющий другого.
После тщательного осмотра кабинета Ларея, Вяткин с Дорофеевым,  наконец определились: не исчезли даже золотые часы, которые были оформленные и лежали в ящике стола.
  – Ты уверен, что это не грабители? – Дорофеев  окинул взглядом кабинет. – Неужели в этом  хламе нет ничего ценного?
  – На первый взгляд ничего не взяли.– удивлялся Ларей, – потому я и вызвал вас, а не  опер-группу.
  – Вообще это не ограбление. – Вяткин указал на первые попавшиеся дела. – Любая бумажка со стола мента, стоит больших денег  или положения. Так, что кались ларей, чего ты здесь  роешь?
   Ларей улыбнулся:
  – Да мне скрывать нечего, дело плевое «бытовуха», убили женщину, по пьяне. Да вам это и без меня известно. Небось всех ее собутыльников допросили ?
Увидев в глазах напарников удивление , участковый поинтересовался:
  – Женщина, обнаженная ,убитая, несколько дней пролежала в пьяной квартире?
  – Нет.– Оперативники переглянулись.
  – Ну и дела! – крякнул один из них. – Наверное уже успели закрыть .
  – Может, кто сразу в сознанку пошел? – предположил второй.
  – Не думаю, времени прошло мало. – Не унимался Ларей, – Да и следователь просил , если что нарою по свидетелям , чтобы позвонил.
  – Тогда точно закрыли – по тихому? – Дорофеев обвел взглядом окно. – Тебе ли Ларей удивляться? Сколько ты раз  подобные дела закрывал ? То-то…
  – Это ты и у себя спроси, вам ли не  знать… – глубокомысленно проронил участковый уже осознавая, что здесь произошло. –  Технично  свою работу сделали. Кстати, минут через десять придет слесарь и поставит новый замок. На первое время хватит, а завтра укреплюсь  по полной. Мало ли…
  – Ты думаешь, они вернутся? – спросил Вяткин.
  – Я этого не говорил, – ответил участковый.
Слесарь принес металлический сундучок и с ходу сообщил:
  – Без сварки здесь не обойтись. – Прикрутив к двери здоровенную щеколду, пообещал вернуться на другой день и сделать все, надежно.
 Ларей запер дверь на щеколду и, переступая через разбросанные вещи, прошел к сейфу. Бумаги равномерно устилали всю поверхность письменного стола. Он поднял с пола папку под документы и принялся  складывать в него листы, даже не разбирая , их соответствие папке. Спустя несколько минут он  уже наверняка знал, что в кабинете  нет дневника убитой женщины.
    Ларей опустился  на стул и задумался.
«Зачем грабителям понадобился дневник? Неужели это именно то, что искали в пьяной квартире, а теперь – здесь? И не связано ли это с убийством сегодня? Случайность?»
      Он не верил в случайности.
  – Кто она? – спросил Дорофеев, внимательно выслушав рассказ Ларея.
  – То, что не совсем  как бы человек, это  очевидно и невероятно. Лицо без отражения в зеркале, и то , что отразилось в окне.
  – Неужто повторяется?
  – Кто? – В этот момент Вяткин действительно не понимал, о ком идет речь.
  – Маньяк.
  – Не совсем понимаю связь…
  – Он проявился, но как бы не полностью? – съехидничал Ларей.
  – Ты понимаешь , что за какой то дневник  пьяницы, не убивают?  Как вы думаете, это-же никак не связано с убийством?
  – Не знаю, – Ларей помолчал. – А если связано, то нам сильно повезло.
Дорофеева  прошиб, холодный пот. Перед глазами с ужасающей отчетливостью проплыла картина , разорванного в клочья маньяка, которого признали уже после обыска  в его квартире. Где все указывало на его помешательство , на раздвоенное и даже расстроенное сознание. Те-же дневники , записи . Несмотря на логическое построение своих занятий по укреплению личности , маньяк потерял связь с реальностью и не осознавал все то , что творил . Его  сомнения , которые проявлялись в часы озарения реальностью и послужили его выходу в иное. В ином он собирался найти ответы в правильности своих действий. Будто предостерегая, он написал: «Берегись! Тебя это тоже касается!» Воспоминание, окончательно убедило  Ларея и оперов, в том, что и  в этой истории все не случайно.
  – И все-таки мне придется связаться с его делом, – сказал участковый.
  – Ты все равно ничего не узнаешь. Подожди еще немного, может, что само прояснится.
     Ларей нервно теребил в руках листок с телефоном следователя: то разворачивал, то снова сворачивал, потом просто положил его на стол.
  – На это я рассчитываю меньше всего. Скажите, мне показалось или вы хотите мне помочь?
  – С чего ты взял? – спросил Вяткин. – Тебе помогать себе дороже – загремим , как это «под фанфары!»
  – Да разве это помощь ? – ответил Дорофеев.- Всякое это , оно , начинается  с  большой… Он изобразил размер  из большого пальца и мизинца. Понимать надо, что без этого , как не крути , а никак.
  Слишком много совпадений, причем надуманных. Ларей перебирал бумаги, раскладывал и передвигал  их по столу. Вяткин потягивая коньяк, для расширения сосудов , а стало быть , для ясности ума,  который, был любезно предоставлен, виновником  нелепого свидания , бывших коллег. Дорофеев старательно записывал все, что вытаскивал из своего архива памяти Ларей. Его поражал  тот бред, который Ларей раскладывал по датам и событиям: пятое августа тысяча девятьсот восемьдесят … года…
    Текст написанный Дорофеевым, от руки, очень разборчивым каллиграфическим почерком. Тем не менее воспоминания Ларею, давались  с большим трудом. «Не унесли же с собой грабители дневник,  для того, чтобы обменять на золото и брильянты? Да нет , я точно помню , что ни о  сокровищах, ни о кладе зарытом , там  ничего не было написано».  Он усмехнулся.
Размышляя над тем, что могло заинтересовать грабителей, Ларей просматривал и свой блокнот.
    Он вдруг замер от неожиданности. Он тут же попытался мысленно воссоздать цепь событий.
«Так, вот тут фото убитой, на обороте с буквами , а вот тут  начирканные на зеркале, то-ли руны, то-ли баловство. Я просто не посмотрел на его оборотную сторону, и он показался мне чистым. Потом я принесла зеркало в квартиру  и после того, как посмотрел в него , почувствовал , эти черточки. Точно ,  черточек не было. Именно так – и никак иначе».
Остановка мысли Ларея ,  означала лишь то, что надлежит  выпить  и немного расслабиться  искурить по сигаретке «мира».
«Зачем мне понадобилось это совершенно бессмысленное расследование? Возможно, будучи в опале, я  решил, что дело чего-то стоит. Не с этим ли делом, на первом допросе,  Сьюзи связала все напасти, свалившиеся на мою несчастную голову?» – размышлял Ларей.
      Он еще раз пробежала глазами написанный Дорофеевым  текст. Ничего особенного. Один пьет, другой подпевает, а водочка  уравнивает положение, кому какое отмеряно. Но почему похитили именно этот дневник? Он не находил объяснения такому странному поступку. Она писала о своих страхах, о том, как ей трудно находить общий язык с окружающими. В некоторых записях она упоминала о том, что чувствует себя совершенно прозрачной, как будто никто не замечает ее. Ларей чувствовал, как его сердце сжималось. Он вспоминал  именно то, о чем говорила соседка. Женщина действительно могла становиться невидимой для окружающего мира. В одной из записей она описывала, как в последние дни ее жизни к ней приходили странные люди. Она боялась их, но не могла избавиться от ощущения, что они знают о ней что-то, чего она сама не понимает. Ларей вспомнил слова о людях, теряющих свою тень.
      Возможно, эти «странные люди» были связаны с ее исчезновением из реальности. Ларей перелистнул страницу. Запись была датирована днем ее исчезновения. «Они пришли снова, — писала женщина дрожащим почерком. — На этот раз их было двое. Они говорили, что я должна заплатить за то, что вижу мир иначе. Я не понимаю, о чем они. Я — просто человек, который хочет быть замеченным».
       Далее следовали обрывки фраз, бессвязные слова, словно женщина находилась в состоянии паники. В конце записи было одно слово, написанное крупными, размашистыми буквами: «Тени».   Ларей читал свои воспоминания, аккуратно записанные Дорофеевым, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Тени.
       «Предположим, «они» убили пьяницу, а потом пришли  в квартиру искать дневник. Это  свет от фонарика в ночном окне комнаты убитой. Потом следы на чердак, и опять ничего, или они пришли после того, как  там побывал Ларей? Но почему они не взяли его раньше, ведь у них была такая возможность. И при чем здесь убийство , которое было днем?»
      Противоречивые чувства бушевали в душе Ларея, хотелось изобличить вора и возможно убийцу, но он не имел достаточных оснований связывать свой бред , во что-то определенное , имеющее хоть какое-то обоснование. Она вполне допускал, что украли дневник, может даже в нем есть что-то ценное, но была совершенно нелепой мысль о причастности похитителей к убийству. Отсутствие альтернативного варианта сводило его с ума.
     Теперь ему нужно было получить  хотя бы какие-то объяснения. На сакраментальный вопрос «Что делать?», напарники опера, ответили очень просто: «Как-нибудь разберешься. Чего надумаешь , шепни и мы тут -как тут».
     К слову сказать – глупый вопрос , рождал быстрый равно стоящий ответ . «Ты начальник , сам и решай».
     Он привычным движением разлил в стаканы коньяк « На посошок!». «Дальше участкового уже  не сошлют, – криво усмехнулся он своим мыслям, – это дно». Огненный напиток обманчиво плеснул в душу тепла. В голове забрезжила мысль о Шнайдере. Лицезреть его чудаковатую фигуру сейчас казалось куда более заманчивым, нежели топить остатки разума, гадая, что ещё может выскочить из зазеркалья. Усмешка тронула его губы.   
     Холодный ветер, поздней осени, обжёг лицо, отрезвляя.
     Шнайдер, актер, режиссер, чьи фильмы, сотканные из нитей реальных преступлений, порой сами балансировали на грани законности, мог увидеть то, что ускользало от затуманенного взгляда Ларея. Шнайдер, маниакально одержимый деталями, возможно, уже краем уха слышал об этой странной смерти.
     Ларей нашел Шнайдера в святая святых – его созданной новой студии, где полумрак густел, пропитавшись запахом свежей кинопленки и дорогого табака. Шнайдер, как всегда, с сигаретой, прилипшей к уголку рта, слушал, не перебивая.
       Вид Ларея ничуть не удивил его, напротив, казалось, он ждал этого визита.
    – Невидимая в зеркале, говоришь? Хм… – Шнайдер задумчиво затянулся, выпуская дым в потолок. – Интересно. Весьма интересно. Слышал кое-что подобное… отголоски старых баек, не более.  Говорят, в этом районе, в старых домах, иногда случаются вещи… не укладывающиеся в рамки… логики.
    – Что именно? – Ларея словно пронзило электрическим разрядом.
    – Легенды, Ларей. Городские сказки из бабушкиного сундука. Загляни на лекции к нашему профессору Боброву. У него там что-то про людей, теряющих тень, про призраков, шагающих по земле… Говорят, корень зла – в сильных переживаниях, в боли, в отчаянии. Когда человек настолько запирается в собственной скорлупе, что перестаёт существовать для окружающего мира.
      Слушая Шнайдера, Ларей почувствовал, как разрозненные факты начинают складываться в картину преступления. Вспомнился хриплый голос соседки, рассказывавшей, как убитая «заливала за воротник по несколько дней кряду, так что и не упомнишь, когда она просыхала». Может, она пыталась забыть что-то, что сделало её невидимой сначала для самой себя, а потом и для всего мира?
      – Но при чём тут убийство? – прохрипел Ларей.
     –  Убийство – всегда лишь следствие, – отрезал Шнайдер, – чьих-то действий, чьих-то мотивов. Возможно, убийца знал об этой её особенности. Возможно, он использовал её…

   Глава 4. Расследование.  Связь с иным.

В учебном отделе университета, куда Ларей направился уже с утра, едва выпив кофе, чтобы простимулировать  организм , энергетическим зарядом, царил немыслимый хаос. На полу маленькой рекреации, дыбились развалы папок и кипы бумаг. Шкафы с незакрывающимися створками вмещали несметное количество документов. Сотрудники пребывали на бессрочном завтраке.
    Дождавшись возвращения  ответственных за учебную часть, Ларей получил пропуск, в архив Университета. Дверь долго не открывали, затем раздался мужской голос:
– Что надо?
– Я из милиции , мне нужно познакомиться с некоторыми документами!
Перед ним стоял коренастый, коротко стриженный мужчина, по виду  ровесник Ларея.
– Я могу войти?
– Да…
– Вы знаете, меня интересуют работы  профессора Боброва, о «тенях».
– О...  Пожалуй самая обсуждаемая сейчас тема – мужчина все больше становился похожим на простоватого библиотекаря.
Краем глаза Ларей заметил, как за одним из стеллажей , кто то  засуетился.
– Кто там у вас?
– Кать, покажись…
Из-за стеллажа высунулась всклокоченная голова. Накрашенный глаз испуганно смотрел на Ларея.
– Вижу,  вы не один. Простите, что помешал , но мне необходимы эти материалы , для расследования одного деликатного дела.
– Да что вы , что вы! Я ж думал, что это студенты , так  шалят … Постучат , а  выйду и нет никого.
– Скажи , а вот с вашей точки зрения, эти «тени», они опасны?
Мужчина с тоской посмотрел в маленькое  окно, почти под потолком.
– Ну? – Это что  считать опасным ?  Вот  атом , казалось  в мирных целях, а  оказалось – ядерное оружие!
– Я не совсем понимаю… Как тень может быть опасной? – В надежде что -то понять, Ларей  посмотрел и на Катю.
 – Катя, а вы как считаете?
Из-за стеллажа послышался ее голос.
–  Ой, не умничайте. У меня голова боли-и-ит.
– А здесь в прохладе вы находите успокоение? – улыбнулся Ларей и проследил за взглядом мужчины, устремленном в окно.
– Ну так вы дадите мне материалы по «теням»? – настаивал Ларей.
– Вот только изучать  всем  материалы архива, положено здесь, в читальном зале. Если вас устроит такое положение , то пожалуйста , все материалы я вам предоставлю. А если нет , то по письменному запросу, на имя декана.
– Об этом не беспокойтесь – я в читальном зале.
– Пройдем те пожалуйста. – он провел Ларея в читальный зал , который оказался  совершенно пуст .
– Ну что вы хотите ? Утро... – ответил на немой вопрос  мужчина.
 Ларей тихо намекнул , на Катю; « не слишком молодая, для  любовных отношений?». На что  мужчина ответил с понимающей  улыбкой; «Она со всем курсом перетрахалась».
Ларей оглянулся на романтичную подружку и кивнул.
– Зато  успевающая, даже успешная.
Мужчина только покачал головой. И отправился за  материалами  Боброва.
Ларею не оставалось ничего, кроме как ожидать в преддверии сокрытой тайны.
     Он знал, что профессор всю жизнь изучает древние символы и оккультные знания. Возможно, рисунок сделанный в блокноте , с зеркала убитой  – ключ к пониманию происходящего. В собранных Бобровым томах, он принялся искать трактовки символов. Перелистывал старинные трактаты, труды алхимиков, манускрипты, исписанные сложным, витиеватым шрифтом.
        И вот, среди пожелтевших страниц он нашел нечто похожее. Символ спирали в круге, описанный как знак «поглощения». В древних мифах он означал переход из одного мира в другой, потерю само идентичности, растворение в бесформенной пустоте. Знак этот, как утверждалось, использовался для ритуалов, связанных с похищением душ и подчинением чужой воли. Ларей похолодел. Все нити сплелись в зловещий узел.
       В голову ударила мысль. А что, если соседку, говорившую о тенях, тоже посещали эти «шайтаны»?

     Глава 5. Сновидения и грезы.

      Тишина, которая теперь ощущалась не просто отсутствием звука, но чем-то вязким, почти осязаемым, была лишь призрачным эхом того леденящего душу безмолвия, что сковало его в парке. Ларей провел дрожащей рукой по вспотевшему лбу, словно пытаясь соскоблить с себя остатки кошмарного, ночного страха. Комната, его собственная спальня, казалась чужой, враждебной, словно он каким-то образом провалился в нее из другого мира, заблудившись в кошмарных извивах сна. Каждый предмет, каждая тень, казалось, источали зловещую ауру, напоминая о пережитом ужасе, о том, что он видел и чувствовал.
     Он поднялся, ноги словно налились свинцом, отказываясь слушаться. Каждый шаг отдавался приглушенным эхом в мертвом безмолвии, и он невольно замирал, ожидая услышать тот самый зловещий, глухой бой барабана, преследовавший его в кошмаре, или недовольное ворчание лесного духа. Но лишь тихий ход часов, неумолимо отсчитывающий секунды, прорезал тишину, и эти секунды казались сейчас бесценными, вырванными из цепких лап чего-то неведомого.
     «Чертовщина…» – прошептал он, и это слово, произнесенное вслух, обрело вес, зловещую силу. Оно было не просто констатацией факта, но и признанием того, что грань между реальностью и кошмаром истончилась до предела, словно ветхая ткань, готовая порваться от малейшего прикосновения. Женщина в красном, растворяющаяся в сумраке деревьев, существо, напоминающее тень зверя, потеря власти над собственным телом – все это было слишком реальным, слишком живым, чтобы быть просто сном. Предостережение? Или, быть может, зловещее приглашение?
     Ларей подошел к окну и отдернул тяжелую штору. За стеклом раскинулась обычная городская ночь, пронизанная редкими, тусклыми лучами фонарей. Никаких зловещих облаков, никаких предвещающих беду раскатов грома. Но липкое, парализующее чувство враждебности, испытанное в парке, не отпускало. Оно словно вошло в его плоть, отравило мысли. Он ощущал себя так, словно вышел из ледяной воды, но вода все еще стекала по нему, делая его уязвимым, беззащитным.
    Ларей вспомнил, как пытался бежать, как его тело вдруг перестало слушаться его воли, как он парил над бездной, ощущая леденящий ужас и странное, неземное освобождение. Это было не просто падение, это было освобождение от земных законов, от привычной логики. И это освобождение было пугающим, вселяло первобытный ужас. Он не знал, что это было – сон, видение, безумие, но он знал, что это изменило его, коснулось самых потаенных уголков его души.
     Мысль о том, что он «вляпался в чертовщину», не отпускала, преследовала его, словно навязчивый мотив. Это было не просто метафорой. Это было ощущение того, что он ступил на зыбкую тропу, с которой нет легкого возврата, ощущение неминуемой гибели. Парк, в котором он, возможно, никогда прежде не бывал, теперь казался местом, где реальность искажается, где древние силы пробуждаются от вечной спячки. И он, Ларей, каким-то непостижимым образом оказался в эпицентре этого пробуждения.
   Ларей  бросил взгляд на часы. Время текло, но для него оно словно замерло в тот миг, когда он узрел это существо. Этот взгляд, пронзивший его насквозь, заглянувший в саму душу, оставил неизгладимый след. Он чувствовал себя обнаженным, беззащитным перед чем-то, что не имело формы, но обладало невообразимой, всепоглощающей силой.
    Он знал, что не сможет просто забыть, отмахнуться, словно от назойливой мухи. Этот кошмар был слишком ярким, слишком жутким, слишком реальным. Ларей должен был понять, что произошло, и почему именно он оказался втянут в эту дьявольскую игру. И, возможно, самое главное, он должен был понять, как вернуться из этого пограничного состояния, где реальность и кошмар переплелись так тесно, что их уже невозможно было различить. Тишина дома больше не успокаивала, а лишь усиливала ощущение гнетущего одиночества, словно он один на один столкнулся с чем-то, превосходящим его понимание. И это было только начало.
     Ларей курил, не зажигая свет, вглядываясь в медленно светлеющее небо. Тьма отступала, унося с собой ночные страхи. В открытое окно прорвалось резкое, по-утреннему бодрое щебетание птиц.
Ларей ощутил себя вновь одиноким, словно на всем белом свете не осталось ни единой живой души, кроме него и умирающей ночи. И только настойчивый, гул притихшего мегаполиса доносился словно из самых недр земли, где никогда не замирала неведомая ему жизнь.
      В комнату ворвался свежий ветерок, пробежал по коже, оставляя зябкие мурашки. Тяжелая занавеска колыхнулась, постукивая кольцами о карниз, когда со двора донеслись шаркающие шаги дворника.
      Завернувшись в одеяло, он побрел по темному коридору, включая по пути все светильники. Темная квартира нехотя оживала, не испытывая особой радости, впуская его в новый день. Ему стало жаль себя, одинокого, бредущего по опустевшим комнатам.
     Нащупав на стене очередной выключатель, он щелкнул им и задержался у зеркала. Заспанная физиономия удивленно смотрела на него. Короткие, седые волосы смешно топорщились над загорелым лицом.
     Он всматривался в свое отражение так пристально, что чувствовал ледяное прикосновение стекла к коже. Ларей внимательно изучал свое немолодое лицо, пытаясь разглядеть в нем отголоски ночного кошмара. Но тщетно: сквозь щетинистую кожу пробивалась знакомая улыбка, намекая на желание привести себя в порядок и пробуждая аппетит к жизни; глаза, с ничего не выражающим прищуром, в отражении значили, лишь подлинное любопытство.
     – Не похож ты, дядя, на «казанскую сироту», – вслух произнес он и пригладил пальцем торчащие брови.
    О чем был тот страшный сон, Ларей уже и не помнил.
     Он отступил от зеркала и распахнул одеяло. Он был невысокого роста, но крепкое тело говорило о завидном физическом здоровье, а густая волосатая грудь придавала ему сходство с героями иностранных кинофильмов. Ларей набрал воздуха, напряг мускулы и несколько раз повернулся, любуясь своим атлетическим телосложением.
   – Агент 007… – пробормотал он, отвернулся от зеркала и направился в ванную.
    После контрастного душа он почувствовал себя заново рожденным. Начисто побрился, обработал лицо пахучим кремом после бритья и отправился на кухню.
       Холодильник не разочаровал: неполная баночка сметаны, докторская колбаса из «коопторга», яйца и молоко он рассматривал как дежурные блюда, когда не оставалось ничего другого. Иногда он покупал полуфабрикаты, но они либо быстро исчезали в мужской компании, либо по полгода находились в морозилке, забытые, как многое, чем он не пользовался в квартире.
    Сделав глоток кофе, Ларей уселся с блокнотом, чтобы проанализировать минувший день и составить планы на утро.
      Новый дом, в котором Ларею, как участковому, выделили служебное жилье, был типовой постройкой, каких хватало в любом уголке страны. «Коробки», высмеиваемые в кино, где дома, двери и даже ключи и мебель ничем не отличались, так что можно было с легкостью перепутать дом и квартиру. Сквер, магазин и детская площадка с песочницей и качелями да парой скамеек, свежевыкрашенных и от этого вызывающе ярких, – вот и все, что могло предложить государство в обмен на ударный труд и согласие с линией Партии. Жалкие клочки зелени, посаженные новыми жильцами, отчасти оживляли безрадостное пространство, но все вокруг оставалось серым и невыразительным.
     Заметив Ларея в освещенном окне, дворник вздрогнул и отшатнулся. Его фигура, пожалуй, ничем не отличалась от привычного образа дворника из «12 стульев» Ильфа и Петрова, растворилась в глубине двора.
      Глядя на исчезающий силуэт, Ларей невольно вспомнил ночной кошмар во всех мельчайших подробностях. Он воспринимал этот сон как предостережение, адресованное, скорее, женщине. Он снова подумал о Сьюзи, о том, как она блистательно появилась в красном летнем платье, прилетев в город специально ради Шнайдера.
    Воображение рисовало ему образ Сьюзи, уводя в глубины сокровенных переживаний. Знакомая тоска наполнила душу, и было невыносимо оставаться наедине с нахлынувшими чувствами безосновательной ревности.
     Он прилег на кровать и задремал, погружаясь в грезы своих несбыточных фантазий.
     Небольшой прямоугольник солнечного света проник в комнату и заглянул в глаза спящему на кровати. Теплые лучи приятно согревали постель и его обнаженную грудь.
     Не открывая глаз, Ларей несколько раз приподнял ноги – на этом зарядка закончилась. Он уже проснулся, но вставать не хотелось. Это были мгновения сладкой дремы, когда так сложно покинуть чудесный сон. Из пекарни, расположенной на первом этаже прямо внутри магазина, доносился волшебный запах горячих булочек. Хозяева, семья кавказской национальности, казалось, жила прямо внутри, занимаясь выпечкой круглые сутки. Они были настолько одинаковы, что никогда нельзя было разобрать, чья сейчас смена. Местные их любили за всегда свежую выпечку. Ашот круглый год жил здесь с матерью и ее гражданским мужем Савико. А в свою городскую квартиру, где жила его дочь, он наведывался лишь изредка.
     Перевернувшись на бок, Ларей открыл глаза и осторожно провел ладонью по соседней подушке, убеждая себя в том, что Сьюзи ему только приснилась: пора на службу. Впереди – целые сутки дежурства, и он начал прикидывать, как распорядиться небольшим остатком утра.
    С первого этажа донеслись голоса. Разговаривали женщины, и одна из них определенно была старше.
    Ларей посмотрел вниз. Так и есть, приехала дочь Савико. Она любила называть себя Дайне. Надо же, как вовремя. Они разговаривали на своем языке, строя планы – как и все люди.
    Ларей одевался, прислушиваясь к отрывкам слов. Но как ни старался, разобрать ничего не мог. Он позвонил дежурному в отдел.
    – Здравия желаю… Да, я конечно… Да… – Он растерянно опустился в кресло.
       Оказалось, что дело об убийстве пьяной женщины не закрыли, а объединили с новым убийством, о котором Ларей узнал во время прогулки по городу. Такой вариант расследования никогда не приходил ему в голову, даже в бреду. Но это было решение, принятое на другом, «верхнем», уровне. А решение начальства - это закон, последствие неравного положения. Из эгоистической привычки избавляться от всего, что мешало наслаждаться жизнью, Ларей избегал даже мысли о том, чтобы спорить и доказывать, что он не «осел».

      Глава 6. Морг. Мертвая  красавица

    Голова Ларея была забита сумбурными мыслями, которые давили так сильно, что ноги подкашивались. Внезапно кто-то схватил его за руку и выругался, потому что участковый, выглядел совершенно пьяным. Его оттащили с дороги, по которой несся поток машин.
      Что то, заставило Ларея потерять связь с реальностью и выйти на проезжую часть? Прохожие, ошарашенные и испуганные, с выпученными глазами в ужасе наблюдали за ним. Они спешно удалялись, не желая становиться свидетелями его внезапного помешательства. В последний момент автомобиль резко свернул в сторону, отчаянно сигналя, в надежде, что человек очнется и сам покинет опасную зону.
      Раздался скрежет тормозов. Спотыкаясь о бордюр и падая на газон, Ларей увидел женщину за рулем, которая с ужасом смотрела в его сторону.
    Секунда – и все исчезло. Буря, происходившая в голове стихла так же внезапно, как и началась, оставив лишь, испуганно колотящееся в груди сердце.  Ларей, стоя посреди аллеи, почти уверился, что все это ему привиделось. Однако, несмотря на желание забыть, мысли снова и снова возвращались к  женщине из сна. В ней было что-то пугающее и странное, что-то обманчивое и ненастоящее: одинокая, ночью, в пустом парке, преследуемая злобными призраками…
    Если бы в тот момент Ларей увидел съемочную группу, софиты и режиссера с мегафоном, это бы многое объяснило. Но ничего подобного не было. Была лишь аллея, полная неизвестности впереди. И позади тоже…
      Взволнованное сознание, привело его к зданию судмедэкспертизы. Ларей распахнул дверь, и навстречу ему хлынул плотный поток трупного воздуха. Едкий запах формалина заставил глаза участкового заслезиться. Колючий свет многократно отражался от металлических лотков и инструментов, напоминающих орудия мясника , а не операционную анатомического театра.
     На прозекторском столе лежала обнаженная женщина. Рядом стоял пожилой судмедэксперт. Ларей знал его много лет, с самого начала своей службы по приезду, в город. Тогда, впервые оказавшись в морге, он видел полное безразличие этого анатома, который мог спокойно завтракать или предложить чашечку кофе, или «чего покрепче», глядя на трупы с расколотыми черепами.
     Старик был порядочным человеком, сохранившим цинизм и профессионализм, отключив эмоции, которые так важны в расследованиях. Патологоанатом поднял голову и кивнул. По его глазам было видно, что он рад любому, кто оставлял о нем хорошие впечатления. Нижнюю половину лица скрывала медицинская маска. Анатом отложил инструменты и повернулся к Ларею.
      – Вот кого не ожидал увидеть… Вас восстановили? Слышал, слышал  милейший, что с вами произошло. Жаль, очень жаль. Несправедливо. Но вы, какими судьбами? – судмедэксперт взял в руки ножницы, похожие на садовый секатор. – Впрочем, какая уже в этом месте судьба, известно – конечная.
    Ларей подошел к столу, сунул руки в карманы брюк и склонился над трупом.
    – Скажите, как так получилось ,что  объединили дело зарезанной в пьяной квартире, с  делом о задушенной девушке… – без лукавства, напрямую спросил Ларей.–  Ведь в убийствах нет ничего общего.
    Под ярким светом хирургической лампы можно было рассмотреть каждый волосок или пятнышко на теле мертвой женщины. Несмотря на большой опыт работы, в которой трупы являлись естественной составляющей, Ларей вдруг ощутил легкое смущение. Это было не от вида тела, а от чего-то другого, неуловимого, что витало в воздухе, смешиваясь с запахом формалина.
     Эксперт, не отрывая взгляда от стола, ответил.
    – Объединили, потому, что так велено «сверху». А как их объединять, когда одно – возбуждено как бытовое, другое – явно заказное? Разные методы, разные мотивы, разные жертвы. Но начальство решило, что это одно дело. Видимо, чтобы не плодить лишнюю работу для следователей. Или чтобы скрыть что-то.
     Ларей кивнул, его взгляд скользнул по лицу мертвой женщины. Оно было искажено гримасой ужаса, но в то же время в нем читалось какое-то странное спокойствие, словно она наконец нашла покой. Он вспомнил женщину из парка, ее испуганные глаза, ее одиночество. Было ли в этом что-то общее?
   – А вы, Ларей, видимо, вы решили вернуться к истокам? К тому, с чего все начиналось?
   Ларей не ответил сразу. Он смотрел на труп, пытаясь уловить ту нить, которая могла связывать его собственное странное сновидение, с этой мертвой женщиной.
    – Я собственно сам не знаю, как я здесь оказался, – проговорил он наконец. – Голова шла кругом. Я вышел из дома… и потом все как в тумане.
     Он рассказал подробно то , что с ним произошло. « Женщина в машине… она смотрела на меня так, словно знала меня». Эксперт усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень понимания.
     – Значит, и вам привиделось что-то, да? Неудивительно. Здесь, не знаю , как в других местах, потому как совершенно не выездной, здесь  реальность часто смешивается с иллюзиями. Особенно когда сталкиваешься с такими делами.–  Он снова склонился над трупом, взяв в руки скальпель. – Эта девушка… она была не одна. На ее теле следы борьбы. Но не было никаких признаков изнасилования. И никаких следов взлома. Словно она сама впустила убийцу. Или они были уже внутри.
      – А та из пьяной квартиры? – спросил Ларей, пытаясь вернуть разговор к делу. – Зарезанная женщина. Что с ней не так?
     – С ней все просто, – ответил эксперт, не отрываясь от работы. – Как в деле записано «Бытовая пьяная драка». Сосед, тоже пьяный, схватил нож. Ничего особенного. Но почему-то начальство решило, что дела связаны. Ларей задумчиво смотрел на старика. Он чувствовал, что тот явно что-то не договаривает. Что-то важное, что связывало эти два таких разных убийства. И что-то, что связывало его собственное видение, с этими событиями.
     – Может быть, – сказал медленно старик, – дело не в том, как они были убиты, а в том, кто их убил. И почему.
      Эксперт поднял голову и посмотрел на Ларея. В его глазах читалось любопытство.
     – Ты думаешь, иначе, ты что то понял? Но как? Запомни дела, совершенно разные.
     – Я не знаю, – признался Ларей. – Но что-то мне подсказывает, что это не просто совпадение. И что та женщина … в машине, которую я видел... Ее взгляд… Он был полон не только страха, но и какого-то странного предупреждения. Словно она специально выехала так, чтобы я увидел ее.
      Эксперт кивнул, задумчиво проводя пальцем по краю операционного стола.
   –  Предупреждение, говоришь? Интересно. Я тоже заметил кое-что странное в этих женщинах. Не только гримаса ужаса. Было что-то еще… какая-то отрешенность, словно они уже не принадлежали к этому миру, даже до того, как их нашли. –  Он помолчал, затем продолжил, его голос стал тише, почти шепотом.  –  И знаешь, Ларей, в их глазах, даже в этом состоянии, я увидел отблеск чего-то… знакомого. Не могу точно сказать, чего именно. Но это было похоже на отражение чего-то, что я видел раньше, но не могу вспомнить, где и когда. Ладно скажу. Их объединяет отсутствие крови. Да , в пьяной квартире кровь забрали позднее, а вот у девушки сразу.
       Старик, словно древний летописец, склонился над столом, вглядываясь в угасшее лицо женщины. Изящный, словно выточенный из слоновой кости, нос, тронутые синевой губы и кожа, белая, как первый снег, – всё это трагически контрастировало с темно-каштановыми корнями крашеных волос, выдавая в ней безмолвную жертву.
   – Вы так безошибочно знаете, о ком я говорю?  – спросил Ларей, его голос звучал чуть приглушенно.
 – Зная твою натуру, успокойся, не ошибусь, – ответил старик, извлекая пинцетом тонкую сигарету из нагрудного кармана халата. Словно снимая маску, он протянул ее Ларею.
  –Огоньку не найдется?
      Прикурив от щелкнувшей зажигалки Ларея, анатом затянулся, выпуская дым в затхлый воздух, и нехотя опустился за маленький столик, заставленный видавшим виды чайником, крошками печенья и полусъеденными ломтиками ветчины.
   – Зачем пришел? Не терпится узнать?
   – Не терпится, – подтвердил Ларей, поднеся к губам свою сигарету. – Не знаю, с чего начать… Они молчат, словно воды в рот набрали. Вот и подумал, может, по старой дружбе поможете разобраться, что там на самом деле произошло?
   – Начну, пожалуй, с главного, – анатом стряхнул пепел в щербатую пепельницу. – Странная, черт возьми, история получается, Ларей. Сначала никто и внимания не обратил на то, что в квартире почти не было крови…  Думали, убили и убили, кто ж станет труп на количество потерянной крови проверять. А вот с девкой, получилось так, что рану сразу и не заметил никто – осмотрели поверхностно, зафиксировали удушение. Но вдруг что-то екнуло внутри, словно что-то упустил, чего-то не увидел. В обоих случаях раны оказались совершенно не смертельными. Обе умерли от потери крови. Асфиксии, как при повешении, не было и в помине. Девку душили уже мертвую. В общем, никаких официальных заключений я тебе, конечно, не дам, да и рассказал все как есть, без прикрас.
      Он заварил себе крепкий чай и выжидающе посмотрел на Ларея.
    – Послушай, а белье на ней было?
    – Нет, Ларей, как и в случае  в пьяной квартире, как ты ее называешь, девица была совершенно обнажена, белья как ветром сдуло. Все, что было поблизости, сложил в пакет и отправил на экспертизу.
    – В городе ни словом, ни духом о материалах дела… – Ларей словно очнулся от наваждения.
    – Случай, скажу я тебе, – мерзкий, секретность полная. Пока отгоняли зевак, намаялись все. Даже тебя, слышал, следователь выпроводил.
   – Дело заберут «наверх», как пить дать, – проворчал Ларей.  – Потому и в дежурке отписка о закрытии дела, в связи с раскрытием преступления, по горячим следам!
   – Да, прямо как с твоим  маньяком. Извини. Ведь так ничего и не ясно, а, Ларей? – с нескрываемым интересом спросил патологоанатом.
  – Закрыли в связи со смертью подозреваемого!
  – Мир сошел с ума…  И этих, судя по нерасторопности следователя, тоже не найдут…
   – Раскроют, могу поспорить. И формулировку придумают, чтобы не смущала умы гражданских.
    Старик затушил сигарету, размазав ее по дну пепельницы.
     – Убийства, все это – совсем не бессмысленная бутафория. Не трать понапрасну время, его у тебя и так немного. На пенсии с нашей профессией – смерть.
   Ларей поднялся, протянул руку и выдавил подобие улыбки.
    – Ну… ты хватил. И не думай, тебе никогда не удастся смириться с этими… – он кивнул в сторону мертвого тела.
   – Так что там, говоришь, с кровью?
    Анатом нехотя поднялся со стула и вернулся к своей бездушной работе и повторил.   
    – Бессмысленная бутафория. Именно что бутафория… Короче говоря, кровь кому-то понадобилась. У девушки, похоже, забрали сразу, а вот в пьяную  квартиру возвращались, чтобы собрать то, что из нее вытекло.
   – Кровь на что? Переливание?
    Анатом приподнял руку женщины, внимательно осматривая холодную кисть.
    – Думай головой, – старик испытующе посмотрел на Ларея.  – Это твоя тема!
    – Жертвенные?
    – Да. По всей видимости, и тут нам повезло,  ты человек с высшим образованием, двадцать лет в Столичном  управлении проработал. –  Он замолчал на мгновение. – Не нравится мне все это. На прошлой неделе рапорт написал. Увольняюсь. Словно предчувствовал что-то неладное. Теперь все это без меня…
     Мертвая рука с глухим стуком опала на стол. Анатом поднял голову.
    – Когда  дела скрывать перестанут?
   – Да ты и сам прекрасно понимаешь: паника может начаться. Кому это нужно, чтобы народ свои волнения на улицы вынес?
Старик, провел кончиком пальца по  холодной щеке, словно пытаясь уловить последние отголоски ускользнувшей жизни, или, возможно, почувствовать ту ускользнувшую деталь, которая исчезла от него, при первом осмотре.
   – Они не просто кровь забирали, Ларей, – проговорил он тихо, не отрывая пронзительного взгляда от мертвого лица. – Они забирали что-то большее. Что-то, что связывало их с этими женщинами. Ритуал, возможно. Или… что-то, что они считали своим по праву, неотъемлемо принадлежащим им.
      Ларей нервно переступил с ноги на ногу, ощущая, как ледяной холод пробирается под кожу, и дело тут было не только в температуре в помещении.
  – Но зачем? Зачем им столько крови? И почему так изощренно? Удушение мертвой… это же… это выходит за рамки обычного убийства.
   – Совершенно верно, – согласился старик, наконец, отрываясь от мертвой женщины. – Это не просто убийство. Это… своеобразная трактовка убеждений. Или, может быть, завершение или начало чего-то. Как будто они собирали живые ингредиенты,  для некоего чудовищного нектара. И эти женщины были лишь… расходным материалом, разменной монетой в их безумной вере.
    Он снова взял в руки пинцет, но на этот раз не для сигареты, а чтобы аккуратно поправить волосы  женщины, словно пытаясь вернуть ей хоть толику, утраченного естества.
А ничего , что женщина в запое? – спросил Ларей, возвращаясь к тягостному воспоминанию.
     – Она тоже… жертвенная?
   – Вот в том-то и вся загвоздка, я не могу тебе дать ответы,   – ответил анатом, и голос его стал тише, еле слышным шепотом. – Может совсем не важно в каком состоянии жертва, может  тело вообще не важно. Если бы не отсутствие крови, что само по себе   случайность , на которую вообще обратили внимание,  никто не связал эти два, не связанных между собой дела. Но, вышло, как вышло. Или, может быть, наоборот, это тщательно спланированная часть, их безумного капища?
  Он снова затянулся сигаретой, выпуская дым медленными, причудливыми кольцами, словно пытаясь разгадать тайну, сокрытую в серой дымке.
     – Я повидал многое за долгие годы своей работы, Ларей. Видел жестокость, видел безумие. Но это… это нечто совершенно иное. Это, расчетливое зло, облаченное в личину жертвенности. Зло, которое, словно тень, не оставляет за собой никаких следов, кроме опустошенных сосудов.
  Ларей молчал, судорожно переваривая услышанное. Он чувствовал, как его самоуверенность тает без следа, словно снег под первыми лучами весеннего солнца. Он пришел сюда в поисках ответов, а получил лишь ворох новых вопросов, более мрачных и пугающих своей необъяснимостью.
   – И ты увольняешься, – произнес он, скорее утверждая, нежели спрашивая. – Ты просто уходишь в сторону, когда все только начинается?
   – Я не ухожу, Ларей. Я просто… не хочу быть причастным к этому жертвенному огню. Не хочу смотреть, как те, кто призван защищать закон и порядок, превращаются в тех, кто цинично скрывает правду, тем самым оправдывая зло. Я, написал этот чертов рапорт, потому что нутром чую, что все это вскоре будет похоронено под толстым слоем секретности, и никто никогда не узнает правду. А я не смогу жить с этим невыносимым знанием, не имея возможности что-либо изменить.
    Он снова склонился над мертвым телом, и его дрожащие пальцы осторожно коснулись ледяной кожи.
    – Они забрали не просто кровь. Они забрали жизненную силу. И, возможно, что-то еще. Нечто такое, что нам никогда не будет дано понять. Но я точно знаю одно: это не просто обыкновенные убийства. Это тщательно спланированный ритуал. Нескончаемый жертвенный  ритуал, из прошлого в  иное.      
   – И что теперь? – тихо спросил он, и голос его звучал глухо и обреченно. – Что нам теперь делать?
     Анатом медленно поднял голову, и в его воспаленных глазах плескались усталость и глубочайшее разочарование.
     – Ты будешь делать то, что ты умеешь делать лучше всего, Ларей. Ты будешь искать. Ты будешь задавать неудобные вопросы. Ты будешь цепляться за каждую, даже самую незначительную улику, как утопающий за спасительный круг. А я… я буду ждать. Ждать, пока они не захлебнутся своей ложью, пока эта стена, что они возвели, не рухнет. Ждать, когда правда вырвется на волю, словно дикий зверь, томящийся в клетке. И, может быть, когда-нибудь, все  осознают, какой ценой заплачено за то, что на самом деле происходит.
     Он снова жадно затянулся сигаретой, взгляд его блуждал где-то там, за гранью видимого, будто он прозревал нечто, скрытое от глаз простых смертных.
   – Мир свихнулся, Ларей. И мы, похоже, угодили в самый центр этого безумия. Если больше никуда не спешишь, может, по пятьдесят? – Он поднял глаза, предлагая: – Выпьешь со мной?
     – Не могу, – ответил Ларей. – Мне еще нужно кое с кем встретиться. Опера к вечеру подъедут, надо кое-какую информацию проверить, уточнить кое-что до их приезда.
    – Ларей, – а что ты скажешь насчет этой дамочки? Может, она тебя тоже заинтересует? – Он кивнул на обнаженный труп, лежащий на столе, и на сверток с одеждой, из которого проглядывало что-то красное. – Обрати внимание – одежда целая.
      – В смысле? А как же проколы, порезы? Совсем ничего?
      – Ничего. – Старик взял мензурку со спиртом, опрокинул ее в себя и, задержав дыхание, выдохнул. – А теперь – самое интересное…
      – Неужели есть еще что-то? – Ларей насторожился.
      – Ты часто видишь трупы в таком идеальном состоянии?
      – Нет.
      – Смотри, она совершенно чистая, как будто ее отмывали, отпаривали. И заметь – ее брили начисто еще при жизни.
      – Как ?
      – Она не сопротивлялась.
     – Что?!
    – Да, сам посмотри. Ни единого синяка, ни одной ссадины. – Старик с тоской взглянул на ухоженное безжизненное тело. – И это не единственное, что привлекло мое внимание в этой истории. На пальцах рук и ног – безупречный маникюр, и тоже сделан при жизни. Готов поспорить, до самой смерти она никуда не ходила, хотя обувь и чулки на ней – от кутюр.
    – Вы хотите сказать, что…
    – …Ее убили, отмыли, одели, – патологоанатом вздохнул. – На сегодня все.
   Наступила тишина, давящая, как могильная плита. Ларей оцепенело разглядывал женское тело, наконец понимая, что именно его смутило при первом взгляде. Женщина была прекрасна. В ее облике было что-то неземное. Он вспомнил Пирогова, изобретшего способ бальзамирования, который применили к нему самому после смерти.
    – Мне нужно поговорить со Шнайдером. Знаете такого? – Ларей с трудом оторвал взгляд от тела, притягивающего своей красотой.
    Старик ответил не задумываясь:
   – Того, кто отгрохал себе целую усадьбу в лесу?
   – Да, пожалуй, его размах можно назвать барским.
   – Первый и единственный. Скоро устроит в горах горнолыжный курорт, как в Куршевеле, с шикарными видами и зимой, и летом.
   – Что можешь о нем рассказать по-приятельски, не для протокола?
   – Да, он, кажется, вместе с тобой в городе и появился. Как приехал, так сразу студию свою открыл. Фильмы снимает. Дело, видать, прибыльное. Опять же, школу новую отгрохали, говорят, только на его деньги. Город-то, сам знаешь, не раскошелится. Все ремонты, все крутое – с родителей дерут, как мзду. Как раз вон, где монастырские развалины были, храм поднялся. Теперь сами монахи на себя пашут, с Божьей помощью, но мы-то знаем, что без Шнайдера тут не обошлось! Вот вы говорите – бандит, бандит, а он, почитай, сколько всего отмахал. Усадьбу попробуй построй за пару лет – никто пока не осилил! Сам-то я с ним в приятелях не хожу, а вот ты что-то лукавишь. Ты-то ему точно приятель, хоть и «камень за пазухой» носишь. Это тебе можно про него байки травить, а не кому попало. На дружбу Шнайдер скуп, а тебя привечает. За какие такие заслуги?
    Старик выпил еще спирта, и Ларей, почувствовав, что добром эти откровения не кончатся, откланялся.
    – Красивая, – вымолвил на последок Ларей.
    – Приударил бы? – старик рассмеялся, раскрасневшись от выпитого спирта. – Брюнет, голубоглазый.
    Ларей  направился  к двери, но тут же вернулся.
    – Простите, забыл, – он схватил лежащую на стуле папку. Позвонил по городскому Шнайдеру и  убедившись , что тот не против его принять,  еще раз обошел восхитительный труп женщины.
– А кто ведет ее дело? Она местная, хотелось бы знать , что с ней произошло ? – Ларей, глядя на равнодушного старика, неопределенно хмыкнул. – Вот я тоже приду домой и  нарежусь в  дуплет .
     Ларей , задержавшись в морге  долгое время , решил  к Шнайдеру наведаться на такси. Проехав половину пути, он мысленно поддержал   Шнайдера в решении построить собственный выезд на трассу.
   В лесу смеркалось рано, хоть было едва ли к полдню. Взор, уставший  от тряски, выхватывал деревья, стоящие, в такой атмосфере  вкривь и вкось. Местами они теснились слишком скученно, вплотную подступая к дороге и почти преграждая путь.


 Глава 7.Шнайдер и Сьюзи. Ларей
      Ларей узнал знакомый голос, он приближался, чтобы открыть ворота, отделяющие свое личное   пространство от назойливого внимания любопытных. Общество, жаждущее покопаться в чужом «грязном белье», всегда готово было ухватиться за любое упоминание его имени, чтобы сплетничать и высказывать свои низменные мысли.
   – Один раз позвонил и стой, чего давить, словно прилип! – возмущался Шнайдер.
   – Да вы бы и не ходили, мы бы и сами впустили, не стоило беспокоиться! – лепетал другой голос, видимо, охранника.
   – Этого попробуй, сам не прими, так он власть, и кандалами бряцать начнет? И сопротивление нарисует! – Шнайдер тихонько рассмеялся, впуская Ларея. – Вон, видишь, как сияет, ты его еще в десна расцелуй, мерзавца…
    – Неприветлив ты ко мне, однако. Ну, было время, кто старое помянет…, – пугливо озирался Ларей, высматривая собак, которых Шнайдер обычно выпускал встречать незваных гостей. – Собак нет?
   – А себя ты давно легавой перестал считать? – не унимался Шнайдер. Он так негодовал из-за приезда Ларея, что если бы не погоны, то, пожалуй, и собак спустил бы.
   – Нет, ну ты все-таки полегче. Что твоя охрана подумает? Я же при исполнении, как-никак, – в голосе Ларея прозвучала тревога.
   – Да, видно, судьба за что-то к тебе благосклонна. Давно бы другого мусора поганой метлой. А ты вон как прилип. Борец за справедливость.
   – Да что ты? Я к тебе как к знатоку, человеческих страстей, по-приятельски, а ты? Право, хоть поворачивайся да уходи. Все понимаю, что тебе обидно и все такое, но и ты меня пойми – факты, упрямая вещь. Есть сигнал, сомнения, их же, сам понимаешь, нужно либо принять, либо опровергнуть. Что обижаться, если ты везде в фигурантах получался. Другой раз ведь совсем к тебе не обращаюсь.
   – Ладно. Пойдем в дом. Справедливый следователь этого города, угощу, чем Бог послал.
     Ларей поднял на него глаза, полные сожаления и признания своих ошибок.
   – Ну, здравствуй, наконец… – Шнайдер похлопал его по спине, как бы приветствуя, и направился к двери. – Сейчас отдохнешь от своей горькой суеты.
   – Не сыпь на рану соль! Обидно. Вот так точно, как собака, преданно служишь, а тебя пинком… Это ты точно, Шнайдер, подмечаешь. «Легавые», вроде как  с Лиговки пошли , с названия улицы, а вон ведь как вышло , сами  и стали легавыми собаками .Лаем да кусаем и прощения не просим и не каемся, что попал кто  под руку правосудия –  случайно! И про «мусора» – нечего обижаться.  Оправдываемся, что «МУР»,  бандиты переиначили в «мусор», а ведь так и получается, что ковыряемся в грязи, в отрепье всю жизнь. Даже «мусорщиками» не прозвали, а прямо в самую суть – «мусор!» – Ларей был явно чем-то расстроен.
     – Я вот в морг наведывался. Хотел тебе показать некоторые фотографии, да на словах обговорить интересные  вопросы. – Он внимательно вгляделся в лицо Шнайдера. – А ты совсем не меняешься.
    – Это от ритма жизни: кому-то бегать и переживать, не высыпаться и думать, как угодить и вашим, и нашим, от того в постоянном замешательстве – в вечном беспокойстве ; кто, есть кто? А я стабилен, живу, не имея никаких проблем, ибо все решаемо. Привычно, решаемо. – Ты как в завязке, предупрежден, до последнего…: «ни капли в рот, ни сантиметра в…» ну, ты понял. Или как?  Виски, коньяк или беленькую? Все, что душе угодно, имеется. Впрочем, как всегда.
   – Пожалуй… не стану лукавить. Пил, пью и дальше участкового,  уже не сошлют! А там – хоть не рассветет. Пес с ней, с ответственностью, брать на себя заботу за дальнейшее развитие событий… – он сделал паузу, словно оценивая глубину своего признания.  – Ты вот говоришь, факты – упрямая вещь. А знаешь, что еще упрямая вещь? Человеческая память. И моя память помнит, как ты,  еще не был  артистом, когда-то, еще молодым и горячим, не брезговал ничем, чтобы достучаться до небес. Волею судеб две абсолютные противоположности, литовец  Альгирдас и ты разгильдяй  немец Фридолин, оказались в одной  босоте, бродяжничали, и вполне могли стать уголовниками. Узнав неутешительные прогнозы, вашей  дальнейшей судьбы, кто вам дал шанс использовать жизнь на полную катушку? Ты тогда был другим? Или мне кажется?
      Ларей отпил Виски, который Шнайдер молча поставил перед ним. Легкий румянец на его щеках стал чуть ярче.
   – Время меняет всех, Шнайдер. И обстоятельства тоже. Ты вот говоришь, что стабилен, что все решаемо. А я вот думаю, что иногда самое сложное – это принять, что не все решаемо. Что есть вещи, которые остаются с тобой навсегда, как шрамы. И мои погоны, они ведь не просто так на мне. Они – тоже своего рода шрам, напоминание о том, что я выбрал. И о том, что я должен делать, даже когда это больно.
     – А ты, значит, думаешь, что я не вспомнил тебя? Что я просто так, принимаю тебя, отсиживаюсь в своем уютном мирке, пока ты там, на передовой, с этими… нелюдями , ведь так ты называешь всех, кто по твоему,  преступил твой закон? –  Шнайдер усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень обиды.  – Ты, Ларей, всегда был склонен к фанатизму. К самобичеванию. Может, тебе просто нужно научиться прощать себя?  Так недолго и свихнуться или  как маньяк, тронуться в  последний путь , в полет над бездной , в иное ! Тебе нужны ответы ? Да ты и есть ходячий ответ !  Тебе , как и этим   упырям , которые устраивают жертвенные капища , нужна такая же как у них – своя справедливость ! Вот ты и мечешься, между законом власти   и своим  – законом совести !
    – Прощать. Это, пожалуй, самое сложное, – тихо произнес Ларей, глядя куда-то в сторону.– Когда ты видишь, как ломаются жизни, как рушатся судьбы из-за чьей-то глупости, чьей-то подлости… Как тут прощать? Ты вот говоришь, что я в замешательстве. А может, это и есть моя жизнь  – быть в замешательстве? Быть тем, кто видит всю эту грязь, всю эту боль, и пытается хоть как-то ее упорядочить? Хоть как-то сделать так, чтобы она не затопила всех нас?
    – И для этого ты приходишь ко мне, чтобы выпить и пожаловаться на жизнь? – Шнайдер поднял бровь. – Не слишком ли это просто, Ларей? Не слишком ли это… удобно?
   – Удобно?  – Ларей горько рассмеялся.  – Ты думаешь, мне удобно? Думаешь, мне нравится приходить сюда, где меня встречают с такой… «теплотой»? Где я чувствую себя виноватым за то, что я делаю свою работу? Я пришел к тебе, Шнайдер, потому что ты – единственный, кто, возможно, поймет, как я тогда , глядя тебе в глаза – не ошибся. Потому что ты тоже знаешь, что такое копаться в грязи. И потому что ты, несмотря на все свои колкости, все еще остаешься человеком. Человеком, который, я надеюсь, не разучился сострадать.
      – Сострадать… – Шнайдер задумчиво повторил. –  Он посмотрел на Ларея, на его усталое лицо, на глаза, в которых отражалась вся тяжесть его службы. –  Ладно. Наливай еще. И рассказывай про свои фотографии. Может, и правда, есть что-то, что я могу сделать. Даже если это просто выслушать. Даже если это просто выпить вместе. Потому что, знаешь, Ларей… иногда и это бывает нужно. Даже для такого «борца за справедливость», как ты.
       – Сьюзи, бесшумно появившаяся в дверном проеме, поставила перед Шнайдером еще одну бутылку. Ее взгляд, направленный на Ларея, был полон чего-то, что он не мог до конца расшифровать.
 – Ты прав, Шнайдер, – проговорил Ларей, его голос стал чуть более уверенным, глядя на Сьюзи. – Иногда просто выслушать – это уже немало. А фотографии… они из морга. Там есть кое-что, что может пролить свет не  на одно дело. Дела, которые, как мне кажется, связаны между собой.
      Шнайдер прищурился, его взгляд стал более острым.
      –  С чего ты решил? Ты уверен?
    – Я не уверен ни в чем, Шнайдер. Именно поэтому я здесь. Есть одна женщина, ее нашли… в пьяной квартире. Случай с этой женщиной, на первый взгляд, обычная бытовая поножовщина, спровоцированная алкоголем. Но чем больше я вникал, тем больше находил странностей. Одна из них – старый дневник, который я обнаружил у нее. И самое поразительное, его украли прямо из кабинета участкового, совершив взлом.
     Еще одна деталь, о которой я тебе рассказывал, – это отсутствие ее отражения в зеркале. Я пытался найти объяснение у профессора Боброва, которого ты мне рекомендовал, но пока ничего вразумительного не выяснилось.
     А второе убийство… оно выполнено с такой дилетантской небрежностью, что просто поражает. Девушку зарезали, но, по сути, не убили. Попытались повесить, но не вышло. Она умерла от потери крови, что выяснили уже в морге. И никто, никто не обратил внимания на то, что крови почти не было. Оказывается, и такое бывает. Ни у первой жертвы, ни у второй – ни капли крови. Тела чистые, будто их тщательно отмыли. Как это возможно?
      Ларей достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги. Развернув его, он протянул Шнайдеру. На выцветшей, помятой фотографии действительно были пацаны, молодые, с горящими глазами, на фоне какого-то полуразрушенного здания. Рядом с Альгирдасом и Фридолином, чуть в тени, виднелся силуэт третьего человека.
     Шнайдер долго рассматривал снимок, его лицо стало непроницаемым. Он провел пальцем по изображению третьего человека. «Этот… это же ты», – прошептал он.
    – Я думал, что это, оно… мое прошлое исчезло, – тяжело сглотнул Шнайдер. – Но, похоже, не навсегда. Я помню это фото. Ты тогда крикнул фотографу: "Сделай снимок для пацанов!" Дружили два товарища, ага!
     – Вот уж не поверишь, а все оказывается так тесно связано. Ничего не пропадает. Есть смысл! – пробормотал Шнайдер, отпивая виски. – Ты прав, Ларей. Каждое дело пахнет не просто грязью, а чем-то гораздо более гнилым, тем, что годится в качестве удобрения. И если ты снова появился в моей жизни, значит, ты теперь не остановишься ни перед чем, чтобы сохранить свои секреты. Даже если это будет означать убийство.
      – Именно поэтому я и пришел к тебе, – сказал Ларей. – Ты знаешь. Ты знаешь, на что они способны. И, возможно, ты знаешь, но пока не понимаешь, в чем зло и где его искать. Признаюсь, я не справлюсь с этим один, Шнайдер.
   – Хорошо, Ларей. Ты прав. Я не останусь в стороне. Но учти, я не буду играть по твоим правилам. Я буду играть по своим убеждениям. И если ты мне помешаешь, я тебя отодвину.
    – А на большее я и не рассчитывал, Шнайдер, – ответил Ларей, чувствуя, как напряжение, которое он носил в себе , начало ослабевать. – Я просто хочу справедливости. И я знаю, что ты тоже этого хочешь. Даже если пытаешься это скрыть за своими колкостями и цинизмом.
Шнайдер усмехнулся.
    – Справедливость… Красивое слово. Но ты, как и все маньяки, чтобы ее добиться, пачкаешь руки в крови. Я знаю, о чем говорю, и не только тебе, Ларей. Так что, давай, выкладывай все, что знаешь. Даже тот бред, который ты сам боишься озвучить!
      Сьюзи, которая молча наблюдала за их разговором, принесла горячее. Ее взгляд, направленный на Ларея, был полон непонятного вопроса о том, что могло связывать Шнайдера и этого мучителя, бандита в погонах Ларея. Она, участвуя в «Деле речного маньяка»  в качестве свидетеля, сполна поняла подлость всего милицейского мира, который мог за «справедливость» расстрелять собственную мать! Но фотография, где они с друзьями задержаны вместе с милиционером во время облавы в городе, изменила ее представление о Ларее. Старые раны, нанесенные этим несносным человеком, вдруг начали затягиваться, и зарождались другие чувства.
      Ларей с трудом сдерживал свои чувства. Видеть Сьюзи здесь, у Шнайдера. Мысли метались, рассудок мутился. Он чувствовал, что реальность ускользает из под ног. Жадно ухватив чашечку кофе, которое обожгло губы, он лишь благодаря этой боли вернулся в чувство. Шнайдер, заметив его смятение, усмехнулся. Он понял, что происходит, и это его забавляло. Сьюзи же ждала совершенно иной реакции от Шнайдера, и потому слова Ларея, сказанные им в тот момент, окончательно изменили ее представление о нем. Образ негодяя, который она так долго носила в себе, вдруг сменился чем-то иным, чем-то, что заставило ее задуматься. «Это ничего, что он негодяй», – промелькнула мысль, – «главное, чтобы человек был хороший...»
      Шнайдер, отставив стакан, внимательно посмотрел на Ларея.
    – Ты говоришь о справедливости, Ларей. Но твоя справедливость, как я вижу, имеет свою цену. И эта цена – жизни. Ты пришел ко мне, потому что знаешь, что я не боюсь смотреть в глаза правде, какой бы уродливой она ни была. Ты думаешь, я не видел подобного? Я видел. И я знаю, что за этой гнилью, о которой ты говоришь, скрывается нечто более древнее и более опасное, чем просто жажда власти или денег. Это что-то, что питается страхом и отчаянием, что искажает реальность и заставляет людей совершать немыслимое. И ты, Ларей, оказался в эпицентре этого. Ты не просто свидетель, ты – часть этого. И теперь тебе придется выбирать, на чьей ты стороне.
      Ларей кивнул, его взгляд стал более сосредоточенным.
     – Я знаю. Я чувствую это. Это не просто преступления, Шнайдер. Это… искажение. Будто кто-то играет с реальностью, а мы лишь пешки в его игре. И дневник этой женщины… в нем наверняка были объяснения к тому, что происходит. Но его украли. Украли из самого надежного места, как будто знали, где искать. И это не случайность. Это часть плана.
   – План, – повторил Шнайдер, задумчиво поглаживая подбородок. – Значит, у них есть план. И этот план включает в себя не только убийства, но и манипуляции. Отсутствие крови… это не просто следствие неумелого обращения с телом. Это намеренное действие. Как будто они хотят стереть следы, но не просто следы преступления, а следы самой жизни. И зеркало… это тоже часть игры. Изоляция. Отрыв от реальности. Они хотят, чтобы жертвы чувствовали себя невидимыми, забытыми. А потом… потом их можно использовать.
      Сьюзи, услышав эти слова, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила свои собственные ощущения во время допросов, когда чувствовала себя загнанной в угол, когда ее слова искажали, а ее саму пытались выставить виноватой. Она посмотрела на Ларея, и в ее глазах мелькнуло понимание. Он тоже  жертва системы, которой служит.
   – Профессор Бобров, – произнес Ларей, – он пишет, в своих работах, о феномене «отсутствующего отражения». Это редкое явление, связанное с глубокими психологическими травмами, с потерей самоидентификации. Но это не объясняет, как это может быть связано с убийствами. Или… может, это не связано с жертвами напрямую? Может, это свойство того, кто это делает?
      Шнайдер усмехнулся.
     – Ты начинаешь мыслить, Ларей. Это хорошо. Потому что то, с чем мы имеем дело, не укладывается в обычные рамки. Это не просто маньяк или ритуал, это не просто преступная группировка. Это нечто иное. Нечто, что играет по своим правилам, и эти правила… они нарушают законы природы. И если ты хочешь найти справедливость, тебе придется понять эти правила. И, возможно, тебе придется сыграть по ним самому. Но помни, Ларей, я не буду твоим сообщником. Я всегда – сам по себе. И если ты свернешь , я могу пойти своим путем.
 

     – Спасибо за откровенность ! Зато честно, – произнес Ларей, и в его голосе прозвучала новая сильная нота. – Я помню , как ты говорил « Или горячий, или холодный!» Я прожил  достаточно, чтобы оставаться «теплым».
     Шнайдер кивнул, его взгляд стал более мягким, но не менее проницательным.
     – Хорошо. Тогда начнем с самого начала. С того дневника. Ты сказал, его украли. Кто мог знать, что он там? Кто мог иметь доступ? И почему именно он?
   – Я не знаю, кто именно, – ответил Ларей, – но это был кто-то из системы. Кто-то, кто знал, как работают участковые, как можно зайти  не вызывая вопросов. И дневник… он был у нее спрятан. Не на виду. Это значит, что они знали, что дневник существует. И знали, что в нем может быть что-то важное.
   – Важное для кого? – уточнил Шнайдер. – Для них? Или для тебя?
   – Для всех нас, – ответил Ларей. – Я думаю, в нем есть ответы. Ответы на вопросы, которые мучают меня с тех пор, как я впервые столкнулся с этим… искажением. Ответы на то, почему эти убийства так странно выполнены. Почему нет крови. Почему нет отражений.
       Сьюзи, которая до этого молча слушала, наконец, подала голос.
     – Но как это связано с той девушкой, которую нашли  задушенной? Она не была связана  с  этим  пьяным случаем напрямую.
   – Вот в этом, как я думаю теперь, и вся суть, Сьюзи, – сказал Шнайдер, – они не выбирают жертв случайно. Они выбирают их по каким-то своим, неведомым нам критериям. И, возможно, девушка стала жертвой не потому, что была связана с кем-то из них, а потому, что она была… подходящей. Или потому, что ее смерть была нужна для какого-то другого, более масштабного плана.
     Ларей поднял голову, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно он видел не стены комнаты, а нечто гораздо более обширное и пугающее.
   – Я чувствую это. Это не просто преступления. Это… ритуал. Или эксперимент. Что-то, что выходит за рамки простого понимания.– И если они украли его из кабинета участкового, значит, они уже внутри, – проговорил Шнайдер, – они уже  в системе. И это делает их еще более опасными. Потому что они знают, как мы думаем. Как мы работаем. И они могут использовать это против нас.
   – Но почему именно я? – спросил Ларей, обращаясь к Шнайдеру. – Почему эти случаи  попались на глаза опять мне?
   – А ты не догадываешься? Потому что ты постоянно ищешь  выход , чтобы было все «ровно», – ответил Шнайдер, – ты видишь, всю эту мерзкую реальность. Ты видишь, как происходят игры с  жизнями людей. И ты не сломался. Ты не стал таким, как они. Ты остался человеком. И это самое главное. Потому что только человек может понять, что такое человечность. И только человек может бороться за нее.
     Ларей кивнул, чувствуя себя артистом , на съёмочной площадке Шнайдера. Артистом , которому дают указания перед тем , как тому войти в кадр . Он посмотрел на Сьюзи, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на покаяние.
     – Я знаю, что причинил тебе боль, Сьюзи. Я знаю, что ты думаешь обо мне. Но я прошу тебя поверить мне. Я не тот, кем ты меня считаешь. Я хочу справедливости. Для всех нас.
      Сьюзи посмотрела на него, и в ее глазах уже не было прежней враждебности. Было лишь замешательство .
    – Я… я не знаю, что думать, Ларей. Я вижу, что ты изменился. Но я помню , насколько ты и тебе подобные могут манипулировать людьми . Я не знаю , что  от тебя ожидать . Может я слишком молода, но я  не готова тебе  доверять.
– Я понимаю, что кошмар  который переживает каждый , кто попадает в «застенки», не остается  в прошлом. И прошлое всегда находит способ вернуться, чтобы напомнить о себе. – Ларей сделал глоток вина, запивая  сготовленное горячее,  с благодарностью  глядя на Сьюзи , словно пытаясь закусить горечь воспоминаний.
 – И  прав, Шнайдер. Я человек системы. И никогда не остановлюсь в поисках мнимой справедливости. Есть  те, что всегда действуют из тени, манипулируя людьми, как марионетками, издавая  законы и приказы. Есть  и те, кто  будет искать причины и способы , бороться  с  этой  всемогущей тенью. Меня интересует лишь способ, устранения противоречия , вот он   мне  видится очень опасным . Потому и оправдание своих, не совсем соответствующих  теневым требованиям, действий,  для меня являются весьма спорными. С одной стороны я понимаю , что никто не может самостоятельно решать  кому и как жить , а с другой : если никто , то и  не тень !
     Шнайдер кивнул, чувствуя, как напряжение между двумя противоборствами , свободы и власти, немного ослабевает. Он почувствовал, как Ларей, обычно такой непробиваемый, сейчас был тронут до глубины души. Вечер стал,  не просто деловой встречей, это стало личным решением , в поиске компромисса.
    – А  кровь, – вернулся Ларей к теме визита, –  Кровь – это не просто жидкость, текущая по организму. Это движение по маслу, без препятствий , по накатанной, без зазубрин, гладенько. Пока она есть, человек жив, активен. Исчезни она – и движение прекратится, подобно тому, как двигатель глохнет без масла. Это одна из фундаментальных причин, почему кровь так важна для существования.
    Но кровь – это еще и хранительница тайн. Она несет в себе информацию о том, куда, сколько и как. Она собирает эти сведения, и, похоже, кто-то нашел способ их использовать. Именно поэтому эта таинственная сущность и собирает кровь. Теперь остается лишь выяснить, сколько именно ее потребуется для осуществления этой кровавой миссии.
   – Убийства не прекратятся, пока не закончится этот эксперимент, – мрачно добавил Шнайдер. – Либо он окажется успешным, либо окажется бессмысленным в своем повторении. Ты, Ларей, выбрал верный ход  мысли. Осталось лишь найти тех, кто даст тебе полномочия для поиска решения этой загадки с кровью. Возможно, подобные исследования уже проводились, даже в далеком прошлом, когда повсюду стояли жертвенники, и каждый знал, чего хочет и во что верит.
     Ведь так просто запретить, преследовать «варваров» и «язычников», уничтожать книги – носителей «знаний», о  справедливой вселенной! Думаю, тот, кто затеял создание этого капища, прекрасно понимает, что делает.
      Отсутствие опыта, ошибки – это шанс найти этого «жертвенного одержимого» раньше, чем он обретет множество последователей! А судя по тому, что творится в стране, где в каждом доме ставят банки с водой у телевизора, заряжая их энергией от Чумака или Кашпировского, я скорее поверю и в эту секту одержимых. Конечно, наши предположения могут показаться бредом, но не бывает открытий без глупости!»
   – Вот и славно , – тихо ответил Ларей.
   – Хорошо, – поддержал его Шнайдер, и голос стал мягче.
      Мужчины с аппетитом принялись за еду. Разговоры только усилили их голод. Салаты, мясо, соус и вино отвлекли их от крепких напитков. Они наслаждались трапезой, каждый с улыбкой предвкушая вечер, который теперь казался встречей старых друзей, которым есть что вспомнить и о чем поговорить.
       Сьюзи, закончив накрывать стол новыми порциями, вытерла руки о полотенце и села рядом со Шнайдером. Она взяла первую фотографию, долго рассматривала ее, затем придвинула к себе следующую. Несколько минут она молчала, лишь изучая снимки. Затем встала и вышла в комнаты на втором этаже. Вернувшись, она держала в руках тонкую книжку.
      – Послушайте, – Сьюзи открыла книгу и начала читать. – Какую можно придумать причину или повод для такого злодейского умерщвления? Наружные признаки трупа показывали, что смерть никак не могла быть случайная, а умышленная; и притом обдуманная и продолжительная. Тело проколото, иногда нанесен лишь один порез, едва заметная точка от стебля, искусно вставленного в кровоток; нередки знаки и борозды от тугих повязок, наложенных и опять снятых; труп даже обмыт, на нем нет крови, равно как и на белье, и на платье, которое было снято на время убийства и после опять надето». Она подняла глаза. – Похоже, не правда ли?
 – Откуда это? – спросил Ларей.
    Сьюзи показала переплет: «Записки о ритуальных убийствах». Заглавие на старославянском языке. Она снова открыла книгу и продолжила читать. –  Около Нежицы найден в лесу мертвый человек с необыкновенными знаками и ранами на теле. На кисти правой руки рана просечена как бы долотом. Колотая рана явным образом была нанесена умышленно, так, что одежда и рука чиста. Следствие ничего не открыло, потому что все взятые под стражу бежали и не были отысканы. В том же году, в Сеннинском уезде найден труп женщины ... проколотый в шею, на руках и ногах, и по всему телу – синие борозды; но на платье не оказалось никакого следа крови, из чего видно, что она была раздета, проколота, лишена жизни, а потом обмыта и одета. По следствию ничего не открыто…» Сьюзи подняла глаза и сделала паузу, словно давая словам осесть в сознании слушателей.
      – Это не просто совпадение, – прошептал Шнайдер, его взгляд стал напряженным. – Эти описания… они слишком точны. Не просто ритуальные убийства, а что-то более целенаправленное. Сбор крови, как ты говорил, Ларей. Но не просто для жертвоприношения, а для чего-то, что требует ее чистоты, ее жизненной силы, ее… информации. Эти древние тексты, они говорят о том, что кровь может быть другим  пониманием, иным смыслом. Возможно, тот, кто стоит за этими убийствами, пытается воссоздать древние ритуалы, но с новой, более зловещей целью.
     Ларей кивнул, его лицо было задумчивым.
    – Если это так, то мы имеем дело с чем-то, что выходит за рамки обычного криминала. Это не просто жажда крови, а жажда знаний, скрытых в ней. И если эти знания могут быть использованы для чего-то столь разрушительного, то мы должны найти способ остановить это. Но как? Как найти того, кто действует так скрытно, кто оставляет так мало следов, кроме самих жертв?
    – Именно поэтому я и говорю, что ты выбрал ход мыслей, – снова вмешался Шнайдер. – Искать не только исполнителей, но и идеолога. Того, кто вдохновляет, кто направляет. Эти старые книги, они могут быть не просто историческими записями, а своего рода инструкциями. Если мы сможем расшифровать их полностью, понять их символизм, их скрытые смыслы, возможно, мы сможем предсказать следующий шаг. Или, по крайней мере, понять, что именно ищет этот человек. Сколько крови ему нужно? Для чего? Это вопросы, на которые нам нужно найти ответы, прежде чем он достигнет своей цели.
       Сьюзи снова взглянула на фотографии, затем на книгу.
     – Эти раны… они не похожи на обычные ножевые ранения. Они… точные. Как будто нанесены с определенной целью, чтобы извлечь что-то, а не просто убить. И отсутствие крови на одежде… это говорит о том, что жертвы были подготовлены, разделены, их тела были очищены перед тем, как… Она не закончила фразу, но ее слова повисли в воздухе, наполненные ужасом.
    – Очищены для чего? – тихо спросил Ларей.
    – Для того, чтобы кровь осталась чистой, – ответил Шнайдер,  понизив голос до напряженного шепота, объяснил, – Чтобы кровь оставалась чистой. Не запятнанной страхом, болью, гневом. Чтобы сохранить ее изначальную суть. Это не просто убийства, это... сбор. Сбор чего-то ценного. И в таком деле количество имеет значение. Каждая капля, каждая порция крови, собранная с определенной целью, приближает его к завершению своей  «миссии». И мы должны понять, что это за миссия, прежде чем она будет выполнена. Вы улавливаете мою мысль?
     Он сделал глоток вина, его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он видел нечто, недоступное другим.
    – Возможно, эти древние ритуалы были не просто жертвоприношениями богам, а формой науки. Науки, которая была забыта или намеренно скрыта. И теперь кто-то пытается ее возродить. Мы, кажется, оказались в эпохе нового возрождения, на передовой этой новой, кровавой битвы за знания. Я понимаю, что это звучит нелепо и даже ужасающе. Но если подумать, почему бы и нет? Не всегда наука происходит с чистыми руками и помыслами! Я много раз говорил и приводил примеры: ученые хотели создать мирный атом, а получили ядерный взрыв, унесший жизни двух городов! Всему есть начало: кто знает, что затеяли эти «научные деятели», в кавычках?
      Ларей, тем временем, с аппетитом поглощал кусок мяса, словно это было обычным делом, не замечая происходящего вокруг. Возможно, это была профессиональная деформация: когда человек настолько погружен в свою работу, что перестает обращать внимание на окружающую действительность. Для Ларея это был просто рабочий момент – перекус, он так был увлечен своим «рабочим моментом», что разговоры о  смерти и убийствах,  никак не влияли на его аппетит. Тем более, когда есть что поесть, да еще и в приятной компании.
   – Значит, мы должны стать сыщиками, которые ищут не убийцу, а охотников за древними знаниями. И это, Шнайдер, задача куда более сложная и интересная, чем просто поймать преступника.
   – Да, захватывающий маниакальный интерес – кто кого, – ответил Шнайдер, его голос снова обрел прежнюю интонацию. – Как бы там, в тени, в прохладе власти, не заинтересовались раньше нашей версией. Да, прежде чем мы к ней приступим. Если вообще приступим. Потому что на кону не просто жизни нескольких человек, а что-то гораздо большее. Что-то, что может изменить мир. Или уничтожить его.
    Он посмотрел на Сьюзи.
     – А посвежее что-нибудь есть?  – Шнайдер, понимая, насколько это щекотливая тема, на глазах терял интерес. – Тут какое-то средневековое мракобесие. На дворе двадцатый век все-таки.
     Вздохнув, Сьюзи отложила книгу и опустилась рядом со Шнайдером, пригубив его бокал с вином.
    – Да, двадцатый век, и что с того? Мир остается прежним. Откройте глаза, и ты увидишь множество тому подтверждений. Человеку, побывавшему под катком социалистической идеологии, трудно в это поверить? Взгляни на Мавзолей – там лежит забальзамированный труп. Мумия, приготовленная подобным способом, у магов называется  «терафим»  и используется исключительно для колдовства. Обязательным атрибутом в таком случае является магическая пентаграмма – пятиконечная звезда… которая водружена над Кремлем.
     Сьюзи, смакуя вино, рассматривала беспорядок, который устроили два немолодых мужчины, на вид довольно приличные и местами даже воспитанные. Но то, что они оставляли после себя на столе, никак интеллигентным не назовешь. Жирные руки, местами уделанные копченостями, словно они копались в масляном двигателе, как автослесари. Обглоданные кости, вилки, которыми она сервировала стол, выглядели по принципу "А зачем что-то было раскладывать?". Все в ход шло, чем хочу, тем и пользуюсь. Респектабельный вид, которым гордятся люди, посещающие рестораны и культурные места, это не про сейчас.  Ларей, который, ладно, в силу своей профессии хамло и прирожденная скотина, но знаменитый актер, мечта каждой девушки, которая спит и видит себя на пальмах на островах и в нижнем белье, состоящем из нескольких бриллиантов.
     Сьюзи мысленно воззвала к высшим силам, моля о том, чтобы эти заблудшие души получили заслуженное воздаяние. Слова девушки словно пробудили Шнайдера от оцепенения. Его рассеянный взгляд сфокусировался на ней, и он утвердительно кивнул, хотя в его глазах промелькнула тень беспокойства.
    –Ты права, Сьюзи, – произнес он, – Двадцатый век – лишь фасад. Под блеском прогресса и технологий человеческая сущность остается неизменной. Жажда власти, стремление к познанию, страх перед неведомым – вот вечные двигатели, толкающие людей на самые мрачные поступки. И если эти ритуалы – действительно наука, то она, как и любая другая, требует жертв. Жертв, которые, возможно, даже не осознают своей роли в этом грандиозном эксперименте.
     Ларей, дожевав последний кусок мяса, откинулся на спинку дивана, вытирая руки о галстук. Он внимательно слушал, и его обычное циничное выражение лица сменилось задумчивостью, окрашенной алкоголем.
 – Значит, мы имеем дело не с серийным убийцей, а с каким-то культом? Или тайным обществом, проводящим свои изыскания? – Он с нескрываемым, но каким-то своим, особым интересом повертел в руках вилку. – Если так, то наши методы должны измениться. Мы должны искать не следы преступления, а следы ритуалов. Не улики, а символы. И, что самое главное, мы должны понять мотивы. Что движет этими людьми? Чего они надеются достичь?
      Шнайдер снова отпил вино, затем налил коньяк, выпил, обнюхал стакан, добавил льда и налил виски. Помешав содержимое пальцем, он отпил из запотевшего стакана и провел им по лбу. Его взгляд снова устремился вдаль.
   – Мотивы… Вот в чем хороша водка, да под селедочку. Пить или не пить. Опять Шекспир. Если это наука, то пьянство должно  быть рациональным. Но когда  все смешивается, то факт –  трагедия, в ход пойдут древние ритуалы, кровь, магия… Рациональность отступает. Остается лишь стакан с виски. Вискарик, – он снова провел стаканом по лбу, – вот что приведет к желаемому результату. И это состояние может быть опаснее любого оружия.
      Он потянулся к Сьюзи, но та, желая сохранить чистоту, на этот раз отстранилась. Шнайдер пил виски, разглядывая Ларея, который явно с трудом осознавал, где находится. Шнайдер вздохнул, криво улыбнулся Сьюзи и продолжил, его голос стал еще тише.
    – Представь, что они верят, будто собирают не просто кровь, а жизненную силу. Энергию, которая может даровать им бессмертие, или власть над миром, или… что-то еще, что мы даже не можем себе представить. И если они близки к своей цели, то остановить их будет практически невозможно.
      Сьюзи, наблюдая за ними, почувствовала острое желание куда-нибудь уехать. Она понимала, что этим взрослым мужчинам совершенно безразлично, что они ступили на очень опасную территорию. Пьяные, они, конечно, могут всех остановить, но ведь они даже не соображают, кто они и чего хотят? Голос Шнайдера дрожал, то ли от льда, которым он набил полный рот, то ли от волнения.
   – Мы просто пытаемся разгадать головоломку, не имея ни одной зацепки, – с трудом разбирала его слова Сьюзи. – И каждая новая выпивка – это еще один шаг к тому, чтобы эта задача была решена, и последствия могли быть необратимыми. Вот вам и параллелепипед , и треугольник , будет выпит…
    Ларей вдруг усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.
   – Что ж, Сьюзи, похоже, нам придется спать не отходя от стола. Копаться в грязном белье, чтобы понять, что нужно… – Он, возможно, хотел сказать еще что-то, возможно, предотвратить будущее, которое им совсем не понравится. Он встал, потянувшись. Махнул кому-то рукой, словно щелкнул выключателем, и завалился на диван.
     Стоит ли приводить в порядок стол? Зная, что через несколько минут пьянство может продолжиться с новой силой, Сьюзи решила не тратить время на уборку. Она принесла еще вина, пару бутылок виски и коньяк, для продолжения  бурной ночи. Заглянув в холодильник, она оценила намороженный лед — идеальное дополнение к напиткам. Оценила закуску, которую  расположила  на столе, и решила, что, судя по столу, хватает всего , чтобы  ужраться в хлам.

       Глава 8.  Пьяное откровение
   
     Сьюзи , от недостатка внимания и вида двух пьяных мужчин загрустила. Она думала о подруге, с которой даже самая нелепая ситуация оборачивалась весельем и легкостью. Главное для нее всегда – уметь вовремя расслабиться. Сьюзи, не стала долго сомневаться. Схватила телефон и набрала Элизе – Алло! Чем занимаешься? Да, очень хочу повеселиться, тем более, что компания – просто отпад! У Шнайдера, да. Наряд свободный, можно хоть совсем  «без совсем…» – смеялась она в трубку. – Ты умеешь поразить не только воображение. Жду!
   Элиза Панина, на первый взгляд казалась тихой и скромной, почти серой мышкой, готовой спрятаться при первой возможности, в свою норку. Но в другое время эта страстная женщина, лет тридцати , с очень приметной внешностью. Высокая, с не менее высокой грудью, с густыми черными волосами ниже плеч, пронзительными темными глазами и аристократическими тонкими пальцами. Образ современной , независимой, женщины-вамп совершенно не сочетался с ее скромностью , который распространялся на тех, с кем она встречалась впервые.
      Ее появление застало Ларея и Шнайдера, успевших задремать в перерывах между возлияниями, врасплох. Элиза прошла в гостиную, а  Сьюзи торопливо удалилась «припудрить носик», и вернулась спустя несколько минут, преображенная. Ее преображение  поразило даже видавших виды красоток и изрядно выпивших мужчин. Сьюзи зачесала волосы назад, полностью открыв шею, что подчеркивало глубокий вырез на спине. Вместо строгого платья с глухим воротником ее облекало красное шелковое полотно на тонких бретельках,  дразнящее обнажающее плечи и часть груди. Взгляд ее бездонных глаз скользил по мужчинам, словно обещая греховные утехи и безудержное веселье.
     Видимое недоумение отразилось и на лице Шнайдера. Сьюзи улыбнулась и закурила сигарету, словно намеренно создавая впечатление доступной, распущенной женщины.
   – Надеюсь, это не сон и не туманные грезы, порожденные алкоголем? – вслух размышлял Ларей. Невероятно, как женщина может за пару минут предстать в двух совершенно разных обличиях! Мне действительно нужно серьезно подумать об отдыхе!
      Он потянулся к стакану с виски, щедро наполнив его льдом.
   – Что привело вас к Шнайдеру, Ларей? – спросила Панина низким, бархатистым голосом, слегка наклоняясь к нему и усаживаясь на диван рядом со Сьюзи. – Неужели все эти неприятности с убийствами? Вас же отстранили от следствия.
   – Да уж, кому как не вам знать, когда и за что меня отстранили. Сьюзи, я, пожалуй, пойду. Чувствую себя лишним на вашем празднике жизни, – с горечью произнес Ларей. – Конечно, я понимаю, что выгляжу паяцем на фоне вашего великолепия, и вы можете вытирать об меня ноги, но не сегодня. Сегодня с меня хватит.
    – А вам совсем не хочется вернуться в следствие? Вы же так рветесь расследовать все эти убийства. Я прекрасно понимаю, что вы провели бы свое расследование гораздо успешнее, но ваш непомерный гонор… – Панина вдруг преобразилась, словно сидящая в своем кабинете начальница следственного отдела. – Неужели вы так и будете ломать комедию? – кончиком языка она коснулась вина в бокале.
     Вытерла губы и демонстративно сложила руки на коленях.
    – Да, должность участкового – это худшее и незаслуженное наказание для меня, после столичного следствия – оказаться участковым в этом городке, – с сожалением произнес Ларей, внимательно наблюдая за Паниной. – Я следователь до мозга костей, у меня есть свои причины заниматься подобными делами. Но разве вам и вашему окружению нужен следователь со своим видением проблемы? У вас все ясно и понятно – по звонку. Причины убийств вас вообще не интересуют.
  Он допил виски, смакуя горький привкус обреченности. Разжалование, равносильно  смерти… Каждое слово звучало набатом в пустом зале его души. Панина вскинула бровь, ее взгляд стал стальным, пронзая его насквозь. Она сделала глоток вина, словно смакуя его смятение.
    – Действительно интересно? Признаюсь, когда я увидела вас тогда – понурого, еле трезвого, с видом побитой собаки, – жалости вы не вызывали. Согласитесь, Ларей, такой вид не красит ни следователя, ни человека вообще. Но сейчас… сейчас я бы не советовала вам упиваться этой тоской. Она отравит вам и жизнь, и службу. Судьба и без того с вами не церемонится, – мягко, но твердо заметила она. – У вас и так хватает… сложностей.
     Взгляд Ларея мимолетно скользнул по ее изящным рукам, подчеркнутым струящимся шелком платья, по тонкой талии.
    – Вы правы, Элиза. Я окончательно запутался в лабиринте собственных проблем. Не могу, да и не хочу, смотреть на них отстраненно, видеть, как они переплетаются с моими внутренними демонами. Даже Шнайдер твердит, что у всех моих  проблем один корень – как  у маньяка.
      Сьюзи, до этого момента молча наблюдавшая за их словесной дуэлью, вдруг расхохоталась.
     – Ох, Ларей, вы как всегда умеете напустить туману! Элиза, ты же не думаешь, что он здесь просто так прохлаждается? У него есть свой интерес, и, поверь, крайне серьезный.
    Она подмигнула Ларею, и в глубине ее глаз мелькнул озорной огонек. Панина медленно отпила вина, и на ее губах скользнула едва заметная, загадочная улыбка.
   – Серьезный, говоришь? Ну, тогда, возможно, стоит прислушаться. Скука – тоже ведь своего рода катастрофа, не так ли? А вы, Ларей, попробуйте избавить нас от нее.
    Она пристально посмотрела на него, и в ее взгляде промелькнул слабый луч надежды, заставив сердце Ларея дрогнуть. Он почувствовал, что у него есть шанс вернуться, и, возможно, даже подняться выше прежнего.
    – Рассказывайте, Ларей. Что такого интересного вы знаете о наших общих неприятностях?
    – Мои наблюдения —все жертвы обескровлены. Об это нигде и никто не упоминает. Я не буду раскрывать свой источник информации, но это  ритуал .Это тайный ритуал , сошедший из страниц древности , который упорно отрицают , а всякое  упоминание , делают невозможным.
    – Я думаю , что нужно прекратить этот разговор , пока он  не начался. – прервал Шнайдер его слова. – Ларей, посмотри вокруг .Тебе не нравятся эти женины? Тебя привлекает лишь  вид крови , трупы ?.
   – Я прекрасно слежу за женщинами  и, поверь, не спускаю с них  глаз. Другое дело , что я  понимаю кто они  и чьи они.
  – Ларей, вы уже меня смущаете, – голос Сьюзи был полон недоумения, смешанного с легким сарказмом. 
Ларей, не отрывая взгляда от ее выразительного и пылкого лица, ответил ровным, спокойным тоном.
       – Я очарован вами , но прекрасно осознаю то, чего  быть не может , ни при каких обстоятельствах.
    – Думаете, что я вам не доступна? – продолжила Сьюзи, ее голос стал чуть более напористым. –Чем обусловлены ваши выводы? Может вы достигли тех преклонных лет, что всякие шалости вам  недопустимы?
      В ее глазах блеснул огонек, но тут же потух, словно испугавшись собственного пыла.
    – Думаю, не стоит настаивать ,  там где нет взаимности , Сьюзи, – закивала головой Элиза, вступая в разговор. – Ларей думает о женщинах одинаково цинично, даже об убитых, намного больше.
 Она  налила себе вина  и отошла к камину, который отдавал приятное тепло , освещая бликами огня, ее прекрасное тело.
   –  Посмотрите на  желание , на страсть на взаимный интерес с иной стороны, – вмешался Шнайдер, его голос звучал неожиданно мягко, но уверенно.  Он уже достаточно проспался и новый глоток Виски со льдом , окончательно выровнял его  мысли. – Насколько я понимаю в людях, страсти в Ларее вполне достаточно, только он всегда просчитывает ситуацию, делает соответствующие выводы и принимает решение лишь в том случае, если он сам его одобряет. Любое давление или намек, вы сами видите, что заканчивается весьма печально. Я не вправе о нем судить, это всего лишь мнение, которое у меня складывается, и я могу его всегда изменить!
Хочу рассказать вам, о своем новом проекте, романтической комедии. Веселые отношения в глубинке, вдали от цивилизации, и даже на околице села. Соседи. Их жизнь, их нравы, их тайные страсти и воздыхания.
   – А что там о воздыханиях? – поспешила с вопросом Элиза, расправляя красное полотно своего платья, любуясь его легкой прозрачностью  и приятным на ощуть. Ее любопытство было явно подогрето.
  – Практически ничего! – Шнайдер усмехнулся. – Любовные игры с женой, с явным желанием обсуждать их еще с кем-нибудь. Но ведь секса у нас в стране нет.
    Шнайдер рассмеялся – вживую, искренне и открыто, привлекая тело Сьюзи так, что оно открывалось взору присутствующих, своим обнаженным очарованием.
   – Сьюзи, вот кто ускользает на глазах, – продолжил он, его взгляд скользнул по ней с легкой иронией. – Боюсь, что скоро я ее уже не удержу никакими страстями и подарками. Выскочит в свет, по  устремленной к облакам лестнице. – На глазах Шнайдера появилась озорная искра, но он быстро взял себя в руки и продолжил рассказ.
    – В деревне люди тоже думают о развлечениях, потому как свиньи и козы, домашние животные и близкие люди, которые радовали всегда, до появления телевизора и кино, теперь становятся, никому не интересны. Семьи все чаще грустят , а то и вовсе прикладываются к бутылке. Хочу предложить  другую тему  – показать сельчанам тот мир, в котором есть место радости и счастья, в котором  есть сексуальная составляющая, закрытая и не подлежит  обсуждению. Да, я хочу открыть дорогу сексуальному удовольствию, прямо с экранов кино. Нелепость, по моему мнению, уже в том, что мир рождается, но стыдливо молчит о процессе рождения, о счастье, наслаждении. О том, что движет людей к соитию, о том, почему счастье с милым, даже в шалаше. Я хочу  снять кино  о страсти, о том, почему, не принято обсуждать и радоваться сексу. Я хочу показать то, что внутри каждого человека – скрыта любовь! Не  та,  созданная  социализмом и нравственностью , а  своя. Страдания, переживания  как в песне  – почему же сегодня , ты прошел стороной ?
     – Но мне показалось, что вы совсем не одержимы страстями, – Элиза смотрела на Шнайдера с удивлением, как будто впервые видела его таким живым, полным азарта и наваждения. – Вы совсем не отвечаете поклонницам взаимностью, не принимаете то, о чем хотите снять кино.
    – Что с того?  – Шнайдер пожал плечами, его улыбка стала чуть более загадочной. – Кино , это всего лишь искусство , а вам решать , как ваши отношения будут на самом деле. Что возьмет верх; отношения или ответственность? Я задаюсь этим вопросом , постоянно , потому как  ничего не бывает одинаковым. Когда приходит любовь, ставки  увеличиваются! Каждый, в любви, живет   за двоих! – Он сделал паузу, его взгляд скользнул по обеим женщинам, словно оценивая их реакцию. – Мой фильм – это не просто развлечение. Это попытка разрушить стены молчания, которые возвела идеология, вокруг самых естественных человеческих  желаний. Это приглашение к диалогу, к пониманию того, что страсть – это не порок, а часть жизни, такая же естественная, как дыхание.
      Элиза кивнула, задумчиво глядя на него.
    – Значит, вы хотите показать, что даже в самой простой, сельской жизни есть место для глубоких чувств и... для удовольствия?
    – Именно! – Шнайдер выпил  очередную порцию Виски , и закусив добавил. – И не только показать, но и оценить. Оценить эти моменты, с точки нравственности, не бояться их, не стыдиться. Ведь именно в этих простых, искренних проявлениях любви и кроется настоящее счастье. А что касается меня... Моя страсть – это мое творчество. Это возможность донести до людей то, что я чувствую, то, что я вижу. И если это вызывает у кого-то отклик, если это заставляет задуматься, то я считаю свою миссию выполненной.
 Он теперь улыбался, на этот раз , чувствуя тепло Сьюзи , которая прижалась к нему , в  поисках нежности.
    – А теперь, если вы не против, я бы хотел услышать ваше мнение, о моем наспех  предложенном проекте,  сценария. Мне важно знать, насколько он резонирует с вами, с вашим пониманием жизни.
     Элиза, слегка наклонив голову, произнесла.
   –  Ваш проект звучит интригующе, Шнайдер. Особенно идея показать, что даже вдали от городской  откровенной суеты,  и появившейся открытости, люди испытывают те же желания и стремления к   страстям. Но как вы планируете избежать пошлости, когда речь идет о таких деликатных темах, как секс и похоть?
      Шнайдер задумчиво потер подбородок.
   – Это тонкая грань, согласен. Но я верю, в искренность и уважение к персонажам –  в актерский профессионализм, в  операторские способности. Я хочу показать красоту человеческих отношений, чистоту и  влечение к телу, силу наслаждения, которое движет нами, но делать это с художественной точки зрения. С акцентом на эмоции, на предвкушение, на нежность, на ту самую любовь, о которой я говорю. Это будет кино о том, как люди чувствуют страсть, а не о том, как они ее проявляют в неприятной  форме. Я хочу, чтобы зритель почувствовал тепло, а не испытал отвращение.
      Сьюзи, которая до этого молчала, внимательно слушая, наконец подала голос.
     – А как же Ларей? Как  такие, как он, циники, станут частью этой истории или, по крайней мере,  зеркальным отражением. Они ведь тоже не проявляет своих страстей открыто, но ты сказал, что они у них есть.
     Шнайдер кивнул, его взгляд стал более серьезным.  Он смотрел на Ларея, совершенно отсутствующим взглядом.
     – Ларей – это, в некотором роде, оценка  всему, что свершится  Шекспировский  сонет : « Я тварь дрожащая или право имею!». Мефистофель и  Фауст, который научился контролировать свои импульсы, который понимает цену своих желаний. Он не подавляет их, нет. Он их анализирует, взвешивает. Он знает, что необдуманные поступки могут привести к разрушению. В моем фильме я хочу показать, что можно быть страстным, но при этом мудрым. Что можно испытывать глубокие чувства, но не позволять им управлять собой бездумно. Это о балансе. О том, как найти гармонию между внутренним миром и внешними проявлениями.
    Он сделал паузу, обводя взглядом обеих женщин.
  – Мой фильм – это не только о сельской глубинке. Это о жизни вообще. О том, что каждый из нас несет в себе эту искру, эту потребность в близости, в любви. И моя задача – показать, как эту искру можно разжечь, не обжигаясь. Как можно найти счастье в самых простых вещах, в самых искренних отношениях. И, возможно, даже научить зрителя тому, что настоящая страсть – это не только физическое влечение, но и глубокое понимание, уважение и готовность разделить жизнь с другим человеком.
     Элиза задумчиво кивнула.
      – То есть, вы хотите сказать, что любовь и страсть могут существовать и развиваться даже в условиях, которые кажутся нам ограниченными или простыми?
    – Именно!  – Шнайдер улыбнулся, его глаза снова заблестели азартом. "Именно в этих условиях, где нет лишнего шума, где люди ближе друг к другу, где жизнь течет более размеренно, эти чувства могут раскрыться с новой силой. Я хочу показать, что счастье не зависит от внешних обстоятельств, а от того, как мы сами относимся к жизни, к себе и к другим. И, конечно, от того, насколько мы готовы открыть свое сердце."
      Он посмотрел на Сьюзи.
     – А ты, Сьюзи, как думаешь, готова ли ты открыть свое сердце для новых чувств, когда придет время?
      Сьюзи слегка покраснела, но ответила с вызовом.
     – С тобой, Я всегда готова к новым впечатлениям, Шнайдер. Главное, чтобы они были искренними и настоящими.
        Шнайдер рассмеялся, его смех был заразительным.
     – Вот это я понимаю! Искренность – это то, что я ценю превыше всего. В моем фильме я хочу показать именно это: искренность чувств, даже если они кажутся кому-то неуместными или слишком смелыми. Ведь именно в этой смелости, в этой готовности быть собой, кроется истинная сила.
       Элиза, внимательно слушая, добавила.
     – Но как вы планируете донести эту идею до зрителя, который привык к более прямолинейным и, возможно, более поверхностным историям? Ведь ваша концепция требует определенной глубины понимания.
    – Это вызов, безусловно, – согласился Шнайдер. – Но я верю в силу искусства. Я верю, что если история искренняя, если она идет от сердца, она найдет отклик. Я буду использовать метафоры, символы, тонкие намеки. Я хочу, чтобы зритель сам дошел до определенных выводов, чтобы он почувствовал, а не просто увидел. Мой фильм будет как приглашение к диалогу, где каждый сможет найти что-то свое, что-то близкое.
      Он сделал глоток Виски , покрутил языком лед , во рту, его взгляд снова стал задумчивым.
    –  И конечно, я буду работать с актерами, чтобы они смогли передать всю гамму чувств, всю сложность человеческих отношений. Это будет не просто игра, а проживание ролей. Я хочу, чтобы зритель поверил в их любовь, в их страсть, в их стремление к обладанию.
     –  Не слишком ли много слов за обладания минутой наслаждения?  –  спросил  Ларей. Который молчаливо слушал , пытаясь определить свою роль в  полученной дискуссии. Он терпеливо ждал , когда все выскажут свое мнение , когда наступает пора  повторений пройденного , услышанного , опознанного. Он появился, словно призрак, которого совершенно не ждут , но понимают его постоянное присутствие. В лицах Ларей увидел  ожидание, ту недоговоренность , которая была в каждом , но не  спешила наружу. Каждый словно ждал , оценку каждого сказанного слова. Но , не находя  комментария со стороны Ларея, продолжали  свои мысли , с ощущением , что они получили  молчаливое его согласие , к продолжениям  мыслей.
     – Любовь , конечно  интересные  и красочные  эмоции. Но это не вся жизнь , чтобы ставить ее  на  карту — ты или живешь или нет! Я видел задор в глазах влюбленных, но спустя время – лишь равнодушие на лицах.
– Ну и что? – Сьюзи пожала плечами. – Любовь это удовольствие , пусть даже не долгое.  Насыщение страждущего.  А эти ответственности, долг , оставьте для  тех , кто создает семью. Там  и любви может не быть ! Я вот   живу и радуюсь , пока тут . Может  быть больше нигде такой радости и не получится испытать .Так что не радоваться? Не любить ? Есть страсть, есть влечение , есть  взаимное удовлетворение  – это любовь!
    –  О какой страсти  вы говорите? – поинтересовался Ларей, – уже не вседозволенности ?
    – Я поднимаю ваш дух. Я сопровождаю  Шнайдера  всюду. Я молюсь за него, в конце концов!
    –  И это взаимно? Как видите!  –  она распласталась на Шнайдере , нисколько не стесняясь оголенного тела. Потянулась к его губам , он слегка кивнул головой в знак того, что он  согласен  с ее мнением.
   Ларей, потянулся, словно расправляя затекшие руки, с легким шорохом, словно тень, отделился от дивана. Он видел привычную картину: Шнайдер, которого он знал, как человека в поисках и сомнениях, между жаждой знаний и тоской по земным утехам, готового в любой момент сорваться в пропасть отчаяния или безудержной страсти. Но сегодня что-то было иначе.
    Шнайдер сидел за столом, еще наполненным  выпивкой и   ароматными  яствами, освещенным тусклым светом лампы. Его лицо, совсем не изборожденное морщинами сомнений и неудовлетворенности, как у Ларея, излучало спокойствие. В его глазах, обычно пылающих лихорадочным огнем, горел ровный, глубокий свет. Он не выглядел ни измученным, ни возбужденным. Он просто… был.
    – Ну что, любитель покопаться в  чужой душе? – промурлыкал Ларей, его голос, обычно полный едкой иронии, звучал непривычно мягко. Ларей  был крепко пьян.  – Готов ли ты к новому витку кровавых разборок? Или, быть может, ты уже достиг вершины познания, и мне пора искать новую душу для искушения?
     Шнайдер медленно поднял голову. В его взгляде не было ни страха, ни вызова, ни даже привычной ему тоски. Было лишь не понимание.
    – Ларей – произнес он, и его голос был ровным, как гладь озера.  – Я думал, ты знаешь людей лучше, более того , ты познал и их души. Я не ищу больше  истину в бездумстве или пустых страданиях. Я научился слушать себя.
     Ларей приподнял бровь, его тонкие губы изогнулись в подобии улыбки.
    – Слушать себя? И что же ты услышал, мой мудрый  Шнайдер? Шепот пустоты? Или, быть может, голос разума, который так долго заглушал?
     – Я услышал цену, – ответил Шнайдер, его взгляд стал еще более проницательным.  – Цену каждого импульса, каждого желания. Я ощутил, как страсть, словно дикий зверь, рвет мою душу, оставляя после себя лишь пепел и сожаление. Я понял, что истинная сила не в том, чтобы подчинять мир себе, а в том, чтобы подчинять себе себя.
     Ларей подошел ближе, его глаза, словно два уголька, внимательно изучали Шнайдера. Он привык к насилию, к отчаянию, к мольбам. Но перед ним был человек, который, казалось, прошел через все это и вышел невредимым, даже более сильным.
     – Ты говоришь о медитации, или о каком ином  способе познания? Я уже чего-то, не знаю о тебе? – спросил он, в его голосе проскользнула нотка удивления.  – Это скучно. Где же драма? Где эмоции? Где тот огонь, который заставлял тебя стремиться к невозможному?
    – Огонь есть, – спокойно ответил Шнайдер.  – Но теперь я им управляю. Я не позволяю больше,  сжигать меня изнутри. Я направляю его туда, где он может принести пользу, а не разрушение. Я понял, что истинное желание – это не мимолетная похоть, а глубокая потребность, которая требует осмысления и терпения.
   Ларей рассмеялся, но смех его был лишен прежней злобы.  – Терпение?  Ты, Шнайдер, который всегда жаждал всего и сразу, говоришь о терпении? Это звучит как насмешка над самим собой.
    – Нет, Ларей, это не насмешка. Это открытие. Я понял, что истинное удовлетворение приходит не от получения «здесь и сейчас», а от  самого процесса постижения. От преодоления невозможного, от осознания своих слабостей, и способа  обращения их в силу. Я больше не гонюсь за призраками, я живу реальностью.
     Ларей обошел стол, его взгляд скользил по красоткам, которые теперь были внимательными и учтивыми. Те ,  мгновение назад , не видели в нем человека, вовлеченные в хаос  созданный Шнайдером. Он наполнил их бокалы вином, поднял четким, уверенным движением, без прежних нервных проявлений возникшего смущения. Он передал им бокалы , с видим  повелителя , а не лакея.
   – И что же ты построил, мой Шнайдер? Новую философию для скучающих дам? Или, быть может, ты нашел способ обмануть саму систему власти, не прибегая к услугам профессионалов?
    – Я построил понимание, – ответил Шнайдер , его голос стал волнительным . Он смотрел на Ларея ,  пытаясь понять , к чему  тот клонит .   – Я понял, что мои желания, какими бы сильными они ни казались, были лишь отражением моей неудовлетворенности. Я искал ответы  во  внешнем, когда ответы были внутри. Я научился ценить то, что имею, и работать над тем, чего мне не хватает, не разрушая себя в процессе.
   – Но разве это не лишает твою  жизнь – остроты? – Ларей остановился напротив Шнайдера, его глаза сверкнули.  – Разве не в борьбе, в риске, в падении и подъеме кроется истинный вкус бытия? Ты превращаешь  свою жизнь в размеренную прогулку по саду, когда она может быть  продолжена захватывающим восхождением на вершину.
   – Острота есть и в спокойствии, Ларей, – возразил Шнайдер.  – Острота осознания. Острота выбора. Я больше не жертва своих импульсов, я их хозяин. Я могу испытывать страсть, но я не позволяю ей управлять мной. Я могу желать, но я понимаю, чего это будет стоить. И эта осознанность – вот истинная сила, которую ты никогда не сможешь понять.
   Ларей молчал, его привычная уверенность пошатнулась. Он видел перед собой не того  Шнайдера, которого знал. Этот Шнайдер был словно закаленный металл, прошедший через огонь и воду, но не сломленный, а ставший крепче.
   – Значит, ты больше не нуждаешься в моих услугах? – спросил он, в его голосе прозвучала нотка разочарования, смешанного с чем-то, что могло быть даже уважением.
    Шнайдер улыбнулся, и эта улыбка была искренней и спокойной.
    – Я нуждаюсь в себе, Ларей.  А ты… ты, всегда будешь напоминанием о том, кем я мог бы стать, если бы не научился контролировать  демона внутри себя.
    Ларей посмотрел на него еще раз, словно пытаясь найти хоть одну трещину в этой новой, непоколебимой броне. Но он ничего не нашел. Он увидел человека, который, пройдя через бездну, нашел свет.
    –  Вам не пора заканчивать этот спектакль? – раздраженно   обратилась  к мужчинам  Элиза.  – Я буду не против , если  вы ларей , покинете нашу компанию.  Вам Шнайдер, пора кое в чем просветить  нас , без свидетелей.
   – Да. Действительно , меня куда то понесло!, – Ларей,  вызвал такси  и поспешил удалиться.

     Глава 9. Опера

      Рассвело, и морозный воздух щипал щеки. Ларей инстинктивно поднял воротник пальто и натянул перчатки, но даже это не помогало разогнать туман в голове. Что делать дальше? Ехать домой? Или?..
      Он ехал в такси, направляясь на встречу с оперативниками. Все утро прошло в кабинете, заваленном отчетами и планами. Ничего интересного, ничего нового. Очередное расследование, очередная пустая трата времени.
    – У меня тоже глухо! – вырвалось у Ларея, – Что взять с артиста, который постоянно играет чужую роль?
   – Ну, согласись, роли играет весьма неплохо, – отозвался Вяткин, потягиваясь. – Раз его принимают везде и всюду, то, наверное, заслуженно.
    – Весьма  не заурядная личность – как и полагается всем знаменитостям, – Дорофеев, включившись в начатое обсуждение, потер виски. – Хоть какая-то тема. Мне вот никак не удается что-нибудь замутить. Такое, что заметят , на чем остановятся и будут вечно обсуждать. Вроде бы ничего особенного, даже проще простого, но у меня  тема, получается какой-то смазанной. Образ всегда такой, что видят в толпе и не узнают, даже не замечают. Вот у Шнайдера, внешность как для деревни, так и для города. Может выглядеть и бандитом, и чиновником, даже главой  ОВД.
     Дорофеев зевнул и посмотрел на всех так, словно спрашивал: «Вы не против, если я посплю?». Ему хотелось спать и одновременно бодрствовать, есть и в то же время, думать о пище было противно. Мысли путались и сбивались.
    – Как же я устал, – опять зевнул он и потянулся. – Просто как выжатый лимон. Давно со мной такого не случалось.
   – Эй. Что с тобой, Ларей?  – услышал он словно сквозь пелену и почувствовал, как тело покрылось гусиной кожей, а через секунду стало жарко и душно.
     – Да откройте окно! Ларею плохо!
     – Вот, выпей воды! – кто-то сунул Ларею в руки стакан и подтолкнул его ко рту.
     Ларей сделал несколько больших глотков, и его отпустило, стало значительно лучше, в глазах прояснилось.
   – Может, вызвать скорую?  – спросил Вяткин.
   – Нет, все прошло! – отмахнулся Ларей. – В тепле разморило. Это похмелье приходит, трезвею!
   Откуда-то на столе появился стакан с пивом, пирожки, сосиски и ломоть хлеба. Ларей с жадностью набросился на пиво. Настроение улучшилось. Ребята разговорились, обсуждали пьянство, рассказывали, у кого и как это происходит. Стол все больше стал походить на стол в питейном заведении, чем в отделе милиции.
       Звонок раздался неожиданно. Ларей машинально взглянул на часы – семнадцать ноль-пять. Сердце сжалось в нехорошем предчувствии. В кабинете стояла гробовая тишина. Голос говорившего эхом раздавался в трубке, и Ларей стал прислушиваться к разговору.
  – Ты проснулся? Просыпайся, слышишь? Да, сваливай по-тихому из отдела!» – кричала трубка. – Да ты слышишь меня… или нет, да… ты! –  И все залипло в какой-то брани, что было понятно одно – свалить нужно немедленно. Это кошмар!
      Голова кругом. Ларей отпил из початой бутылки пиво. Попил еще, налил остаток водки  в стакан и с жадностью выпил, ощущая приятную влагу на губах. «Куда я пойду?» – появилась  мысль… Он прилег на диван и собрался дремать дальше.
       Внезапно, Ларей услышал шаги. Тяжелые, размеренные. Не те, что обычно слышались в коридорах отдела. Он приоткрыл один глаз. В дверном проеме стоял человек. Высокий, в темном пальто, с надвинутым на глаза капюшоном. Лица не было видно, но Ларей почувствовал исходящую от него угрозу.
   – Кто вы? – прохрипел Ларей, пытаясь сесть, но тело не слушалось.
    Человек молчал. Он сделал шаг вперед, потом еще один. Ларей попытался встать, но ноги подкосились. Он упал обратно на диван, сердце бешено колотилось в груди.
   – Что вам нужно? – снова спросил он, голос дрожал.
     В ответ – тишина. Только шаги приближались. Ларей закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. «Что происходит? Кто этот человек? Почему он здесь?»
     Вдруг он почувствовал холодное прикосновение к своей руке. Открыв глаза, он увидел, что незнакомец держит в руке нож. Лезвие тускло блестело в полумраке кабинета.
       – Не двигайся, – прошептал голос, низкий и хриплый.
    Ларей замер. Он понимал, что сопротивление бесполезно. Он был слаб, пьян, и этот человек явно настроен серьезно.
  – Что вы хотите? – повторил Ларей, уже без надежды.
   – Тишины, – ответил незнакомец. – И чтобы ты больше не задавал вопросов.
    И в этот момент Ларей понял. Это не просто нападение. Это устранение. Кто-то не хотел, чтобы он узнал правду. Кто-то хотел, чтобы он замолчал навсегда.
    Он почувствовал резкую боль в боку. Мир померк. Последнее, что он увидел, было лицо незнакомца, склонившееся над ним. Лицо без эмоций, холодное и безжалостное.
Затем наступила темнота. Полная, абсолютная темнота. И тишина. Та самая тишина, которую так жаждал незнакомец. Тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов.
      Но тишина эта была недолгой. Сквозь пелену боли и сознания Ларей начал слышать отдаленные звуки. Шаги. Голоса. Кто-то врывался в кабинет. Он почувствовал, как его переворачивают, как кто-то пытается остановить кровь. Он слышал испуганные возгласы, приглушенные команды.
   – Ларей! Держись!  – знакомый голос Вяткина прорвался сквозь шум.
   Ларей попытался открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Он чувствовал, как его поднимают, как несут куда-то. Холодный воздух коснулся его лица, и он понял, что его выносят на улицу.
      Он слышал сирены, приближающиеся с каждой секундой. Чувствовал, как его укладывают на что-то мягкое, как кто-то склоняется над ним, задавая вопросы, на которые он уже не мог ответить. Последнее, что он ощутил перед тем, как окончательно провалиться в забытье, было прикосновение чьей-то руки к его щеке. Руки, которая казалась ему знакомой и успокаивающей.
     Когда Ларей открыл глаза, он увидел белый потолок. В воздухе витал запах медикаментов. Он попытался пошевелиться, но тело болело от каждого движения. Рядом сидела медсестра, которая тут же встрепенулась.
    – Очнулись! Как вы себя чувствуете? – спросила она с улыбкой.
   Ларей молчал, пытаясь вспомнить, что произошло. Образы мелькали в голове: морозное утро, кабинет, пиво, звонок, незнакомец с ножом… Он посмотрел на свои руки. На боку была туго перевязанная рана.
   – Что… что случилось?  – наконец выдавил он.
    – Вам повезло, – ответила медсестра. – Вас нашли вовремя. Серьезное ранение, но жить будете. Кто-то напал на вас в вашем кабинете.
      Ларей закрыл глаза. Нападение. Устранение. Он понял, что его попытка «свалить по-тихому» была не просто предупреждением, а частью более масштабного плана. И теперь, когда он выжил, этот план мог быть раскрыт. Но кто стоял за этим
Звонок повторился, настойчивый, пронзительный, казалось, он разрывал не только тишину кабинета, но и само сознание Ларея, выдергивая его из вязкой дремоты. «Вот бля… неугомонные?» – пробормотал он, с трудом разлепляя веки.
– Алло! Говорите яснее — кто, где и что произошло? – Ларей задавал вопросы уже зная, что ответят ему на том конце провода. Он чувствовал это нутром, как опытный охотник чувствует приближение добычи.
– Тут девушка убитая! Вернее еще не убитая! Ну или может убитая. Я не знаю! – кричала с надрывом трубка, голос дрожал от смеси страха и адреналина.
– Адрес! – с профессиональным нажимом, остановил Ларей оппонента. Он выскользнул из кабинета, и его шаги, быстро затихли в коридоре отдела милиции, затем переместились на улицу. Захлопали двери УАЗика, раздался визг сцепления и свист отъезжающей машины.
Кто-то делал несколько служебных распоряжений, а у Ларея появилось время оценить свое состояние. Одна половина головы твердила о необходимости прибыть на место, он так бы и сделал, находясь на должности следователя, но ноги другой половины, словно по собственной воле, влекли его в ближайшую рюмочную. Оттуда доносился живительный запах пельменей и манил обещанием стопочки беленькой, для здоровья, как он сам себе это оправдывал.
– Мы его упустили, – отчеканил Вяткин, наполняя рюмку и выпивая не чокаясь. – Земля пухом. Хоть рванули с места, в карьер, и петляли по переулкам ловко, но захватить преступника на месте не удалось! – Видя ошарашенный вид Ларея, он быстро добавил: – Мы подъехали в тот момент, когда все было кончено. Та же картина – чистая, голая, с раной в боку. Знаешь, у нас великолепная подготовка, но так точно знать время прибытия оперативной группы – это перебор.
– Утечка информации! – тихо произнес хмельной Ларей, чувствуя, как алкоголь приятно разливается по телу. – Только так можно упустить убийцу – по горячему! В противном случае – с вами выехали двенадцать обученных бойцов, то-то…!
– Ты прав, Ларей, в отделе давно ходят слухи, о том, что кто-то сливает оперативную информацию преступникам! – затараторил Дорофеев, с аппетитом закусывая. – Я даже догадываюсь, где сидит эта тварь. Вяткин сдерживает, а то давно бы душу вытряс, некоторым… Только с виду тихие и безобидные…
– Точно ли так? – повернул голову Ларей к Вяткину, его взгляд стал более острым, несмотря на легкое опьянение. – Или это только догадки?
– Не только, – Вяткин тормошил рыбу, взятую к пиву. – Ребята отправились по ее следам, и они привели прямиком по адресу, в котором должны были находиться преступники. Но пустышка. Двери открытые и никого. Вот как так?
Ларей задумался, подперев голову рукой. Он чувствовал, как мозг, несмотря на алкоголь, начинает работать, выстраивая цепочки логических связей.
– Служебные рации – одна волна? Слушай, где есть прием и обзванивай, предупреждая об опасности. Не факт, что «крыса» в отделе. Может кто угодно, у кого есть доступ к эфиру.
В тишине, нарушаемой лишь звоном посуды и приглушенными разговорами других посетителей, Ларей погрузился в свои мысли. Внезапно, Вяткин, словно прочитав его мысли, произнес:
– А ты как сам? Говорят, с Элизой встречался?
Ларей вздрогнул, вынырнув из своих размышлений.
– Откуда надуло? – спросил он, пытаясь скрыть легкое смущение.
– Ну, уже точно не с той стороны, – подмигнул Дорофеев, – Так что мы тебя поздравляем.
– С чем? – Ларей почувствовал, как в груди зарождается неясное предчувствие.
– Наверняка, восстановят тебя скоро! – закончил Вяткин, и в его голосе прозвучала нотка искренней радости.
Ларей удивленно поднял брови.
– А это с чего выводы? Я, что, с утра вам весь расклад выдал?
– Ты недооцениваешь себя, – улыбнулся Вяткин. – Как бы там ни было, ты среди своих.

    Глава 10. Кошмар  в бреду или реальность Магии.

     Сьюзи , снова перевернула журнал. Она наконец  поняла , что  этот, напрочь испорченный выяснением отношений, вечер  показал, каждый думает о своем . Зачем что-то выяснять , нужно самой решить , как сделать свою жизнь интересней и разнообразней.
     Для Сьюзи, очередное  и  главное, посвящение в общество избранных психологов, должно было состояться с теми, кто безоговорочно доверял её практике. Поэтому она, недолго думая, поведала о своем  модном образовании Элизе, которая с радостью хваталась за любую возможность развеяться. Тем более, что тренинги, зачтенные Сьюзи в качестве домашнего задания, позволяли им заводить знакомства, порой, с весьма влиятельными людьми. «Право имеющие» ублажали своих избранниц и «мажорных отпрысков» в местах, недоступных для простых горожан. Балы, где раздавались титулы граф, барон и князь, пользовались особым расположением – входной билет иной раз стоил целое состояние, и даже «сильные мира сего» не могли позволить себе попасть на «благотворительный вечер», без протекции! Музыканты филармонии и звёзды ведущих театров блистали здесь ярче, чем на столичных сценах, стремясь угодить «влиятельной» публике, улыбка, могла стать  для многих, первой ступенью к славе.
     И вот, наконец, «звезды сошлись», и вход в таинственную пещеру восхождения, был открыт для избранников «высшего общества». Дурманящий туман, создавал атмосферу беззаботного веселья, лёгкого настроения и полного отсутствия сопротивления, в остатках сознания.
     Единственным желанием было расслабиться и отдаться всеобщему безумию.  Увидеть местность, словно изумрудное море, сошедшее с небес, которая  простиралась до самого края вселенной, в зловещем безмолвии. Тайга, ещё недавно сотрясаемая яростью бури, теперь замерла в ожидании. Небо, лишённое лунного света, мерцало россыпью крошечных звёздочек, пляшущих в вереске, словно искры адского пламени. В воздухе витал шелест гигантского ветра, проникающего во все тайны, и странный шепот, сплетавшийся с его ускользающими силуэтами.
       Посвященные, в шлемах, сделанных из оскалов хищников, приближались к расщелине в скалах. Откуда-то донёсся хриплый, зловещий звук трубы, словно рев лося, и в тот же миг по всей округе вспыхнули одинокие факелы, бросая причудливые тени на выжженную, опустошенную землю. Вокруг пустого капища, расчищенного специально для ритуала, собралось шумное и возбуждённое собрание. Все взгляды были устремлены вверх, все ждали. Внезапно птицы, словно предчувствуя беду, издали душераздирающий крик, заставив участников тайного знания, пасть ниц. Шепот прокатился по толпе: «Вот он! Вот он! Это он!»
      Вприпрыжку, с дикой грацией, появилось чудовище – с телом мужчины и козлиной головой. Он взошёл на трон, обернулся и, нагнувшись, подставил собранию человеческое лицо. С чёрной свечой в руках каждый подходил к нему, чтобы освятить  свое лицо, представиться, поклониться и поцеловать чресла. Затем он выпрямился, издал пронзительный крик и начал раздавать своим соучастникам рассыпное золото, драгоценные камни, тайные лекарства и яды. В это время зажглись костры, в которых  с треском горели ольха и папоротник, вперемешку с человеческими костями и останками казнённых. Друидессы, увенчанные петрушкой и вербеной, с золотыми серпами в руках, приносили в жертву младенцев, достойных ритуального огня, и готовили пиршество,  для вакханалии. Накрытые столы ломились от угощений, мужчины в масках садились рядом с полуголыми женщинами, и начинался путь к восхождению. Недоставало лишь одного – прорыва сознания. Кровь текла рекой, покрывая землю рубиновыми сгустками. Разговоры, перераставшие из  тихого шёпота в неистовый крик, сопровождались танцами вокруг капища. Тела падали в  круг, в бурном экстазе ,  объятые ласками, уходящих в порыв. Опьянённые, окуренные дымом, плотно накрывшим выжженную землю. Увлечённые сладострастием и бредом, все в беспорядке кружились, составляя адские хороводы, которые, ускоряя бег, двигались в разных направлениях, образуя человеческие кольца. Из глубины тайги появлялись чудовища из фантомного кошмара. Громадные жеребцы с человеческими телами, подносили ко рту раковины и дули в   природные трубы, раздувая бока, вставая на дыбы. Горбатые быки, с телами юношей, вмешивались в танцы, женщины-русалки играли на кастаньетах, сатиры устраивали варганы из рыбьих рёбер. Из темноты появлялись всё новые и новые персонажи, с головами тигров и волков, раздетые, с крыльями купидонов. Танцующая публика предавалась оргиям, не обращая внимания на лица. Затем обезумевшие хороводы разрывались и рассеивались. Каждый танцор, горланя, увлекал за собой танцовщицу с растрёпанными волосами.
   Факелы и свечи из человеческого жира тухли, чадя во мраке. Там и сям слышались крики, взрывы смеха и вопли тех, с кого сдирали кожу.
    – Проснитесь! Да не нужно креститься.  Ваше восхождение закончилось. – Шнайдер успокаивал Сьюзи, которая сопротивлялась, пытаясь вырваться из его рук. Он смотрел на невменяемых подруг, пытаясь объяснить им, где они находятся.
    –  Я привёз вас домой, вы у себя в постели. Вы немного устали, даже слегка разбиты этим приключением и безумием оргий. Но зато вы видели нечто такое, о чём все говорят, не зная деталей. Вы теперь посвящены в секреты столь же ужасные, как невиданные до селе чудеса. После того, как  вы согласились стать соискателями, желающими посетить пещеру и вознестись   в  райское наслаждение, вы прошли предварительную подготовку. Несколько дней жили в храме «Доброго демона и Доброго счастья», очищались, ели лишь освященную пищу, ежедневно совершали омовения, в водах, построенного в пещере бассейна и приносили жертвоприношения божествам. Перед спуском в святилище на вас надели особую открытую обувь, облачали в льняной хитон на голое тело, украсили гирляндами и, как жертвенному животному, дали с собой две ячменных лепёшки, замешанные на меду. В пещере с вами проводили шабаш, который не прекращался, даже когда вы находились в бредовом сне. При этом вы слышали голоса, которые не только сообщали вам ответ на заданный вопрос, но и рассказывали о самых разнообразных тайнах, переходящих в иное, измененное  сознание. На рассвете,  после посвящения, жрецы выносили вас и оставляли у входа в пещеру. Обычно человек после общения с духом , пребывает в глубоком обмороке и долго не может прийти в себя. Жрецы подробно расспрашивали вас обо всём, что с вами происходило, и записывали ваш  рассказ на бумагу, с вашим письменным согласием, который хранят в специальном храме. Вас посвятили в пророчества и предсказания, когда вы находились в состоянии нирваны, в забытьи, в пещере. В ходе шабаша ваша душа временно покидала тело. Проведя несколько дней под землёй и получив ответ, вас снова лишали чувств и выталкивали наружу вперёд ногами, через то же отверстие – лишь после шабаша!
     Теперь вам остаётся только не сойти с ума и держаться в спасительном страхе перед всевышними, на почтительном расстоянии от церкви и её костров инквизиции.
      Шнайдер поглаживал Сьюзи и уделял внимание Элизе, которая то улыбалась, то вдруг начинала рыдать и метаться  в неистовстве.
   –  Не желаете ли увидеть что-нибудь ещё более фантастичное, более нереальное и, поистине, более ужасное? Вам прислали приглашение присутствовать при казни Жака де Моле, В 1314 году великий магистр ордена был сожжен на костре, на еврейском острове в Париже
Бедные рыцари креста, изобрели безналичный перевод денег. Золото не перевозилось физически, а переводилось со счёта на счёт, по письмам казначеев приоратов. А поскольку приораты храмовников были разбросаны по всей Европе, ни один светский ростовщик, не мог оказать клиентам подобных услуг. Тамплиеры, выдавали денежные ссуды под заклад. Если речь шла о королях или влиятельных феодалах, заклад, ради приличия, оформлялся как «передача на хранение». Но не ошибайтесь и не принимайте виновного, за, невиновного. Совершали ли они обряд унизительного лобзания заднего лица козла Мендеса – Стереотипный портрет Сатаны, идол, которому поклоняются в черных мессах, принося в жертву младенцев? Козлиная голова с пентаграммой: Символизирует природные, земные инстинкты человека, которые не являются злом сами по себе, но требуют контроля. Пентаграмма — символ микрокосма (человека). Факел между рогами: Магический свет, огонь интеллекта и просвещения, который освещает путь, но и может обжечь. Две руки, указывающие в разные стороны: Правая рука (белая) указывает на белую луну и поднята в жесте «решимости». Левая рука (черная) указывает на черную луну и опущена в жесте «милосердия». Это символ принципа «Как наверху, так и внизу». Женская грудь: Андрогинность, единство мужского и женского начал, творческий потенциал. Термин восходит к пересказанному Платоном древнегреческому мифу об андрогине, «едином человеке», который распался потом на мужскую и женскую половины. Шнурок на шее: Символизирует жертву эго. Жезл Кадуцея в области паха: Символ сексуальной энергии, которая является движущей силой творения и трансформации. Надписи на руках «Solve» и «Coagula»: С латыни — «Растворяй и Сгущай». Это девиз алхимиков. «Растворять» — значит разлагать старое, анализировать. «Сгущать» — создавать новое, синтезировать. Полный цикл магического действия. Полумесяцы: Белый — добро, черный — зло. Они находятся в равновесии. Раздвоенные копыта: Упираются в земной шар, символизируя материальную природу.
    Наконец, чем была эта тайная и могущественная организация, чьи тайны до сих пор будоражат умы историков и мистиков? Это история о том, как слово, возможно, означавшее просто «мудрость», превратили в имя демона. Как образ, созданный для обозначения равновесия Вселенной, стал пугалом для обывателей? И как древний символ сегодня снова оказался в центре идеологических баталий?  Но если вы действительно хотите понять природу зла, если вас влечет нечто более реальное и, поистине, более ужасное, то избранные готовы показать вам другую сторону истории. Историю, где реальные люди, реальные страдания и реальные обвинения сплетаются в клубок, который до сих пор не распутан. Историю, которая заставит вас задуматься о том, где проходит грань между правдой и ложью, между реальностью и заблуждением.
   – Кто их убил? Маньяки? – спросила постепенно приходя в себя Сьюзи.
   – Маньяки по несколько человек за раз не убивают. – Шнайдер отбросил  газету в сторону. –  Душевнобольные люди не объединяются в компании. Тщательно распланировать, поймать и убить  несколько человек, может только хорошо организованная группа.
   – Но почему в городе не обсуждается эта тема? – Сьюзи  нервно терла ладони и ежилась, словно могильный холод восхождения, преследовал ее.
    – Что же такое происходит в мире, и почему так зверствовали над людьми  попы и короли? Какая тайная власть угрожает их тиарам и коронам? Несколько безумцев, скитающихся по свету, и, как говорили они сами, скрывали  философский камень под лохмотьями своей нищеты. Они могли превращать землю в золото,  но  у них не было ни  убежища и запасов  хлеба! Какой секрет унесли с собой в могилу все эти люди? Почему ими восхищаются, до сих пор, не зная их, ни их секретов? Почему осудили  их, не познав? Зачем знали они то, чего не знают другие люди? Зачем скрыли  они то, что все так жаждут знать? Облечены ли они страшной и неизвестной властью? Тайные науки! Магия! Вот слова, объясняющие вам все и могущие заставить вас подумать о еще большем. «De omni re scibili et quibusdam aliis» – «Обо всём, что можно знать, да и ещё кое о чём»
       – Тема ритуальных убийств в современном мире – запретная. Но подумай, а война , разве война не является ритуальным  убийством . Те же термины ; Жертвы; пали ; никто не забыт; во имя …  Рассуждал Шнайдер.– Разве население задумывается , что совершая революцию , они совершают ритуал убийства , ради   крови , символов власти – это титул , корона, герб , флаг , гимн  – это такие же пентаграммы , которые используют те , кто гоним , и ведет тайную борьбу за власть , за  обладание знаниями. Население понятия не имеют о том, что это не случайные кровопролития, а магические ритуалы. Может таким образом , они получают  поддержку неких потусторонних сил? Чем же была и есть – магия? В чем заключалось могущество всех этих, столь преследуемых и столь гордых людей? Почему, если они были безумны и слабы, им делали честь, так сильно боясь их? Существует ли магия, существует ли такая тайная наука, которая действительно была бы силой и производила чудеса, могущие конкурировать с чудесами легализированных религий?
     На эти основные вопросы я отвечу словом и книгой. Книга будет доказательством слова, а слово, вот оно: «да», могущественная и реальная магия существовала и продолжает существовать в настоящее время; «да», истинно все, что говорили о ней легенды; только в данном случае, в противоположность тому, что бывает обыкновенно, народные преувеличения оказываются значительно ниже истины.
    –  Но убийство ради магии  – случай бесчеловечный, тем более  – убийство человека, – тихо сказала Сьюзи.
    – Да,  власть над миром,  представляет собой фатальное знание добра и зла, и результат ее, когда ее разглашают, — смерть. Библия описывает тайну знаний – древом, растущем  в  раю, по соседству с древом жизни, охраняемым огненным мечом и четырьмя формами библейского сфинкса, херувима Иезекииля, которые символизируют  Божий контроль, над всеми земными царствами.  Здесь я должен остановиться,–  Шнайдер задумался, –  боюсь, что я  и так уже сказал слишком много.


     Глава 11.  Вяткин и Дорофеев. Размышления по факту.

   – Такие подробности могут заинтересовать только историка. Мне бы хотелось получить ответы на поставленные мной вопросы, – сказал  Дорофеев.
   – Даже не верится, что  вот только утихли страсти , по одному маньяку, как уже ищем посвященных,   кто может просветить нас,  в новых   ритуальных убийствах.  Помница , что историков среди участников,  в том расследовании, почти не было. – Вяткин поднял  глаза на Дорофеева. – Хотелось бы все-таки  узнать, выводы криминалистов, судмедэкспертов и людей из всех регионов страны. Обсуждать   не только  то, что происходит здесь, но  вполне реальные факты из прошлого.
      Дорофеев встал, отыскал в оставленной на диване куртке, в кармане сигареты, и  закурил.
   – Вот послушай, что пишут в брошюрах,  изъятых у сектантов:  В мире существует могущественная сила, превосходящая даже мощь пара. Тот, кто сможет овладеть ею и управлять ею, получит в свои руки способность преобразить и перекроить весь мир. Эта сила  известна еще с  древности. Она связана с вселенским алтарем, чьим высшим законом является равновесие. Управление этим алтарем требует постижения великой тайны, связанной с жертвенными, кровавыми ритуалами.
    Владея этим алтарем, можно влиять даже на смену времен года, вызывать дневные явления ночью, мгновенно перемещаться на огромные расстояния, видеть события, происходящие на другом конце света, исцелять или поражать на расстоянии, а также обеспечивать успех и повсеместное распространение своим словам. Этот жертвенный алтарь, едва ощутимый для посвященных последователей Месмера, является тем, что средневековые практики ритуалов называли первоматерией великого делания.
     Жрецы и Магистры,  превратили его во всепожирающее огненное тело. Его же почитают в тайных обрядах Шабаша или Храма, под символами пентаграммы Бафомета или андрогинного козла Мендеса. Все эти утверждения подтверждены столетиями.
     Это  тайны эзотерической философии.  Именно в этих ритуалах, в этих древних  деяниях, в этих посвящениях и обрядах  находится  та древняя  сила, вселенского алтаря, что известен жрецам и мистикам всех времен. В трактатах алхимиков, где «первая материя» предстает то, как философский камень, то, как первозданный хаос, описан   путь, как  постичь и обуздать эту энергию. В ритуалах древних культов, где жертвоприношения служат не только умилостивлению богов, но и, как утверждается, управлению природными циклами, прослеживается та же нить.
     Во все времена маги, увлеченные идеей транс мутации, постигают  в этой силе ключ, к превращению металлов, к обретению бессмертия, к познанию сокровенных тайн бытия. Их «великое делание» есть  не просто алхимический процесс, но и путь  духовного восхождения, стремление к гармонии с мировым равновесием, которое, лежит в основе всего сущего.
       Пентаграмма Бафомета, андрогинный козел Мендеса – это не просто символы, а зашифрованные образы той двойственной природы силы, что может, как созидать, так и разрушать, как исцелять, так и поражать.
     Путь к постижению скрытых законов мироздания и обретению истинной власти над собой и силами, формирующими  мир, лежит через особые практики. Это не просто обряды, а глубокий процесс трансформации сознания, подготовки ума и духа к восприятию и управлению мощной энергией. Для этого требуется не только знание, но и внутренняя готовность, отказ от мирских привязанностей и полное погружение в тайны бытия. Через строгие испытания и медитации ученики приближаются к пониманию того, как настроить себя на резонанс с вселенским равновесием.
     Те, кто достигает глубокого понимания этих законов, оказывают колоссальное влияние на ход истории. Их единая воля, направленная в одно русло, способна изменять судьбы народов, приводить к невиданным прорывам или, наоборот, к катастрофическим последствиям. Это не случайность, а результат осознанного или интуитивного использования той самой силы, что лежит в основе всего сущего.
     Таким образом, магия, проявляющаяся в деяниях, посвящениях и обрядах, предстает не как набор суеверий, а как глубокое учение о природе реальности и возможностях человека, стремящегося к познанию и управлению этими силами. Это путь к обретению истинной власти – власти над самим собой. И этот путь, хотя и окутан тайной, всегда открыт для тех, кто готов посвятить свою жизнь его постижению.
      На обложке книги присутствует символ – буква «А», нарисованная под разными углами. Этот знак, как утверждается, является глубоким символом, встречающимся на первой странице труда Гермеса. Там изображен адепт, чье тело и руки образуют букву «алеф» – первую букву еврейского алфавита, имеющего древнее египетское происхождение. Этот символ, как намекает автор, имеет особую значимость и будет рассмотрен подробнее.
     В ответ на вопрос о значении буквы «А», было сказано, что это глубокий символ.
Вяткин, услышав это, рассмеялся, отметив, что главное – сделать умное лицо, будто все знаешь, но не было повода сказать. Он усомнился, читал ли кто-то эти книги, указывая на слипшиеся страницы.
     Дорофеев, в свою очередь, предположил, что такая литература предназначена для тех, кто непосредственно связан с ритуалами, чтобы избежать ошибок в их проведении. Он сравнил это с желанием «Партии» иметь единую линию, как у КПСС, и рассмеялся, наблюдая за весельем Вяткина, слушая, как тот воспринимает эти рассуждения.
     Вяткин взял ручку и придвинул к себе блокнот.
  – Смотри, правильно я рисую пентаграмму? – спросил он, склонившись над листом. – А можно представить это как изображение пяти букв «А». Пожалуй, надев какую-нибудь страшную маску с рогами, я уже смогу управлять демонами.
    – Да, часть ритуала ты освоил, – ответил Дорофеев. – Причем неважно, как ты его рисуешь – по часовой стрелке, против часовой стрелки или с дополнительными фигурами внутри. В каждом отдельном случае можешь выдумать все, что тебе в голову взбредет: погоду, судьбу, настроение или удачу. Как цыганка-гадалка – на все случаи свой ритуал.
   – Насколько я понял, так жертвоприношения и происходят, – закончил рисовать Вяткин. – Ключ ко всем магическим знакам находится в моей фантазии. Можно и Гермеса упомянуть, а можно и козла, тут главное не перепутать. –  Он снова расхохотался.
   – Любой бред, можно назвать ключом, к своду знаний тайных наук, – продолжил Дорофеев. – Расположись лишь,  в компании, где мозг отправлен в «туманные дали», за бесчисленными легендами и сказками, являющимися либо частичным переводом с какой-нибудь зарубежной брошюры, либо беспрестанно возобновляющимся под тысячей различных форм наркотического опьянения.
   – Это точно, – согласился Вяткин, расслабляясь окончательно и веселясь от души. – Даже после пивка так расслабляешься, что замысловатые басни прямо так и группируются, гармонично... и такая великая эпопея образуется. Куда попала эпоха Возрождения?
     Любой, кто вошел бы в кабинет оперов, никак не смог бы объяснить, ни как, ни почему. Ни баснословная история Золотого Руна, раскрывающая герметические и магические догматы Орфея, ни восхождение к таинственной греческой поэзии, ни египетские и индусские святилища ни коим образом, не занимали оперов своими кровавыми капищами и убийствами. Жертвенное отношение не более волновало их, чем то, что они жертвовали свое время и насиловали мозг, вместо того, чтобы уже в рюмочной наслаждаться стаканами «Портвейна»  и кружками пива с рыбкой. Друзья поглядывали уже лишь на время: «Пора, брат, пора... пора уже приступить к финалу, этому последнему синтезу всего учения: как настоящего, так прошлого и будущего, к этой, так сказать, бесконечной басне, которая, подобно богу Орфею, касается обоих концов цикла человеческой жизни."
     – Слушай, а  что  по поводу  того, что  нет отражения в зеркале? О том, что люди  становятся тенями, не видимыми? На этот счет  тебе что-то попадалось ? – Вяткин ,  посмотрел на Дорофеева с таким лицом , что Дорофеев даже  поверил , что  Алексей, что-то и впрямь припоминает , но вот вспомнить никак не может.
Дорофеев,  что то принялся искать  в книгах, но понял , что Вяткин  веселится.
   – Однако довольно хохотать, – сказал он. – Надеюсь, теперь ты вполне представляешь, что может твориться в голове у тех , кто затеял заняться этими  «магическими ритуалами».
   – Да у-у-уж… – протянул Вяткин.
   – В таком случае нужно найти Ларея и  подробно у него узнать ; Что он читал в дневнике этой убиенной  в пьяном виде? – Дорофеев, отложил книги , и  уставился на Вяткина: – А откуда Ларей   решил , что писала именно она ?… Дневник мог вести кто угодно, – рассуждал Дорофеев, –  с чего это следует, что Ларей обнаружил ?  А если это  документ, указывающий во всех надлежащих подробностях, где именно следует искать записи о  проведении ритуала? Ларей ведь даже не подозревал , что он читает ?  Потому и отнесся к дневнику , ни как к историческому документу, а как к пьяным бредням той, кто и в зеркало себя не видит. Ведь как не крути ,  Ларей пьет  так, что реальность исчезает. Вот спроси его , что он видел ? Обязательно , какую ни будь чертовщину расскажет .Так?
   – Да конечно так! С пьяным  все может быть… – прошептал Вяткин.
   – И это еще не все! – Дорофеева понесло. Он был на подъеме, разыгравшейся фантастики. – Вместе с  документами  в дневнике, в распоряжении Ларея  оказались черточки на зеркале , которые  могут быть рунами, они то и  ломают все представления о  капищах и таинственных духах. В них, можно понять сказанное… нет, я лучше прочитаю, про  пару наклоненных черточек, которые  нарисовал Ларей. – Дорофеев, вновь взял в руки  книгу , с  различными знаками на обложке: – «Сокровенные знания не должны попасть в руки служителей дьявола, преступного братства Рыцарей Невидимой Власти».
   – О каких знаниях идет речь? – насторожился  Вяткин. – Наверное, имеются в виду где то спрятанные книги?
  – И они тоже, но главным образом не они.
  – Тогда что? – спросил Вяткин.
  – Из этой книги становится ясно, что где-то, хранится таинственная рукопись-предсказание. По мнению автора, она носит сенсационно-мистический характер. В нем содержится сокровенное знание, которое дает неограниченные возможности для управления миром. На протяжении веков его ищут эмиссары тайного ордена, используя все пути и уловки, способные помочь в поиске: коррупцию, подкуп, лжесвидетельство, обман и убийство.
   – Значит, это не случайность, что поиски  сопровождаются насильственными смертями? – сделал вывод Вяткин .
   – Думаю, это не нашего ума дело, – ответил Дорофеев. – Всегда и везде ищи, кому выгодно. Скажи вот , кто может сделать выводы, о чем конкретно говорится в таинственной рукописи и кто ее автор?
     – Нет, автор в этой книге,  ничего об этом не пишет. Скажу больше: боюсь, этого не знает никто, даже те, кто так страстно желает ее заполучить.
     – Можно еще один вопрос? – Вяткин, устало  зевнул ,  указывая на часы. – А может хватит  рассусоливать  эти бредни?
Дорофеев  улыбнулся:
– К твоему счастью , ты не читаешь даже газет и не смотришь утренние новости. Если бы дневник был  сейчас здесь, мы с тобой открыли бы его и узнали, где нужно искать спрятанные веками тайны.
Вяткин подошёл к окну, задержался на мгновение, задумчиво посмотрел вдаль, а затем медленно повернулся к собеседнику.
– Если я правильно понимаю, – начал он серьёзно. – Исходя из того, что ты рассказал и из тех книг, что ты читал, я прихожу к выводу: служители дьявола, преступное братство, известное как Рыцари Невидимой Власти, на самом деле являются тайным орденом, потомками тамплиеров. Именно тех самых Невидимых, о которых мы уже слышали — или, точнее, ты говорил, а я слушал. Следовательно, преступление, которое мы пытаемся раскрыть, скорее всего совершено членами этого ордена.
– С помощью тёмных сил, – усмехнулся Дорофеев.
– Вот именно, – кивнул Вяткин. – Два друга: один — член ордена, другой — его сообщник. Вот такие дела, когда в дело вмешивается Сатана! – Он рассмеялся, а потом, играя словами.
       Вяткин, всё ещё улыбаясь, сделал несколько шагов по кабинету, словно пытаясь упорядочить в  голове все услышанное , включая факты и показания свидетелей. Его глаза блестели от возбуждения, а голос приобрёл особую уверенность, когда он продолжил:
     – Представляю, насколько глубоки корни этого ордена, насколько тщательно они скрываются в тенях истории. Тамплиеры – рыцари, хранители древних знаний, запретных тайн, которые могли изменить ход мира. И вот теперь, спустя века, вновь выходят из тени , хотелось бы знать,  ради благородных целей? Их ритуалы, их символы — всё это сплошная мистификация сила, которую они могут использовать. Это война за души, за влияние, за контроль над  мировым порядком, связывающим  все народы и нации.
    – Да, – протянул Дорофеев,–  нам бы понять, что эти люди не фанатики и не  преступники.  А что если это организованная сила, обладающая знаниями и ресурсами, которые выходят за рамки обычного понимания?  А если их влияние проникло  в самые разные сферы — политику, экономику, культуру?   Такие, я думаю, что  умеют маскироваться, менять обличья, внедряться в самые неожиданные места. И именно поэтому нам нельзя спешить  и открыто произносить  свои  выводы. Каждое наше движение должно быть продуманным, каждое слово — взвешенным.
    –  То есть , здесь, в этих  книжках и брошюрах, — сказал  Вяткин, — могут быть знания, которые помогут нам понять их цели и задачи?  Но, я  вообще далек  от всего этого. Чтобы вникнуть в то , что ты говоришь, их, нужно не только читать, но и проникать в суть, чувствовать  то, что скрыто за словами. Это уже  не расследование — это выше моего понимания…
    –  Ну да, – Дорофеев, смотрел  на Вяткина так , словно   рассуждал  о яблоке, которое нужно поделить  между двумя товарищами. – Это  простое погружение в мир, где границы между реальностью и мифом стираются, где каждое слово, каждый знак несёт в себе скрытый смысл, а каждая деталь может оказаться ключом к разгадке. Дел  то–  научиться читать между строк, видеть невидимое и слышать недосказанное.

     Глава 12. Бумаги  профессора Боброва

   – Могу я оставить у вас бумаги Боброва? – Ларей вперил вопрошающий взгляд в Дорофеева.
   – Конечно. Неужели ты и впрямь полагаешь, что эти записи, наброски и журнальные публикации станут весомыми уликами в деле? Это всего лишь твоя версия, годная разве что для пьяных споров в этой прокуренной дыре, – Дорофеев обвел рукой полумрак заведения. – Куда прикажешь девать, этот поток сознания о тенях, иных мирах и прочей чертовщине?
   – Орден «Рыцарей Невидимой Власти» – тайная международная организация, обладающая колоссальным влиянием и глубоко укорененная в оккультных доктринах, – Ларей изо всех сил старался сохранить серьезное выражение лица. – В столичных кулуарах шепчутся, что в ее рядах состоят влиятельнейшие политики, воротилы бизнеса, акулы банковского дела. Даже новоявленные дельцы, которых еще год назад отправили бы лес валить на Колыму, – эта новая сила в политике, и боюсь, она больше напоминает фашистский молох, этаких нацистов-русофобов. 
    Их цель – установление нового мирового порядка. Их девиз – цель оправдывает средства. При необходимости каждый из них готов прикинуться христианином или иудеем, консерватором или демократом. Хоть чертом лысым, лишь бы достичь намеченной цели. Они подобны хамелеонам, сливающимся с окружением, что объясняет их симбиоз с более примитивными структурами, такими как секты еретиков или общины хасидов.
    Ларей замолчал, словно оценивая атмосферу этого места. Его взгляд, острый и наметанный, профессионально сканировал лица, выискивая тех, кто обычно обитал в таких «забегаловках», «вынюхивая» пульс настроений. Не обнаружив ничего подозрительного, он, отхлебнув ядреного пива, продолжил.
   – Еретики – порождение эпох кризисов и всеобщего недовольства устоями религии. Они обличают коррупцию духовенства, призывают к упрощению пути к Богу, предлагают радикально новые толкования священных текстов. Для господствующей церкви они – прямая угроза, поскольку их учения подрывают ее авторитет и единство. Посему преследование еретиков всегда отличалось особой жестокостью, поддерживаемой властью. Однако, у нас любят гонимых, многие еретические идеи просочились в народное сознание и, в конечном итоге, подогревают реформы перестройки и гласности.
    – Хасиды… – он снова оглянулся, осознавая, что его рассуждения могут быть восприняты как крамола, как вызов существующему режиму диктатуры КПСС, – Хасиды верят, что Бог присутствует во всем, и поэтому любое действие, даже самое прозаичное, становится актом служения Ему.   
     Особое значение придается радости, безудержному энтузиазму и пению во время молитвы и повседневной жизни.
    Хотя оба термина часто ассоциируются с «сектантством», важно видеть разницу. Еретики – бунтари, жаждущие пересмотра основ, а хасиды – мистики, ищущие более глубокий и радостный путь к Богу в рамках своей традиции. И те, и другие всегда были вне закона для церкви, а значит, и для власти. Чтобы стать членом секты, необходимы безупречные рекомендации или деяние, принесшее огромную пользу. Но поскольку секта по определению – тайна, истинную картину не знает никто.
   – Скажи, Ларей, ты и впрямь веришь во всю эту чушь? – напрямую спросил Вяткин. Даже «Ерш» – гремучая смесь пива с водкой – не приносил желанного расслабления.
Ларей отложил бумаги.
    – Как говаривал один мой знакомый, умнейший человек, – «Не стоит думать, что секты и ордена – плод больного воображения маргиналов, и что таких чудовищных организаций не существует. Мир – тайна, и далеко не все в нём лежит на поверхности».
    Их власть – не в грубом господстве, а в тайном влиянии, в вековых знаниях, в искусстве кукловодов, дергающих за нити общественного мнения, в дальновидности, недоступной обыденному взгляду.
   – Исключительно точное замечание, – отозвался Дорофеев. Ему было сладко предаваться философствованиям, тоскуя по жарким спорам в отделе розыска, или же в одиночестве выслеживая преступников. Лишь такие вечерние бдения наполняли его ощущением острого внимания и нужности.
   – Обсуждать закулисные игры тайных организаций в приличном обществе – дурной тон, слишком велик риск скатиться, в бредни о «жидо-масонском заговоре». Этим обычно тешатся недалекие умы. А просто и тривиально в сумме дают пошлость. Но, глубоко убежден, молчать об этом нельзя. Ведь формирование нового мирового порядка, заветная мечта любого тайного ордена, – уже не зыбкая теория, а жестокая реальность.
     Замечу, новый мировой порядок – это предреченное Писанием общество, где нет места христианам. Знаете, кого они мнят своим божеством? Так называемого великого архитектора Вселенной – «нечто, заключающее в себе смысл всего». «Daemon est Deus inversus» – «Дьявол есть бог перевернутый», – шептали философы-гностики. Впрочем, не будем углубляться в эти тёмные дебри, иначе черт знает , до чего договоримся…
   Дорофеев вопросительно взглянул на Вяткина.
   – Ты сегодня сам не свой какой-то. Что случилось?
   Тот лишь кивнул, нервно закуривая.
   – Выкладывай, что стряслось! – в голосе Ларея прозвучало беспокойство.
   – Ничего… – прошипел Вяткин сквозь стиснутые зубы. Ларей перевел взгляд на Дорофеева. Тот избегал его глаз.
   – Вижу, правды от вас клещами не вытянешь.
   – Это личное, – отрезал Вяткин, залпом опрокинул стопку водки. Его взгляд зацепился за стайку одиноких девушек неподалеку, за которыми исподтишка наблюдали коренастые парни с вызывающе накачанными бицепсами. На их столе скромно стояли бутылки с соком. Сутенеры. –    Знаешь, Ларей…
   – Слушаю.
Вяткин стряхнул пепел, указав на компанию, приковавшую его внимание.
   – Вот вам секта и орден в одном флаконе! Когда одну из этих девчонок привезут в морг с ножом под ребро, ты тоже будешь рассуждать об исторической подоплеке этого ****ства?
   Ларей скользил взглядом по молодым людям, которые, казалось, мирно беседовали, ничем не выдавая себя, не походя на хулиганов или пьяных дебоширов, коих здесь хватало.
   – Безусловно! Это их выбор. – Он провел двумя вытянутыми пальцами по каждому из парней, словно наводя дуло пистолета. В глазах не было ничего, кроме презрения и лютой ненависти. –    Забавно, они уже мертвы в моей голове, а я все еще жив. Разве это справедливо?
   – Ты хочешь сказать, что церемониться не станешь? – уточнил Дорофеев.
   – Именно.
   Скривившись в мрачной усмешке, Вяткин молча уставился перед собой. Затем вынул табельный пистолет, положил его на стол. Снова взял в руки, проверил магазин, дослал патрон в патронник и, не снимая с предохранителя, вновь положил оружие на стол.
   – Забыл сдать… – После короткой паузы он поднялся. – И вот еще… Хочешь произвести впечатление, Ларей, целься пистолетом, a не пальцами.
   Ларей недоуменно следил за манипуляциями Вяткина, потягивая пиво. Тема оружия, предложенная Вяткиным, его совершенно не заинтересовала.
   – Действительно, подобное не часто встретишь. Ты часто таскаешь с собой оружие?
   – Чаще, чем ты думаешь.
– Странно. Судя по твоему настроению, в морге уже должно быть тесновато, а ты вон…
Он встал и прикурил рядом с Вяткиным.
– Это молодость. Силу девать некуда! Давай за тебя…
Дорофеев тоже поднялся. Ларей наполнил рюмки водкой.
– Я рад, что у нас складываются отношения. Пусть и непростые! Только не говорите, что вы тоже рады… А то я вдруг поверю…
– Нет, что греха таить? Я вот лично не рад. Да и нет у меня с тобой никаких отношений, – выпил и занюхал рукавом Вяткин, – ты мне до лампочки. Светишь высоко, возможно, даже хорошо, но мне не нужно. Я как-нибудь и в темноте!
    Дорофеев усадил Вяткина обратно за стол. Перезарядил пистолет, ловким движением спрятал его под пиджак, затем вытащил из кармана удостоверение Вяткина и убрал его к себе. Тот наблюдал за действиями Дорофеева с привычным безразличием, не выказывая никаких эмоций.
   – Так оно надежнее будет…
   – Что значит, надежнее?! – воскликнул Ларей.
   – Я знаю, – Дорофеев подтолкнул и его обратно на стул, к столу. – А ты не шуми. Не нужно!
    Дорофеев присел рядом с Лареем, понизив голос до шепота.
    – Слушай, Ларей, сейчас не время для геройств и рассуждений о морали. Вяткин на взводе, он может наделать глупостей. Лучше сейчас его придержать, успокоить. Ты же видишь, что с ним творится. Его сейчас тронь – сорвется.
    Ларей окинул взглядом Вяткина, сидевшего с отсутствующим видом и устремившего взгляд в одну точку. В его позе читалась усталость и какая-то обреченность. Он вздохнул.
 – Ладно, как скажешь. Но я все равно не понимаю, что происходит. Что-то вы от меня скрываете. И я не думаю, что это к лучшему.
   Дорофеев отмахнулся.
     – Потом, Ларей, потом разберемся. Сейчас главное – чтобы Вяткин не натворил дел. Знаешь, что бывает, когда у человека оружие и плохое настроение.
     Он снова наполнил стопки.
    – За дружбу, за взаимовыручку! Чтобы нам всегда было куда прийти и с кем поговорить. Даже если правда, которую мы услышим, будет горькой.
     Все трое выпили. Вяткин, казалось, немного оттаял. Он даже слегка улыбнулся уголками губ.  Вечер продолжался. Рюмки с водкой опустели с удивительной скоростью. Вяткин, казалось, немного оттаял. Его хмурое, угрюмое лицо смягчилось, уголки губ едва заметно приподнялись, и в глазах, потухших от нахлынувших воспоминаний, на мгновение мелькнул прежний, задорный огонек. Ларей, наблюдавший за ним с напряженным любопытством, не мог понять, что происходит.
   – Вы об исчезнувших трупах? – наконец  догадался Ларей, пытаясь уловить суть переживаний. – Так, обмануть пьющих мужчин, которые занимались вскрытием и экспертизой, думаю, было несложно. Потому, трупы мог вывести, кто угодно.
    – Ты прав, – подтвердил Дорофеев, его голос был ровным, но в нем чувствовалась скрытая напряженность, словно он сдерживал что-то более глубокое. – Ясно одно: кому-то они понадобились. Причем оба.
    Ларей съежился, словно его пробрал ледяной сквозняк, хотя в прокуренной, пропахшей дешевым пойлом рюмочной было невыносимо душно. Странное, щемящее чувство сдавило грудь, словно из небытия восстали призраки, тени давно минувших дней, которые, казалось, навеки погребены под толщей времени и забвения. Он переводил взгляд с Вяткина на Дорофеева, пытаясь отыскать в их лицах хоть искру понимания, жалкий проблеск логики в этом надвигающемся безумии.
     – Ну, а что старый коновал? – спросил он, обращаясь к Дорофееву, но взгляд его, словно ищейка, рыскал по лицу Вяткина, ища подтверждения своим неясным догадкам. – Опять привиделось?
     Дорофеев молча кивнул, лицо его вытянулось и заострилось, словно высеченное из камня.
   – Да, бормочет какую-то дичь. Глянул, говорит, в зеркало на свое отражение – а за спиной морг на столах пусто. Обернулся – трупы лежат, себе,  на столах. Снова в зеркало зыркнул – и оба тю-тю, исчезли!
     Вяткин резко вскинул голову, его взгляд впился в Ларея. В нем не осталось и следа былого огонька, лишь пугающая, ледяная ясность.
     – Ты ж говорил, убитая в зеркале не отражалась, – проговорил он хрипло, словно каждое слово выдирали клещами. – Та, что вообще не должна была никуда деться, – испарилась. И никто не видел, как. Что за дьявольщина, а?
      Ларей встретился взглядом с Вяткиным и понял, что разговор только начинается, и что он будет куда более жутким, чем можно себе представить. В воздухе повисла густая, осязаемая тишина, наполненная невысказанным ужасом, зловещим предчувствием чего-то непостижимого. Без «беленькой» тут не обойтись.
     Они жадно принялись опустошать рюмки, чтобы расчистить место для любой бредовой теории, для любой галлюцинации, способной объяснить исчезновение трупов, заполнить зияющую, леденящую душу, пустоту реальности. Дорофеев плеснул еще по одной. Вяткин, до этого молчавший, словно погруженный в омут мрачных мыслей, вдруг вздрогнул и тихо произнес:.
   – А что, если… что, если они не просто исчезли? – его голос был едва слышным шепотом, но в нем звучала зловещая, почти фанатичная убежденность. – Что, если они просто… перестали существовать?
     Ларей недоуменно нахмурился.
    – Перестали существовать? Это как? Они же трупы. Мы их видели.
    – Видели, – кивнул Вяткин, – но что, если их существование было… зыбким? Как отражение в зеркале, которое исчезает, когда ты отворачиваешься. Или как призрак, являющийся и исчезающий по своей прихоти.
   Дорофеев озадаченно почесал лоб.
    – Вяткин прав. Тогда это не просто кража. Это… что-то другое. Старик анатом говорил, что тела были на месте, когда он не смотрел на них, в зеркале. А как только смотрел – их не было. Это не похоже на обычное воровство.
    – Но кому понадобились два трупа? – Ларей отчаянно пытался найти хоть какую-то логику в происходящем, но она ускользала, как дым. – И почему именно эти двое?
    – Вот в этом-то и вся соль, – Вяткин залпом осушил рюмку.
     – Они такие разные. Одна – обычная алкашка, другая – молодая, здоровая. Но исчезли совершенно одинаково. Словно их стерли.
    – Стерли? – Ларей почувствовал, как его пробирает озноб.
    – Как будто их никогда и не было?
     – Именно, – подтвердил Дорофеев. – И это пугает больше всего. Если их стерли, значит, кто-то обладает силой, которую мы не можем даже вообразить. Силой, способной влиять на саму ткань реальности.
    Вяткин усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
    – Не отражаются в зеркале, говоришь?
   Ларей лихорадочно пытался вспомнить все детали убийства и показания свидетелей. Женщина, которую он видел мертвой. Ее лицо, казавшееся нереальным, словно нарисованным. И то странное, гнетущее ощущение, что она – не из этого мира.
   – Я не знаю, – признался он. – Но это кажется… слишком странным совпадением.
    – Совпадения, Ларей, – Вяткин покачал головой, – это то, что мы видим, когда не в силах найти объяснение. А здесь… здесь кроется что-то гораздо более зловещее.
    Они снова наполнили рюмки. Тишина в рюмочной стала тяжелой, давящей, наполненной невысказанными страхами и предчувствием неминуемой катастрофы. Каждый глоток водки казался отчаянной попыткой заглушить нарастающий ужас, но он лишь разрастался, проникая в самые потаенные уголки сознания.
    – А что, если… – начал Дорофеев, но осекся.
    – Что, если? – подтолкнул его Вяткин.
    – Что, если эти трупы – не просто тела? – Дорофеев посмотрел на них с каким-то новым, пугающим пониманием. – Что, если они… ненастоящие? Не люди?
    Ларей почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Он перевел взгляд на Вяткина, затем на Дорофеева. В их глазах он увидел отражение собственного, животного страха. Они стояли на пороге чего-то, что могло перевернуть их мир с ног на голову. И они знали, что пути назад уже нет.
    – Не люди? – переспросил Ларей, чувствуя, как по спине пробегает ледяная волна. – Тогда кто? Пришельцы?
     Вяткин отставил рюмку. Его взгляд стал острым, как бритва.
     – А что, если они не просто…тела? Что, если они – носители чего-то? Информации? Или… чего-то более материального, но невидимого для нас?
    Дорофеев молча кивнул, его лицо исказилось от внутреннего напряжения. Ларея захлестнула волна недоверия, смешанного с парализующим ужасом.
     – Вы хотите сказать, что эти трупы… они были не просто мертвыми телами? Что они были… чем-то вроде контейнеров?
    – Именно, – голос Дорофеева стал ниже, глуше.
    – И кому-то они понадобились именно такими? Не просто чтобы замести следы, а чтобы заполучить то, что они несли. Или чтобы предотвратить то, что они могли бы раскрыть.
     Вяткин снова взял рюмку, но не стал пить. Он смотрел на нее, словно видел в чистой жидкости прозрачность чего-то зловещего.
     – Я не знаю, – прошептал он. – Но это кажется… слишком уж невероятным.
     – Невероятное, Ларей, – Вяткин криво усмехнулся, – это то, с чем мы сталкиваемся, когда реальность дает трещину. И, боюсь, это только начало.
     Дорофеев с тихим стуком поставил рюмку на стол.
    – Если эти трупы – не совсем люди, значит,  есть и другие – живые. Или… что-то вроде возрождённых. И мы, получается, невольные свидетели их появления.
    – И что вы предлагаете? – спросил Ларей, чувствуя себя потерянным и беспомощным. – Мы понятия не имеем, кто это, и что нам со всего этого поиметь.
     – А мы узнаем, – Вяткин поднял голову, его взгляд был полон мрачной одержимости. – Узнаем, когда пропажа вскроется. Мало никому не покажется. Тут участковым не отделаешься, взлетим все, как пробка из бутылки, под фанфары!
     Он обвел взглядом Дорофеева и Ларея. В его глазах читалось понимание того, что они попали под такой каток, который переедет их и даже пыли не останется.
    – Надо возвращаться в морг, – твердо сказал Дорофеев. – Пока никто ничего не заподозрил, а главное – пока молчит старый дурак.
      Ларей почувствовал, как внутри нарастает волна паники, но вместе с ней – и странное, почти болезненное любопытство. Он посмотрел на своих коллег. В их глазах он увидел отражение своей одержимости, того, что уже невозможно игнорировать.
    – В морг? – переспросил Ларей, его голос дрогнул. – Сейчас?
    – Прямо сейчас, – кивнул Вяткин. – Это будет самое правильное решение. Мы должны сделать так, чтобы нас никто ни в чем не заподозрил.
    – Но как мы найдем то, чего нет? – спросил Ларей, пытаясь уцепиться за остатки здравого смысла.
    – Мы будем искать не тела, – ответил Вяткин, его голос стал тише, но в нем звучала неприкрытая сталь.
      – Мы будем искать того, кто (или что) их стерло. Или того, кто их забрал.
    Дорофеев мрачно кивнул.
    – И надо быть предельно осторожными. Если у кого-то есть сила вычеркивать тела из реальности, он может и нас… вычеркнуть.
      Ларей почувствовал, как мозг отказывается воспринимать эту информацию.
   –  Вычеркнуть? Стереть? За что? Чтобы не разболтали?
    – Именно, – подтвердил Дорофеев. – И если это так, то мы имеем дело не с обычными преступниками. Это что-то… другое. Что-то, что выходит за рамки нашей компетенции.
    Вяткин резко вскинул голову и уставился в окно, за которым сгущалась непроницаемая ночь.
    – Мы и так знаем слишком много, – Вяткин говорил с какой-то истерической решимостью. – Вон Дорофеев уже почти профессор стал! Все уши мне прожужжал своими знаниями. Да и ты хорош: на кой черт мне твои сатанинские науки? Жил себе спокойно, никого не трогал… А  я, чуть что, молчать не стану, все про ваши брошюрки выложу, как на духу! Не собираюсь я вот так просто … чтобы меня стерли… Я тебе давно говорил: не читай, не лезь ты в эти дела! Сказали «бурундук – птичка, ищи крылья» – вот и ищи!
     Он обвел взглядом Дорофеева и Ларея. В его глазах плескалось полнейшее отчаяние. Дорофеев виновато кивнул.
      – Ладно! Тогда ночью в морг – ни ногой!
   Ларей почувствовал, как по спине пробегает холодок. Он обвел взглядом своих товарищей, пытаясь понять, насколько далеко они готовы зайти. Вяткин, всегда осторожный и прагматичный, сейчас казался на грани нервного срыва. Дорофеев, обычно немногословный и флегматичный, вдруг продемонстрировал проблески интуиции, граничащей с безумием.
    – Тогда что предлагаешь? – спросил Ларей, чувствуя, как густеет атмосфера взаимного недоверия и страха. – Дождемся рассвета? Или, может, лучше вообще забыть об этом и списать все на галлюцинации старого пьяницы?
    Вяткин покачал головой, отгоняя наваждение ужаса.
    – Забыть? Не выйдет. Уже слишком поздно.  Мы в это вляпались. А если мы просто исчезнем, как те трупы, кто узнает правду? Нет, надо что-то делать. Но и лезть в морг ночью – самоубийство.
     Подождем до утра. При свете дня, может, что-то прояснится.
Дорофеев вздохнул.
    – Хорошо. Дождемся утра. Но утром – в морг. Надо посмотреть, что там творится. И чем быстрее, тем лучше.
    Ларей промолчал. Он понимал, что они загнаны в угол. Бежать некуда, оставаться на месте – равносильно смерти. Оставалось только двигаться, вслепую, надеясь на чудо или хотя бы на то, что они смогут выбраться из этой передряги живыми. Он залпом осушил рюмку, пытаясь заглушить страх и чувство безысходности, охватившие его. Впереди ждала долгая, тревожная ночь, полная мрачных раздумий и зловещих предчувствий.
       Ноги, словно ведомые неведомой силой, уводили их прочь от замирающего в ночи, проспекта.
     – Так что, фиктивная смерть, похороны под чужим крестом… Неужели эту пьянь никто не хватится?
     – Ну да, закроем дело задним числом, оформим кремацию, и концы в воду, – уточнил Дорофеев.
      – Старику в морге подмахнуть выдачу тела – да это в его же интересах. Сам же видел, в заключении о смерти только его подпись.
   – Ладно, с этим более-менее ясно, а что со второй жертвой?
   – Будем надеяться, анатом уже что-то нарыл, – Вяткин едва успевал переставлять заплетающиеся ноги.
     – Или вместе подумаем, как подтолкнуть его…
     – Не думаю… Эх, сейчас бы в баньку. Да полежать на полке, косточки прогреть, душой расслабиться… – Иначе, зачем мы вообще на этой грешной земле коптим, а, Ларей?
    Больница, баня, морг – все завязано на одной котельной. Операм вместе с участковым не составило труда проникнуть в баню, не поднимая лишнего шума.
    – Странное чувство… Получается, можно вот так запросто проникнуть куда угодно, даже не утруждая вахтеров?
    Дорофеев поежился.
    – Скажи, Ларей, ты как мент, как  участковый, и не знаешь элементарных служебных  лазеек?
    –  Не знаю. Наверное, потому и не знаю, что не приходилось конвойных по ночам в помывочную водить.
     Он смотрел на привычный операм маршрут и ловил себя на мысли; « сколько народу протоптало эти служебные тропы. Баня действительно как морг – с человека мигом слетают все регалии. Нет ни должности, ни звания, ни положения – лишь созерцание голых тел в клубах пара». 
    – Теперь я знаю главный способ знакомства банкира и бомжа! С легким паром и стакан пива – дружба навек,
     В голосе Дорофеева прозвучали едкие нотки сарказма.
      – Ну-ну… прошу без этих «ля-ля», почти пришли… Кстати, если хочешь, могу объяснить, почему люди, несмотря на квартиры со всеми удобствами, предпочитают баню.
     – Этот секрет мне и самому знаком. Не только баню, но и любой вокзал, любое случайное направление. Главное ведь не место, а возможность найти для себя собеседника, которого, возможно, ты никогда больше не встретишь.
      – Долго живешь, однако. Пришли! – Дорофеев осекся. – Я только хотел сказать, что жизнь всегда преподносит сюрпризы там, где их меньше всего ждешь.
      – Как думаешь, много народу сейчас нас встретит? Ведь баня для всех уже закрыта…
      – Не знаю. Может, потому что рано или поздно вы должны были обо всем узнать. – Не стану гадать. То, что мы здесь не одни, и так слышно.
     Вяткин достал сигарету и чиркнул спичкой. Отворачиваясь от бьющего в глаза света в раздевалке, жадно затянулся.
     – Попробуем расслабиться, – начал он раздеваться.
     – Главное, чтоб водки хватило.
      В бане, несмотря на поздний час, было на удивление шумно. Ларея постояльцы ночной жизни еще не знали, а вот Вяткина встретили чуть ли не с распростертыми объятиями. В его распоряжении оказались и простыни, и веник. Опера, похоже, представляли значительный интерес для некоего таинственного банного сообщества.
      Кто-то хлопал кого-то по плечу, кто-то по животу и даже по тому, что ниже спины, рукопожатия сыпались градом, как символ мирного сосуществования. Ларей закашлялся.
       – Хотя лично я против подобного вторжения, но надеюсь,  что  здесь собрались исключительно законопослушные граждане, причем не только нашего города. Посему, не стану вдаваться в подробности ваших искренних знакомств с этими…  мужчинами и их «расписными синими картинами».
       – Тебе не стоит рассматривать никого особо, в особенности не только мужчин.
      И только сейчас Ларей обратил внимание, что в бане находятся лица обоих полов. Причем никто и не думал стесняться или демонстрировать свое превосходство. Стояла всеобщая ночь, в которой человек был создан по образу и подобию – мужчина и женщина. И хватит об этом.
     Все остальное, о чем история умолчит – красивая легенда. Скорее всего, опера обсуждали поиски убийцы, дневник той, которая не видела себя в зеркале. Искали многое, что обязаны найти по долгу службы, но так и не нашли. Иначе все это банное наслаждение закончилось бы еще в самом начале пути. Дальше – больше. Опера чудом остались живы и не угодили в реанимацию, распарившись несколько раз в обжигающей тело парной и охлаждаясь в ледяной купели. 
      Последний человек, кому они могли что-то сказать, – дежурный, спешивший на смену в котельную. Он, в первую очередь, беспокоился о своем теле и чтобы ночного пара хватило и ему.
     Возможно, нужно было еще раз упомянуть об опасностях, нависших над сотрудниками органов на службе, но кто к утру вспомнит о таких мелочах? Факт оставался фактом: Ларей верил в судьбу и счастье, которое он переживал здесь и сейчас.
     – Зачем думать о плохом? – спросил Дорофеев, глядя на Ларея, в глазах которого искрился немой вопрос.
   – Не знаю. Но чувствую: за всем этим наваждением что-то стоит. Ой, неспроста это все, неспроста!
      Дорофеев лишь отмахнулся, его взгляд был прикован к женщине, которая непринужденно курила, сидя на скамье, едва прикрытая  полотенцем. Кажется, она бросила в его сторону мимолетную улыбку. Вяткин, тем временем, уже вовсю налегая на водку, оживленно беседовал с каким-то колоритным типом с татуировками на всем теле. Ларей, чувствуя себя не в своей тарелке, тихонько расположился  в стороне,  присев на свободную скамью, наблюдая за происходящим, с кружкой , предложенного банщиками пива.
     Он словно попал в другой мир, где не существовало ни законов, ни правил, а лишь царила атмосфера всеобщего расслабления и единения. Все эти люди, такие разные и такие одинаковые, объединенные желанием отдохнуть от повседневной суеты. Ларей понимал, что это место – не просто баня, это некий оазис, где можно забыть о проблемах и почувствовать себя частью чего-то большего. Но его беспокойство не проходило.
   Не давала покоя мысль, что это все может быть лишь ширмой, за которой скрывается что-то гораздо более зловещее. Слишком уж все было гладко и беззаботно. Он не мог избавиться от ощущения, будто они попали в ловушку, и что в любой момент может случиться что-то непоправимое. Чутье опытного мента, подсказывало: «нужно быть начеку».
    Внезапно кто-то тронул его за плечо. Ларей резко обернулся и увидел за собой того самого дежурного из котельной. В его глазах читался страх и отчаяние. «Бегите отсюда! – прошептал он одними губами. – Здесь вам  небезопасно». И прежде чем Ларей успел что-либо спросить, мужчина растворился в клубах пара.
      Паника кольнула сердце, как ледяная игла. Ларей похолодел, инстинктивно оглядываясь по сторонам. Слова кочегара эхом отдавались в голове. Бежать? Куда? От чего? Но сомнений почти не оставалось – нужно действовать. Он вскочил со скамьи, привлекая к себе внимание нескольких посетителей.
      – Дорофеев! Вяткин! – позвал он, стараясь не создавать шум. – Уходим! Немедленно!
Дорофеев, оторвавшись от своей собеседницы, удивленно посмотрел на Ларея. Вяткин, пошатываясь, что-то невнятно бормотал своему татуированному другу. Ларей подскочил к нему, схватил за руку и потащил к выходу.
      – Что случилось, Ларей? Куда мы? – Вяткин сопротивлялся, пытаясь высвободиться. – Я только начал отдыхать.
       – Потом отдохнешь! – огрызнулся Ларей, силой выволакивая его из парной. – Жизнь дороже!
     Дорофеев, оставив недоумевающую женщину, поспешил за ними. В раздевалке царила тишина – люди, казалось  здесь не просто отдыхали , а и жили. Ларей, Вяткин и Дорофеев, на ходу натягивая штаны и куртки, выбежали на улицу.
       Ночь встретила их липким, могильным холодом. Сердце колотилось в груди, словно плененная птица, рвущаяся на волю. Ларей обернулся на здание бани, откуда доносились приглушенные крики  вслед  исчезающим операм.
       – Где эта мусорская падаль? Порву, как тузик грелку!
     Они обошли квартал и вышли к заднему приемному покою больницы. Спустившись по осыпающемуся склону, увидели тусклый свет, сочащийся из морга – обители вечного покоя, как и сама больница обреченной на круглосуточное бдение. Больница не выражая  желания,  ждала новых страдальцев, привезенных «скорой», а морг – тех, кому спешить было уже незачем.
    – Что это? – проскрипел старый анатом, всматриваясь в их фигуры. – Похоже, вы одни, без бренной ноши, безвременно почившей… случайность? Или как?
     Пожилой, он видел слишком много, чтобы не понимать, какая буря ждет его в преддверии визита милиции. Скоро ли он осчастливит следствие, своим вниманием, выдаст заключение по трупу – неполное, как от ясновидящего, или подробное, как от штатного эксперта морга? Затем он вскроет очередную загадку, подобно цивилизациям, пытавшимся разгадать тайну Сфинкса, расчленив тело, познавая все его тайны и предсмертную исповедь. Всё символично и трансцендентально в этой гигантской эпопее человеческой судьбы. Два конца – рождение и смерть – отблески великой тайны, совершенно завершённой человеческой жертвой бытия: войной, битвой между братьями или врагами, так и не познавшими любви. Авель, сраженный Каином, взывающий к небесам, как и все смертные, поглощенные землей, прах к праху, – аллегории, повергающие в трепет своей истиной и величием тех, кто способен узреть их священное значение.
      Эксперт, комментируя причины смерти, даст лишь жалкое представление обо всем этом, несмотря на величие его миссии – провожать тело в последнее путешествие, в иное измерение.
      – И в самом деле, есть в вашей профессии что-то мистическое, – протянул Ларей, пытаясь разрядить обстановку дружелюбной шуткой.
       – Служба последнего свидания души и её бренного носителя.
        – Никогда не слышал о ереси Невидимых? – Ларей впился взглядом в лицо эксперта. – Меня интересует вот что: почему «Невидимые»? Не связана ли эта ересь с исчезновением наших трупов?
    – Тебя волнуют рассказы о том, что сын Адама, Авель, совершил кровавое жертвоприношение, подав повод некоторым богословам утверждать, что кровавые жертвы были установлены Богом не через Моисея, а ещё в раю? Насколько я знаю, первым такую мысль высказал покойный святитель Московский, митрополит Филарет. Его мучили вопросы: «Почему Бог в раю одел человека в одежды из шкур животных, а не из растений? Откуда взялись эти шкуры? И как человек, ещё не знавший смерти, мог без отвращения надеть на себя шкуру убитого животного?»   
      Единственное объяснение кроется в Невидимом: Бог, изгоняя человека из рая, научил его приносить в жертву животных и делать себе одежду из их шкур, дабы через эти жертвоприношения он научился убивать свои скотские желания и страсти, имея перед глазами грядущую жертву, победоносное Семя жены, верой облекаясь в Его заслуги и крепость.  Короче, Церковь не скрывает своей ненависти к еретикам. Проникая в высшие эшелоны власти и духовенства, они исподволь разрушают Божественные откровения Ветхого Завета изнутри, подрывая и то, что было построено на оккупированных Русью, а затем и Российской империей, территориях. Отсюда и название – Невидимые. Те, кто находит откровение, слово Божье, во всех библейских книгах… – Старик протянул Ларею книгу и процитировал: – «Своих еретических мыслей они не открывали никому. Если их призывали к суду, они клятвенно уверяли судей в своей вере и проклинали ереси». Вот так-то…
       Дорофеев коснулся переплета книги, словно проверяя её подлинность на ощупь, и поморщился.
      – Скажите определённо, эти Невидимые, как вы их называете, имеют отношение к исчезновению трупов? Не секта ли они? Орден?
 Ларей отложил книгу.  А  Дорофеев продолжил вопрос.
   – Повторяю, «Невидимые» – слишком широкое понятие. Но, основываясь на фактах, которые нам удалось собрать, а также на том, что трупы обескровлены и не захоронены, могу предположить, что они принесены в жертву. Возможно ли, что к этим убийствам причастны Невидимые? Понятно, что не все они занимаются человеческими жертвоприношениями, но кто является самой упорной и фанатичной группировкой? Принадлежат ли члены секты к Невидимым и используют ли они человеческую кровь в своих ритуалах?
       – Ах, молодой человек! – Старик улыбнулся. – Я пользуюсь той же литературой и слухами, что и вы. Руководствуюсь здравым смыслом и фактами. Расследовать и  находить ответы  на свои вопросы – это ведь ваша работа! Ищите и обрящете!
      Старик налил чай и принялся неспешно уплетать печенье и ветчину, которые, по всей видимости, всегда были под рукой.
        – Кровь необходима для магических манипуляций. «Сделай Мне жертвенник из земли и приноси на нем всесожжения твои и мирные жертвы твои, овец твоих и волов твоих; на всяком месте, где Я положу память имени Моего, Я приду к Teбе и благословлю тебя. Если же будешь делать Mне жертвенник из камней, то не сооружай его из тесанных, ибо как скоро наложишь на них тесло твое, то осквернишь их» (Исх. 20, 24–25). Это – часть ритуала, как и то, что жертва ни в коем случае не должна быть погребена. В нашем регионе такие секты есть? – проявил любопытство Ларей. – А чем тебе христиане не секта? Иисус Христос, желая «исполнить всякую правду» (Мф. 3,15), пред началом Своего общественного служения принял от Иоанна крещение в Иордане. После омовения на избранного первосвященника возлагали принадлежащие его сану драгоценные и великолепные одежды: хитон, стянутый поясом, верхнюю ризу, ефод, также стянутый дорогим поясом, наперсник с уримом и туммимом; на его голову надевали кидар с полированной золотой дщицей спереди; потом на голову его в изобилии возливали «елей помазания». После совершения установленного на этот случай жертвоприношения жертвенной кровью помазывали край его правого уха, большой палец правой руки и большой палец правой ноги. «Слушай, делай и поступай по заповедям Божиим». Наконец, кровью закланной жертвы окропляли его и его одежды, а в руку давали ему кусок жертвенного мяса. После крещения в Иордане Сам Бог засвидетельствовал славу Иисуса Христа как Своего возлюбленного Сына (Мф. 3, 17 и парал.), а Свою первую проповедь в Назарете Христос посвятил применению к Себе пророчества Исаии: "Дух Господень на Мне, ибо Он помазал Меня" (Лук. 4, 18)… Такая вот вера Невидимая! У меня нет информации, где и когда христиане проводят такие жертвенные заклания. Или они христиане, но не от этого Иисуса.
      Он вдруг развернулся к Дорофееву. – А поезжайте-ка вы к Боброву… Он как раз комментирует и объясняет аллегории Моисея. Разве только Элоимы Израиля и боги Апулея не одинаково вышли из святилищ Мемфиса и Фев? Психея, сестра Евы, или, скорее, это и есть одухотворённая Ева. Обе хотят знать и теряют невинность, чтобы заслужить славу испытания. Обе удостаиваются нисхождения в ад: одна, чтобы принести оттуда древний ящик Пандоры, а другая, чтобы найти там и раздавить голову древнего змея, символа времени и зла. Обе совершают преступление, которое должны искупить Прометей древних времён и Люцифер христианской легенды. Один освобождён Геркулесом, другой – покорён Спасителем.
     – Кто это? – спросил Дорофеев.
      – Профессор Бобров, наш университетский преподаватель, - ответил за патологоанатома Ларей, – я как раз тебе отдал документы, собранные в архиве Университета. Бумажки и вырезки из журналов, как ты их окрестил. Помнишь? Весьма занимательный старикан. Специалист по православию и всевозможным ересям. Говорят, он объясняет почти всё теми же выражениями, что и Моисей.
     – Как он? – обратился Ларей к старику. Я с ним ещё не знаком, но имею рекомендации от Шнайдера.
     – Жив-здоров. И дружина-жена его жива. Думаю, вам стоит поговорить. Заодно и спросите про исчезновение трупов. Обнародовать его мысли – значит заслужить всевозможные муки, но знать его так, как должно, чтобы пользоваться его мыслями – скрывать его, стать властелином мира.
     – Какова же была цель стремящихся к знанию? – Дорофеев, слушая старика, окончательно протрезвел.
     – Они искали секрет великого дела, философский камень, вечный двигатель или квадратуру круга. Все эти формулы часто спасали их от преследований и ненависти, выставляя безумцами, но в то же время выражали одну из сторон великой магической тайны. Возможно, я в чём-то и заблуждаюсь…
    Ларей и Дорофеев переглянулись. Идея посетить профессора Боброва казалась все более заманчивой, особенно в свете туманных намеков анатомa. Слова о «властелине мира» прозвучали абсурдно, но в каждой шутке, как известно, есть доля правды.
      – Что ж, похоже, у нас наметился план, – произнес Ларей, отставляя недопитый чай. – Благодарю за беседу. Твои рассуждения весьма… познавательны.
      Дорофеев кивнул в знак согласия, и они покинули морг, оставив старика чаевничать. Холод ночи показался еще более пронизывающим после духоты помещения. Ларей достал пачку сигарет и предложил Дорофееву.
    – Поехали к Боброву? Сейчас самое время – меньше свидетелей, больше шансов разговорить старика, – предложил Ларей, затягиваясь дымом.
     Дорофеев молча кивнул, и они направились к вызванному из морга Вяткиным , такси. Впереди их ждала встреча с человеком, чьи знания могли пролить свет на таинственные исчезновения, или же завести в еще более темные дебри религиозных и исторических парадоксов.
    Машина мчалась по сумрачным  улицам, рассекая плотную завесу тумана. Фонари выхватывали из мрака, лишь небольшие островки реальности, создавая ощущение путешествия в неизведанное. Ларей, сосредоточенно записывал соображения в блокнот, изредка бросая взгляды на Дорофеева, погруженного в свои мысли. Тишину нарушал лишь тихий шелест шин по мокрому асфальту и редкие вздохи спящего города.
       Дорофеев откинулся на спинку сиденья, пытаясь уложить в голове услышанное от анатома. «Властелин мира»… бред, конечно, но почему-то засел в сознании, словно заноза. Что-то в голосе старика, в его загадочном взгляде не позволяло отбросить эти слова, как пустую болтовню. Неужели  загадочный профессор Бобров,  каким-то образом связан с происходящим? Или же он просто кладезь экзотических теорий и старых легенд?
      Когда такси остановилось у дома, в котором жил профессор Бобров, Ларей попросил водителя ждать их, даже если , для этого будет потрачено больше времени, отпущенного на ожидание клиента. Поднявшись по  высоким ступенькам, они оказались перед дверью, обитой кожей. Ларей позвонил.
      За дверью послышались шаркающие шаги, и через мгновение дверь приоткрылась. На пороге стоял профессор Бобров, облаченный в индийский  халат, с  восточной тюбетейкой на голове. Его взгляд был изучающим и словно проникал в самую душу.
– Я знал, что вы придете,  я ждал вас   еще вчера,  – произнес он тихим голосом, пропуская их внутрь. – Проходите. У меня для вас много интересного.
       Глава 13.  Сьюзи .  Разрыв со Шнайдером

  Шел тихий снег. Крупные хлопья кружили, описывая причудливые траектории. Шнайдер стоял у окна и решал, стоит ли возвращаться в загородный дом, или лучше ему переночевать в городе, с тем, чтобы с утра заняться со съемочной группой, которая прибыла, для натурных семок.
    – Похолодало… – сказал он и, пошел одеваться в прихожую.
    – Собираешься уезжать? – спросила Сьюзи.
    – Только прогрею машину.
    – Сколько продлятся съемки?
    – В смысле?
    – Когда у тебя съемки , ты остаешься у меня .
    – Я дам тебе знать… – Шнайдер взглянул на погрустневшую Сьюзи и ободрил ее: –  Я же сказал , что только прогрею машину и вернусь. А до тех пор сохраняй присутствие духа. Мудрый человек ко всем событиям своей жизни относится с пониманием.
     – А что , я уже мудрая?
     – Тебе  не остается ничего другого. – Он улыбнулся. – Надеюсь, я не первый кто тебе говорит об этом.
    – Отнюдь…
Шнайдер удивленно взглянул на Сьюзи и вышел за дверь. Машина  выехала со двора , но через несколько минут вернулась.
       На мгновение показалось, что в доме выключили свет.  Сьюзи почувствовала , как темнота  захлопнула за ней двери и погрузила в глухой вакуум. Она ясно видела перед собой,  старинный деревенский двор . Сани , голову лошади   смотревшей из теплого загона. Люди в   шубах и валенках. Там, где - то за околицей, полыхал костер, облизывая языками пламени, развороченные  пожирающим огнем,  жертвенные останки…
    – Не знал, если честно, что вернусь…
    – Подай пожалуйста телефон, – Сьюзи  поставила телефон на тумбочку для обуви..
Шнайдер не раздеваясь набрал номер и  торопливо сказал.
   – Посмотрите, во сколько  утром встреча. Всех оповестили. Нет. Это я на всякий случай позвонил. Да. До свидания!
   Сьюзи замедленно повернула голову и, встретившись глазами со Шнайдером, сказала как будто только ему:
   – Да мне то что?  Хоть бы и не по работе.
    Не успев ответить, Шнайдер вдруг всем телом развернулся, снимая ботинки  Она сделала глубокий вдох и снова открыла глаза. Шнайдер мыл руки и что- то оживленно рассказывал.
    – Сьюзи… –  повторял Шнайдер.
    – Что? – Сьюзи, все еще потрясенная видением , изумленно посмотрела на Шнайдера.
    – Будем считать, что ты  что-то вспомнила.
    – Давай   поужинаем , чем ни будь горячим. – У тебя осталось  что то сготовленное?
    – Да. – Сьюзи , открыла холодильник и тала достовать из него все подряд. – Я сейчас все разогрею.
    – Оставь.–  Шнайдер, ставил  обратно все лишнее , что нельзя было  съесть «на скорую руку». – С тобой все в порядке?.
      – Почему ты спрашиваешь? – спросила Сьюзи.
      – Ты выглядишь растерянной.
  –  Ты же знаешь, что я с самого детства видела то, что другим недоступно. Мой  дар предвидения      – может быть мимолетным видением, а может стать  глубоким, интуитивным пониманием  того, что произойдет.
   – Сьюзи, – ты обладаешь такой невероятной способностью. Ты видишь будущее, чувствуешь грядущие события. Ты можешь использовать  свои  способности видеть , например, для помощи в раскрытии преступлений? Представь, сколько  не раскрытых тайн , ты можешь открыть?
    – Ну да, так я и подумала.
    – Извини.  Я за то не подумал.
    Сьюзи вздохнула, ее взгляд устремился куда-то вдаль.
     –  Я понимаю, о чем ты говоришь, Шнайдер. Но это не так просто. Мои видения не всегда четкие, они могут быть метафоричными, полными символов. Я не вижу конкретных лиц или мест, как в кино. Это скорее ощущения, предчувствия, которые нужно расшифровать. И даже когда я понимаю, что происходит, как я могу это пояснить? Кто поверит человеку, который говорит: Я вижу, что этот человек совершит преступление?
    Шнайдер кивнул, размышляя над ее словами.
    – Ты права, это действительно сложно. Но как тогда взрослый человек может использовать такой дар, как твой, в повседневной жизни? Не обязательно в таких экстремальных ситуациях, как раскрытие преступлений. Может быть, в бизнесе, в личных отношениях, в помощи другим людям?
    – Я могу почувствовать,  то, что человек сам  не осознает. Я могу предвидеть возможные последствия его желаний, действий. Иногда, как я  вижу, я помогаю людям принять правильное решение, просто задав нужный вопрос, который натолкнет их на мысль, которую они сами бы не нашли. Это скорее совместная настройка правильных мыслей, чем прямое вмешательство.
    – Я могу почувствовать, когда кому-то нужна помощь, даже если человек сам этого не осознает. Я могу предвидеть возможные трудности в проектах, которые мы начинаем, и предложить альтернативные пути. Иногда я могу помочь людям принять правильное решение, просто задав нужный вопрос, который натолкнет их на мысль, которую они сами бы не нашли. Это скорее тонкая настройка, чем прямое вмешательство.
   – А как насчет законности? – продолжил Шнайдер.
   – Оформить юридически? Получить образование и оформить статус  практикующего частного психолога.  Не  использовать дар для личной выгоды. Чего я стараюсь всегда избегать. Мне кажется, что это искажает суть дара, делает его каким-то грязным. Я верю, что дар дан для чего-то большего, чем просто личная корысть.
     Шнайдер внимательно слушал, его взгляд, сосредоточенный на анализе, был полон не только профессионального интереса, но и глубокого сочувствия. Он видел, как тяжело Сьюзи дается это бремя – нести в себе знание о том, что может произойти, и одновременно бороться с ограничениями реального мира.
     Сьюзи что-то решала  в голове, ее пальцы перебирали край пледа.
    – Именно… – Словно их небытия, произнесла она . – Я могу почувствовать надвигающуюся опасность, увидеть признак  зла, но я не могу принести  в милицию,  свои  видения, это не фотографии или свидетельские показания, подтверждающие мои предчувствия. Милиция, конечно, может прислушаться к анонимному звонку, но это всегда риск. Риск быть проигнорированной, риск быть неправильно понятой, риск даже вызвать подозрения у следствия. Ведь детали , могут быть знакомы только тому , кто участвовал в преступлении.  Ты же помнишь , как легко  становится  обвиняемым !
    – Да, это уже скользкий путь. – Тихо прошептал Шнайдер.–  Это уже манипуляция, пусть и с благими намерениями. И где проходит грань? Где заканчивается помощь и начинается вмешательство, которое может иметь непредвиденные последствия? Я боюсь, что, пытаясь исправить одно, можно попасть под  другое, еще более омерзительное. Мир – это сложная система, и даже самое маленькое изменение, может вызвать цепную реакцию.
      Она подняла глаза на Шнайдера, в них читалась усталость от постоянного внутреннего диалога.
      – Иногда мне кажется, что мой дар – это скорее предупреждение для меня самой. Предупреждение о том, что нужно быть осторожной, что нужно быть готовой. Возможно, он дан мне не для того, чтобы я меняла мир, а для того, чтобы я лучше понимала его и себя в нем. Чтобы я могла жить более осознанно, избегая ловушек, которые не видят другие.
     – Это очень глубокая мысль, Сьюзи, – сказал Шнайдер, его голос был полон уважения. – Ты говоришь о самосохранении, о внутренней гармонии. И это тоже очень ценно. Ведь если ты сама будешь в гармонии, ты сможешь лучше помогать другим, даже без прямого использования своего дара. Твоя интуиция, усиленная твоим предвидением, могут сделать тебя невероятно чутким и понимающим человеком.
      Он сделал паузу, давая Сьюзи время переварить его слова.
   – И если говорить о законности, то, пожалуй, самое законное и этичное использование твоего дара – это именно то, что ты делаешь сейчас: работаешь над собой, учишься понимать его, учишься жить с ним. Это не нарушает никаких законов, и, более того, это способствует твоему личному росту и благополучию, что, в конечном итоге, положительно скажется и на твоем окружении.
     Сьюзи улыбнулась, впервые за время их разговора, легкая, но искренняя улыбка.
  – Спасибо, Шнайдер. Мне кажется, я начинаю видеть это яснее. Это не бремя, которое нужно скрывать или использовать вопреки всему.
– Надеюсь, ты осознаешь всю глубину своих действий, и бремя, которое несет в себе дар предвидения. Прямое вмешательство, даже движимое самыми светлыми помыслами, подобно взмаху крыла бабочки, способно породить ураган.
    Представь, если ты, полагаясь на шепот своей интуиции, начнешь предостерегать каждого встречного от надвигающихся бед? «Туда не ходи, этого не делай, в это не верь» – в лучшем случае это посеет панику и недоверие, а в худшем – люди станут слепо полагаться на твой дар, атрофируя собственное критическое мышление и способность принимать решения. Ты хочешь стать гуру, пророком, к которому потянутся толпы страждущих в поисках спасения? Зная тебя, я верю, что твой путь иной – путь тонкого, почти незаметного влияния, основанного на внутреннем осмыслении.
      Она рассказывала Шнайдеру с удивительной легкостью, как ее дар пронизывает самые обыденные моменты жизни. Как «почувствовала» провальную сделку еще до того, как нечестные игроки успели разложить карты, как предвидела назревающий конфликт в университете, что позволило ей искусно направить беседу в мирное русло, предотвратив бурю. Возможно, это не было прямым предсказанием, скорее – обостренная интуиция, позволяющая на несколько ходов опережать события, предугадывать человеческие реакции, видеть скрытые мотивы.
    Она вспоминала, как, чувствуя, что кто-то из знакомых балансирует на краю пропасти, никогда не говорила прямо: «Я знаю, это закончится крахом». Вместо этого она искусно задавала наводящие вопросы, заставляя человека усомниться в своих решениях, увидеть потенциальные риски. Подобно опытному психологу, она не давала готовых ответов, а помогала найти их внутри себя. Такой подход не только этичен, но и гораздо эффективнее, поскольку не лишает человека свободы воли и ответственности за свой выбор.
     Сьюзи говорила о своем даре с озорным огоньком в глазах, с увлечением ребенка, открывшего волшебный секрет. Для нее это была не просто способность видеть будущее, но и возможность глубже понимать настоящее. Дар открывал ей уникальную перспективу на человеческие отношения, на хитросплетения событий, на тайные связи между явлениями. Это было похоже на погружение в глубины океана: она видела не только гладь воды, но и мощные подводные течения, формирующие ее поверхность. И эта глубина, эта внимательность к деталям, делали ее рассказ не просто интересным, но и завораживающе эмпатичным.
      Она воспринимала свой дар как чудо, как новую игрушку, которую хочется поскорее испытать. Нечто, что нужно органично вплести в свою жизнь, позволить ему стать частью ее естественного восприятия мира. Как дыхание – происходит само собой, но осознанное дыхание наполняет жизнь новым качеством. Так и ее предвидение становилось частью ее ментального дыхания, позволяя ей жить более осознанно и гармонично.
       И в этом, как она начинала понимать, заключалась истинная сила и законность ее дара. Не в громогласных пророчествах и предотвращении катастроф, а в тихой, внутренней трансформации, которая делала ее саму более цельной, более мудрой и, в конечном итоге, более полезной для мира, пусть и не всегда очевидным для других способом. Она становилась маяком, свет которого не указывал путь каждому кораблю, а лишь излучал свет, в котором кто-то мог отыскать собственное направление.
     Когда разговор коснулся интимной сферы, Сьюзи внезапно замолчала. Шнайдер почувствовал, что задел струну, до которой едва ли можно дотрагиваться. Его осенило: ее способность видеть на несколько шагов вперед дает ей неслыханное преимущество, позволяя предугадывать даже невысказанные желания и скрытые потребности партнера.
    Именно эта способность может закрыть путь к истинной близости и глубокому взаимопониманию, где каждое движение, каждое прикосновение рождается из спонтанности момента.
    Сьюзи, вероятно, способна предвидеть, что доставит истинное наслаждение, как разжечь пламя страсти, как создать атмосферу, одновременно наполненную нежностью и пылкостью. И в этом кроется потенциальная этическая дилемма.
     Если Сьюзи будет использовать свой дар, пусть и из самых благих побуждений, чтобы «направлять» партнера, это может выродиться в манипуляцию. Он, Шнайдер, может стать предсказуемым и понятным.
     Интимные отношения, по мнению Шнайдера, мужчины, чья «свежесть» давно миновала свой пик, особенно в сравнении с юной Сьюзи, должны основываться на взаимном согласии, искренности и совместном исследовании. Когда один из партнеров всегда «знает наперед», это лишает другого возможности выражать свои сокровенные желания и открывать новые грани близости.
     Таким образом, вопрос не в том, может ли Сьюзи использовать свое предвидение в сексуальных отношениях, а в том, как она это делает. Если ее дар становится своего рода «картой сокровищ» интимных желаний, позволяющей ей всегда находить нужные слова, прикосновения и моменты, то это может стать невероятно обогащающим опытом для обоих.
     Партнер может почувствовать себя понятым на такой глубине, которая ранее казалась недостижимой, ощущая, что его желания предугадываются и удовлетворяются с удивительной точностью. Это может создать ощущение абсолютной безопасности и доверия, где нет места недосказанности или разочарованию.
     Однако, если предвидение становится инструментом, лишающим партнера возможности активного участия в процессе исследования и самовыражения, возникает риск стагнации.
    Сексуальная близость – это танец, где оба партнера ведут и следуют, где открытия происходят совместно. Если Сьюзи всегда знает следующий шаг, партнер может оказаться в роли пассивного наблюдателя, лишенного возможности исследовать свои реакции, свои желания, свои границы. И тогда отношения, несмотря на внешнюю гармонию, станут поверхностными, лишенными той искры спонтанности и взаимного открытия, которые делают интимную связь по-настоящему живой и развивающейся.
     Важно, чтобы Сьюзи осознавала эту тонкую грань. Ее дар может быть мощным инструментом для углубления связи, для создания атмосферы полного понимания и удовлетворения, но только в том случае, если он используется с уважением к автономии и процессу самопознания партнера.
Возможно, идеальный сценарий заключается в том, чтобы Сьюзи использовала свое предвидение не для того, чтобы «управлять» процессом, а для того, чтобы лучше понимать и реагировать на сигналы партнера, даже те, которые он сам еще не успел осознать или выразить.
     Это может быть как тонкое подталкивание в нужном направлении, так и создание условий, в которых партнер сможет безопасно и уверенно исследовать свои желания, зная, что его всегда поймут и поддержат.
     В конечном итоге, истинная сила дара в интимной сфере заключается в способности создать пространство, где взаимное познание и удовольствие достигают новых высот, основанных на глубоком уважении и подлинной связи.
     Однако, чтобы избежать ловушки манипуляции, Сьюзи должна постоянно помнить о важности диалога и взаимного исследования. Ее дар не должен заменять открытое общение, а лишь дополнять его, предлагая новые пути для понимания.
     Каждая внутренняя смерть – это предвестие нового рождения. Но этот процесс редко бывает простым. Когда приходит время отпустить прошлое, разум судорожно цепляется за привычные образы, роли и маски, которые мы так долго носили. Кто-то сказал, что просветление приходит не тогда, когда мы представляем себе свет, а когда мы осознаем и принимаем свою тьму.
     Старая версия себя должна умереть, чтобы новая смогла заговорить. Это как переступить порог, за которым нет возврата. Можно оглянуться назад, но вернуться уже невозможно. Этот порог открывает двери в неизведанное, где нас ждут новые возможности и трансформации.
     Путь к обновлению требует смелости. Нужно быть готовым оставить за собой то, что больше не служит нам, и встретить неизвестность с открытым сердцем. Важно не бояться своей тьмы, а принять ее как неотъемлемую часть себя. Только так мы сможем освободиться от старых оков и позволить новой жизни зазвучать внутри нас.
     Каждая внутренняя смерть – это не просто конец, а начало нового цикла, в котором мы заново открываем себя. Этот процесс неизбежно сопровождается страхом и сомнением, ведь все новое кажется пугающим. Но именно в этом страхе и кроется возможность для роста. Сталкиваясь с темными уголками своей души, мы понимаем, что они не враги, а союзники, помогающие нам осознать, кто мы есть на самом деле.
     Порог, который мы переступаем, становится символом нашего отречения. Он знаменует начало перемен. И пусть эмоциональное сопротивление еще сильно, новая сила отбрасывает прошлые чувства в небытие. Старые привычки больше не приносят былого удовлетворения. Напротив, за пределами знакомого мира открываются новые горизонты.
     В этом процессе каждая сторона – темная или светлая – имеет свою ценность. Она становится бесценным источником познания, позволяющим нам исследовать себя во всей полноте. И самое удивительное – мы обнаруживаем, что в этой новой тьме скрыты самые сокровенные желания и мечты, которые были подавлены страхами и сомнениями в ушедшем прошлом.
     Принятие себя во всей полноте – акт невероятной силы, дерзкий шаг в бездну самопознания, отворяющий врата в истинную свободу и упоение жизнью. Когда душа отваживается взглянуть в лицо своей тьме, она не просто сбрасывает оковы прошлого, но и расцвечивает мир вокруг новыми, доселе неведомыми красками. Человек начинает видеть не только светлые грани своего существа, но и те аспекты, что прежде казались неприемлемыми, постыдными, навеки обреченными на заточение.
     Каждая внутренняя смерть – это болезненный, но необходимый катарсис, возможность воспарить над пеплом прежних убеждений и вопросить себя: «Кто я на самом деле? Чего жаждет моя душа? Какие мечты я похоронил под спудом страха и предрассудков?» Ответы могут быть пугающими, словно взгляд в бездну, но именно они ведут к постижению истинной природы, к осознанию, что тьма – это не проклятие, а бесценный опыт, выковавший личность во всей ее неповторимой сложности.
     Принимая свою тьму, человек обретает целостность, становится милосердным к себе, возлюбив себя со всеми достоинствами и недостатками, как неотъемлемую часть своего уникального пути. Он научается использовать темные времена как ступени, ведущие к свету, извлекать уроки из прошлых страданий и преобразовывать их в несокрушимую силу, двигающую вперед, к новым горизонтам.
     Каждая внутренняя смерть расчищает путь к новому пониманию себя и своих истинных желаний. Принятие своей тьмы позволяет стать мудрее, сильнее, превращая страх в союзника, а недостатки – в возможности для роста. Этот тернистый путь самопознания ведет к истинной свободе, наполняя жизнь симфонией новых красок и ощущением подлинного наслаждения.
      Сьюзи всегда была девушкой безупречного порядка. Ее жизнь – выверенный до мелочей механизм: учеба, светские беседы, творчество, предсказуемые отношения. Со стороны она казалась воплощением успеха, но в ее глазах читалась легкая отстраненность, словно она наблюдала за собой со стороны. Внутри зрело глухое недовольство, ощущение звенящей пустоты, которое она старательно подавляла.
     Однажды, за окном шел  тихий снег. Крупные хлопья кружили, описывая причудливые траектории, а в квартире царила звенящая тишина… Сьюзи почувствовала, как что-то внутри нее надломилось. Не громкий хлопок, а тихий, но окончательный треск. Старая версия себя, та, что так уверенно держала все под контролем, начала угасать. Это была внутренняя смерть, предвестник новой жизни, но и леденящего душу страха.
      Шнайдер, как всегда невозмутимый, вел неспешную беседу. Он был прекрасным собеседником, и даже его мимолетные мысли для многих казались квинтэссенцией жизненного опыта. Жить с ним – мечта, кажущаяся несбыточной, но стоит ощутить леденящее душу молчание, и понимаешь: без него – намного спокойнее.
    Сьюзи, словно искусный предсказатель, видела наперед возможные исходы. Сейчас ее ум цеплялся за мысли Шнайдера, улавливал едва заметные вибрации. Он оценивал свою жизнь… оценивал ее. Вот она – всегда собранная, безупречная, «салонная дама», с которой не стыдно появиться в любом обществе. Ее уютная квартира, обставленная с безупречным вкусом, стабильная работа, устоявшийся круг общения, где каждый знал свое место. Эти контуры были так привычны, так надежны. Сама мысль о том, что Шнайдер может быть тем самым катализатором, причиной угасания света, казалась абсурдной. Как можно искать причину в том, чтобы стать светлее, если не осознаешь, где прячется твоя собственная тьма?
      Впервые за долгое время Сьюзи, преодолев сковывающий страх, позволила себе заглянуть в эти темные уголки своей души. Там были желания, которые она считала недостойными, сомнения, тщательно скрываемые под маской уверенности. Там таилось неутолимое стремление к свободе, к освобождению от этой гнетущей жизни, от Шнайдера, от назойливых проблем окружающих, от всего, что казалось, не давало дышать полной грудью.
     Это было нелегко. Ум сопротивлялся, вопил о безопасности старого, привычного, предсказуемого мира, где всех устраивало достигнутое положение, за время совместной жизни. Но старая версия себя отжила свое, уступая место новой, той, что уже заговорила в полный голос.
Она стояла на пороге. Не физическом, а на той зыбкой грани, за которой нет пути назад, в своем собственном сознании. Оглядываясь назад, она видела знакомые очертания своей прошлой жизни, но вернуться туда было уже невозможно. Этот порог открывал двери в неизведанное пространство, в мир, полный возможностей, о которых она раньше даже не смела мечтать.
     Путь к прорыву требовал беспримерной смелости. Сьюзи пришлось оставить за собой все, что больше не служило ей, все, что сковывало ее движения, словно невидимые цепи. Она встретила надвигающуюся неизвестность не с закрытым сердцем, а с трепетом, с пытливым интересом и непоколебимой решимостью. Страх перед собственной тьмой сменился принятием. Она поняла, что эта тьма – не враг, а неотъемлемая часть ее самой, та, что поможет ей понять, кто она есть на самом деле.
      Шнайдер вышел прогревать машину. Она смотрела, как он выезжает со двора, и вдруг ее пронзила мысль: а вдруг он не вернется? Волна обжигающих эмоций захлестнула ее, заставив отшатнуться от окна и бессильно осесть в кресло.
       Сьюзи понимала: это ее шанс, тот самый порог, отправная точка для дерзкого рывка в бездну, во тьму, в бесконечность… Перемены витали в воздухе, неизбежные, пугающие, но именно в этом сопротивлении она чувствовала свою истинную силу. Она готова отпустить старые привычки, превратившиеся в ненужный балласт, и распахнуть двери новым возможностям, ждущим ее за гранью привычного.
     Темнота наступила внезапно: Она видела ворота… Лошади… Сани… Люди и костер, чей огонь пожирал все, что возвышалось над пляшущими языками пламени. Жертвенник…
    Хлопнула дверь. Шнайдер говорил по телефону, но мгла и видение не отпускали ее.
    Весь вечер, речь шла о ее способностях, о каком-то расследовании, о жизни и ее отношении к сексуальному предсказанию. Разговор настолько озадачил Шнайдера, что Сьюзи на миг стало его жаль.
    И тут она словно очнулась.
     – Нам нужно поговорить, – начала она, едва взглянув на него, словно стремясь убедиться, что он действительно слышит. – Подумай, как нам уладить дела так, чтобы никто особо не пострадал от принятого решения.
    – Хорошо, – Шнайдер за время, проведенное с ней, так и остался немногословным.
    Перемены он заметил давно, но не видел, не чувствовал той трещины, что неумолимо расползалась по их отношениям. Каждое ее слово, каждое признание било в цель. Она обнажала свои самые сокровенные желания и мысли, подавленные страхом и сомнением, долгими ночами без снов, но с гнетущим ощущением тоски и отчуждения; зачем она в постели с человеком, которого не любит?
     Признаться себе, что за маской счастливой женщины скрывается ненависть к каждому прожитому дню, – это не слабость, а акт невероятной силы. Это были первые шаги к самопознанию, к освобождению от удушающей формулы – «стерпится – слюбится».
      Сьюзи задавала Шнайдеру вопросы, бравшие за живое: «Кто я на самом деле? Чего я хочу от жизни? Какие мечты я похоронила в себе?» Вопросы пугали своей откровенностью, но именно они вели ее к пониманию своей истинной природы. Она осознала, что ее жизнь – это не просто череда уступок, а предательство собственных желаний, день за днем разрушающее ее личность.
      Она стремилась быть доброй ко всем, прощать  чужие ошибки и принимать несовершенства, как принимала свои собственные. «Я больше не хочу жить как все, я хочу ценить свою уникальность».
       Она рассказала, что первым шагом к новой жизни стало получение сертификата «Практикующего психолога». Эта новость,  о собственной независимости, грянула как гром среди ясного неба, но она была необходимой. Теперь ничто не сможет сдержать ее творческий потенциал.
      Она решила посвятить свой дар тому, о чем они говорили последнее время – психологической помощи людям, запутавшимся в лабиринтах собственной души. Сьюзи, уже открыла небольшую студию для приемов и тренингов, и пока Шнайдер будет улаживать дела с квартирой и переездом, она будет жить там.
     Шнайдер молчал, ему сложно было принять ее такой, но, по сути, уже не было той, кого нужно принимать и понимать. Сьюзи приняла решение, ему же оставалось лишь выполнить ее последнюю просьбу – уладить формальности с жильем.
     Сьюзи чувствовала себя уверенно, ее проекты казались дерзкими и убедительными. Она давно училась в университете, посещала мастер-классы, изучала работы других психологов, но самое главное – позволяла себе экспериментировать, интуитивно выбирая направление восхождения к себе.
     Она видела, как после ее занятий и тренингов люди преображаются, как их самооценка растет, как в их глазах загорается искра нового интереса к жизни. Она не испытывала трудности  и видела в людях то, что другие не замечали, обращаясь к их  внутренним чувствам. Она видела в людях тьму, в которой прятались манящие страхи и погребенные мечты. И люди, это чувствовали.
    Ее программы личностного роста стали пользоваться признанием, что принесло Сьюзи и радость, и уверенность в правильности выбранного пути. Она стала востребованным специалистом, помогающим людям, достигать поставленных целей, через структурированные беседы и работу с подсознанием, для собственников, предпринимателей и политиков. Она организовала группы, которые проходили полный курс «восхождения» с неожиданным успехом. Сьюзи чувствовала, что обрела свое место в жизни города. Она больше не боялась своей тьмы, она научилась использовать ее как источник силы.
     Шнайдер с которым, ее связывали лишь привычка и комфорт, обеспечил ее отдельной квартирой, а сам переехал в загородный дом. Это было лучшее, что он мог сделать в этой ситуации. Он понимал, что Сьюзи заслуживает большего, чем жизнь, основанная на взаимном уважении и привычке. Сьюзи больше не была той девушкой, которая боялась перемен и цеплялась за прошлое. Она стала сильной и уверенной в себе женщиной, принявшей свои способности и направляющей их на общее благо.
     Свобода опьяняла. Сьюзи вдыхала полной грудью воздух перемен, смешанный с ароматом новой студии. Она была ее детищем, пространством, где рождались новые смыслы и трансформировались судьбы. Здесь царила атмосфера доверия и принятия, где каждый мог почувствовать себя услышанным и понятым. В ее кабинете, наполненном мягким светом и приглушенными звуками природы, люди открывались, словно бутоны, раскрывая свои самые сокровенные тайны.
        Сьюзи видела и понимала, что творится внутри каждого.


  Глава 14. Сьюзи. Путь к  себе. Чувства. Тренинг.

    Сьюзи,   размышляя о возможности , как  вернуть живость и глубину в эмоциональные связи между людьми, проводит уникальный тренинг. Она  приглашает своих сторонников и  всех желающих, поучаствовать в ее новом проекте, чтобы разобраться; почему порой люди перестают чувствовать близость  друг к другу, почему эмоции, которые позволили людям встретиться и жить  в радости – тускнеют?
      На проект собрались желающие, разных возрастов, многие из которых, уже были знакомы между собой; они прошли со Сьюзи, путь личностного роста и самопознания. Теперь они вместе исследуют личные желания, и потребности: в нежности прикосновений, в ощущении тепла, в осознании собственной значимости, для себя и  для другого человека.
      На тренинге царит атмосфера открытости и доверия. Участники обнимаются, устанавливают зрительный контакт, меняются местами, словно в игре, где каждый ищет свою пару, свой идеал , с которым они проведут несколько дней в закрытом пространстве. Сьюзи предлагает провести тренинг  в парах, чтобы  учиться взаимодействовать – ссорится , мириться, принять эти условия как часть,  необходимого, процесса познания. После обсуждений и рефлексии, партнеры могут менять пары.
      Кто-то нацелен найти  уединение, чтобы разобраться с собой, а кто-то погружается в более глубокие формы близости, исследуя тантрический секс как способ пробудить чувственность.  Кому то помогает Йога и Медитация,  обрести внутреннее спокойствие и лучше понять себя.
        Многие пришли на тренинг с надеждой наладить отношения со своими партнерами, и, к своему удивлению, многие из них находят именно то, что искали, уже в процессе формирования  пары. Они вновь обретают драгоценное ощущение того, что их чувства взаимны, что они  по прежнему  друг другу, важны и любимы.
       Сьюзи предлагает участникам погрузиться в глубокое исследование партнера, который находится рядом. Цель – найти ту особую связь, с которой возможно не только расслабление и чувственный массаж, но и, для желающих, исследование тантрического секса. Это пространство для откровенности, где участники делятся своими самыми сокровенными ощущениями и проблемами, а Сьюзи, как чуткий проводник, ищет пути их  взаимного решения.
      Однако, тренинг не для всех. Не каждый готов принять его условия, не каждый открыт к такому глубокому погружению и прорыву сознания. Некоторые участники сталкиваются с внутренним сопротивлением, с страхом перед уязвимостью и непривычной близостью. Они могут ощущать дискомфорт, неготовность делиться личным или участвовать в предложенных практиках.
        Сьюзи с пониманием относится к этим сложностям. Она знает, что путь к восстановлению эмоциональной живости и глубины у каждого свой, и не всегда он проходит гладко. Для тех, кто готов к трансформации, тренинг открывает двери к новым уровням близости и самопознания. Они учатся не только исследовать партнера, но и самих себя через призму взаимодействия.
      В процессе работы, когда участники делятся своими переживаниями, Сьюзи помогает им увидеть корень проблем. Это может быть страх быть отвергнутым, неумение выражать свои потребности, прошлые травмы, которые блокируют эмоциональную открытость. Она предлагает индивидуальные подходы, мягко направляя тех, кто испытывает трудности, и поддерживая тех, кто готов к смелым шагам.
     Для тех, кто находит отклик в предложенных практиках, тренинг становится настоящим откровением. Они обнаруживают, что могут испытывать глубокую связь, чувствовать себя желанными и значимыми. Ощущение востребованных чувств, которое они обретают, становится мощным стимулом для дальнейшего роста и восстановления гармонии в отношениях.
     Но для тех, кто не готов к такому уровню открытости, тренинг может стать лишь первым шагом, возможно, даже не осознанным. Они могут уйти с вопросами, с ощущением недосказанности, но даже это может стать началом их собственного пути к пониманию своих потребностей и готовности к изменениям в будущем. Сьюзи создает пространство, где каждый может найти свой собственный темп и свою собственную глубину погружения, уважая границы каждого участника.
      Сьюзи понимает, что это не просто стеснительность. Она начинает глубже исследовать этот феномен, беседуя с теми, кто проявляет подобное сопротивление. Она ищет ответы на вопросы:
      Какие прошлые травмы или негативный опыт могли сформировать такое отношение к прикосновениям? Возможно, это связано с нарушением личных границ в детстве, пережитым насилием или просто отсутствием здорового тактильного контакта в семье.
      Какие культурные или социальные установки влияют на восприятие прикосновений? В некоторых культурах тактильный контакт может быть ограничен или даже табуирован, что формирует у человека внутренний запрет на телесную близость.
     Как страх уязвимости проявляется в отказе от прикосновений? Прикосновение – это акт доверия, который делает человека уязвимым. Для тех, кто боится быть раненым или отвергнутым, отказ от физического контакта становится защитным механизмом.
    Существует ли у этих людей искаженное представление о собственном теле и его потребностях? Возможно, они научились игнорировать сигналы своего тела, подавлять желания, связанные с телесностью, из-за стыда, вины или ощущения собственной «неправильности».
     Сьюзи привлек мужчина, по имени Марк, который, несмотря на явное желание быть ближе к другим, каждый раз отстраняется, когда кто-то пытается его обнять. Он говорит, что чувствует себя «нечистым» после прикосновений, словно они оставляют на нем какой-то невидимый след. Сьюзи мягко расспрашивает его о детстве, и Марк вспоминает, как его мать постоянно критиковала его за любую физическую активность, называя его «грязным» и «пошлым». Эти слова, сказанные в раннем возрасте, глубоко укоренились в его сознании, создав стойкую ассоциацию между прикосновениями и чувством вины.
     Другая участница, Ольга, избегает массажа, хотя другие описывают его как невероятно расслабляющий. Она признается, что ей кажется, будто массажист, «копается» в ее теле, как «археолог»  в поисках «сокровищ». Ищет своё, не обращая внимание  на то, что своими движениями, причиняет боль и страдания,  и это вызывает у нее неприятные ощущения. Ольга выросла в семье, где эмоции были под запретом, и любое проявление чувств считалось слабостью. Теперь, когда ее тело пытается «говорить» через напряжение и дискомфорт, она воспринимает это как вторжение, как нечто, что нужно подавить, а не понять.
    Сьюзи понимает, что для таких людей тренинг становится не только поиском возобновления чувств, но и процессом исцеления глубоких ран. Она адаптирует свои методы, предлагая альтернативные формы близости и самовыражения. Вместо прямого тактильного контакта она может предложить упражнения на осознанное дыхание в паре, где партнеры просто ощущают присутствие друг друга, не касаясь. Или же она может предложить арт-терапию, где участники могут выразить свои чувства через рисунок или лепку, минуя телесный барьер.
     Она также работает над дестигматизацией телесности, объясняя, что прикосновения – это естественная потребность человека, такая же, как еда или сон. Она подчеркивает, что тело – это не источник стыда, а инструмент познания мира и себя. Постепенно, через терпение, понимание и создание безопасного пространства, даже самые закрытые участники начинают делать маленькие шаги навстречу себе и другим. Марк начинает позволять себе легкие касания рук, Ольга учится распознавать сигналы своего тела как информацию, а не как угрозу.
    Многодневный тренинг Сьюзи становится не просто местом для поиска партнера или возобновления отношений, но и пространством для глубокой трансформации. Это место, где люди учатся принимать себя целиком, со всеми своими страхами, уязвимостями и потребностями. И где, после страха  прикосновений, новых волнующих пережитых ощущений, за проведенные вместе дни и ночи, они находят не только востребованные чувства, но и истинное принятие – как со стороны других, так и, что самое главное, со стороны самих себя. Сьюзи видит, как ее участники, пройдя через этот сложный, но плодотворный путь, начинают светиться изнутри, обретая ту самую живость и глубину, которую они так долго искали.
      Она замечает, что процесс этот не линеен. Наступают  дни, когда кто-то, казалось бы, достигший прогресса, вдруг снова замыкается, отступает назад. Это не поражение, а скорее естественная часть исцеления, когда старые раны дают о себе знать, требуя дополнительного внимания и бережности. Сьюзи напоминает группе, что каждый шаг вперед, даже самый маленький, – это победа. Она учит их быть терпеливыми к себе и друг к другу, создавать атмосферу поддержки, где можно позволить себе быть несовершенным.
     Особое внимание Сьюзи уделяет работе с «отвергающими» прикосновения. Она предлагает им вести дневники ощущений, записывая любые телесные реакции, даже самые незначительные, на различные стимулы. Это помогает им начать выстраивать диалог с собственным телом, которое, возможно, годами молчало или кричало о помощи, но было не услышано. Она также использует метафоры: сравнивает тело с садом, который нуждается в уходе, поливе и солнечном свете, чтобы расцвести.
     Для тех, кто наслаждается тантрическим сексом, Сьюзи предлагает углубить понимание того, что это не просто физическое удовольствие, а мощный инструмент для раскрытия сердечной чакры, для соединения с энергией жизни и любви. Она объясняет, что истинная тантра – это не только про секс, но и про полное присутствие, про осознанное проживание каждого момента, про глубокое уважение к себе и партнеру.
     В конце дня, когда участники собираются для финального обсуждения, Сьюзи видит перед собой не просто группу незнакомцев, а сообщество, объединенное общим опытом поиска и обретения. На их лицах – следы усталости, но и отблески нового чувства, нового сознания. Анна, которая боялась близости, теперь с улыбкой рассказывает о том, как смогла обнять своего нового знакомого, почувствовав не страх, а тепло. Иван, выгоревший от работы, делится тем, как начал замечать тонкие сигналы своей жены, как научился говорить «я тебя люблю» не только словами, но и взглядом, прикосновением. Елена, потерявшая себя в заботе о других, обрела новую цель – познание собственной чувственности, и теперь ее глаза сияют живым интересом к жизни.
      Сьюзи понимает, что тренинг – это лишь начало пути. Она дает участникам инструменты для дальнейшего развития: практики осознанности, упражнения для поддержания телесной связи, рекомендации по работе с психологом или терапевтом, если прошлые травмы требуют более глубокого исцеления. Она подчеркивает, что потеря интереса к чувствам – это не приговор, а сигнал, призыв к пересмотру своего отношения к себе и к миру.
     Она видит, как те, кто изначально отказывался от прикосновений, теперь робко протягивают руки, как их тела начинают расслабляться, как в их глазах появляется искра доверия. Марк, который чувствовал себя «нечистым», теперь может принять объятие, не испытывая вины, а Ольга научилась слушать свое тело, понимая, что его сигналы – это не угроза, а приглашение к заботе.
       Сьюзи осознает, что ее работа – это не просто проведение тренингов, а миссия по возвращению людям способности чувствовать, любить и быть любимыми. Она видит, как ее участники, пройдя через этот сложный, но плодотворный путь, начинают светиться изнутри, обретая ту самую живость и глубину, которую они так долго искали. И в этом сиянии, в этом пробуждении чувств, она находит свое самое глубокое удовлетворение. Она знает, что каждый человек способен к исцелению и росту, и ее задача – помочь им найти этот путь к себе.
      Именно тогда у Сьюзи рождается идея, которая становится ее новым дополнением: открыть постоянную школу-студию, посвященную искусству релаксации.
      Она видит эту студию как оазис спокойствия и восстановления в суетном мире. Место, где каждый сможет найти убежище от стресса, научиться управлять своим внутренним состоянием и обрести гармонию между телом и разумом. Сьюзи решает, что именно релаксация станет центральным направлением ее новой школы, ведь именно через глубокое расслабление открывается путь к истинному самопознанию и исцелению.
     В этой школе-студии Сьюзи планирует рассматривать различные техники релаксации: от классической прогрессивной мышечной релаксации до более продвинутых методов, таких как аутогенная тренировка, медитативные практики и дыхательные упражнения.
     Осознанность (mindfulness): обучение присутствию в настоящем моменте, умению замечать свои мысли, чувства и телесные ощущения без осуждения.
    Элементы йоги и растяжки: мягкие, направленные на расслабление и снятие телесного напряжения практики, доступные для людей любого возраста и уровня подготовки.
     Работа с телом: не только через прикосновения, но и через осознание телесных блоков и зажимов, а также техники их высвобождения.
      Эмоциональная регуляция: обучение распознавать и управлять своими эмоциями, находить здоровые способы их выражения.
     Сьюзи мечтает создать в своей студии атмосферу, где каждый почувствует себя принятым и поддержанным. Место, где люди смогут не только научиться расслабляться, но и обрести новые смыслы, укрепить свои отношения с собой и с миром. Она видит, как ее новая школа станет продолжением той работы, которую она начала на тренингах, помогая людям вновь обрести живость чувств, глубину переживаний и, самое главное, внутренний покой.
     У Сьюзи нет иллюзий относительно того, что после тренинга все проблемы исчезнут как по волшебству. Она реалистично оценивает сложности, с которыми сталкиваются люди в отношениях,  верит в то, что даже небольшие изменения могут привести к большим переменам. Она видит свою роль не как гуру или наставника, а как проводника, который помогает людям найти свой собственный путь к счастью и гармонии.
      Она знает, что каждый участник тренинга унесет с собой что-то свое – кто-то новое понимание себя, кто-то новый опыт близости, кто-то новое вдохновение для жизни. И для Сьюзи это самое главное – видеть, как люди расцветают, как их глаза загораются от радости, как они обретают востребованные чувства. Именно ради этих моментов она и продолжает свою работу, с любовью и преданностью помогая другим найти свой путь к истинному счастью.
        Тренинг Сьюзи стал  путешествием вглубь себя, путешествием, которое начиналось с осознания собственной боли и заканчивалось обретением внутренней силы и любви. Это было возвращение к живому, к тому, что делает нас по-настоящему людьми – к способности чувствовать, любить и быть любимыми. И каждый, кто прошел через это, уносил с собой не просто набор техник, а новое понимание себя и мира, которое навсегда меняло их жизнь.
       Каждый день, в воздухе витала незримая аура преображения. Лица светились умиротворением и надеждой, глаза искрились новой энергией. Люди делились впечатлениями, обнимались , обменивались контактами, стремясь сохранить невидимую нить, связавшую их за эти дни. В их разговорах звучала благодарность, удивление и твердая решимость привнести полученные знания и опыт в свою повседневную жизнь.
      Они чувствовали себя обновленными, словно сбросили оковы старых обид и сомнений, готовыми встретить мир с открытым сердцем и распростертыми объятиями. Сьюзи наблюдала за ними, ее сердце наполнялось радостью и гордостью. Она искренне радовалась, что семена любви и осознанности, которые она  сеяла в сознание людей, прорастали в их душах и приносили плоды добра и гармонии.
      Ее руки сами тянулись к дневнику, лежавшему на столе. Сьюзи бережно открывала его, вдыхая запах старой бумаги. В этом дневнике она записывала свои мысли, наблюдения, осознания, которые приходили к ней во время работы с людьми. Это был ее личный путеводитель, карта ее души, помогавшая не сбиться с пути. Она еще в детстве, начала писать, изливая на страницы свои чувства и переживания. О трудностях, с которыми сталкиваются люди в поисках себя, о радости, когда им удается найти свой истинный путь, о благодарности, которую она испытывает за возможность быть частью этих перемен.
       В последующие дни Сьюзи планировала поддерживать эту атмосферу доверия и открытости  и в своей жизни. Она постоянно использовала различные методы и приемы, чтобы стимулировать Шнайдера к самоанализу , а оперов Вяткина и Дорофеева, которые то и дело звонили , назначая назойливые встречи,  призывала к саморазвитию. Она предлагала  Ларею, заниматься самому расследованием, совершенных в городе, жертвенных преступлений, а не требовать от нее сотрудничества,  и понимания  ответственности.   Ее обладание даром предвидеть , не давало никому права, распоряжаться ее даром .Ведь это был дар , а не расточительство.
     Слова лились легко, словно река, освобожденная от ледяных оков. Сьюзи писала о важности сострадания и эмпатии, о необходимости принимать себя и других со всеми сильными и слабыми сторонами. Она подчеркивала, что любовь – это не только чувство, но и действие, требующее постоянной работы над собой и отношениями. Она верила, что каждый человек способен на преображение, если только поверит в себя и откроется навстречу новому опыту.
     В голове крутились обрывки фраз, эмоции, лица участников тренинга. Она вспоминала их истории, их слезы и улыбки, их робкие прикосновения и искренние объятия. Сьюзи понимала, что ее работа – это не просто передача знаний, а создание пространства, где люди могут исцелиться, раскрыться и обрести смысл. Это было для нее настоящим призванием, источником неиссякаемой энергии и радости.
     Закончив писать, Сьюзи закрыла дневник и откинулась на спинку кресла. Она чувствовала умиротворение и благодарность. Она знала, что ее путь – это путь любви и света, путь служения людям. Она была готова продолжать идти по нему, неся в мир добро и надежду. Шнайдер с его вечными сомнениями, Вяткин и Дорофеев со своими настойчивыми требованиями  – все это казалось сейчас далеким и незначительным.
      Она встала, подошла к окну и посмотрела на город, погруженный в зимнюю ночь. В мерцании далеких огней она видела отражение своих собственных надежд и мечтаний. Сьюзи верила, что в каждом сердце живет искра божественного света, способная преобразить мир. И она готова была помочь каждому найти эту искру и раздуть ее в пламя любви и мудрости.
      Взяв телефон, Сьюзи позвонила Элизе, но ответил автоответчик: «Спасибо за все. Я люблю тебя» после короткого гудка, сказала Сьюзи и положила трубку.
      Тишина комнаты обволакивала ее, словно мягкий плед. Она прислушалась к биению собственного сердца, к равномерному дыханию спящего города за окном. В этой тишине рождались новые мысли, новые идеи, новые планы. Сьюзи чувствовала себя частью чего-то большего, чем она сама, частью вселенской гармонии, где каждое существо играет свою уникальную роль.
     Ее взгляд упал на стопку книг, лежащих  хаотично  на столе. Среди них – томики по психологии, философии, духовным практикам, стихи. Каждая книга была для нее источником вдохновения и знания, проводником по лабиринтам человеческой души. Она любила читать, размышлять, анализировать, находить ответы на сложные вопросы. Это помогало ей лучше понимать себя и других, быть более эффективной в своей работе.
      Завтра ее ждал новый день, новые встречи, новые вызовы. Сьюзи чувствовала себя готовой ко всему. Она знала, что на ее пути будут возникать препятствия и трудности, но она не боялась их. Она верила в свою силу, в свои исключительные способности, в свою любовь. Она была уверена, что сможет преодолеть любые преграды, если будет оставаться верной себе и своим принципам.
   Воздух в просторном зале, залитом мягким светом, был пропитан ожиданием. Не тем нервным, тревожным, а скорее предвкушением чего-то важного, глубокого. В центре, с лучезарной улыбкой и глазами, полными мудрости, стояла Сьюзи. Ее тренинг, названный просто, но емко – «Возвращение к Живому», обещал нечто большее, чем просто набор техник. Он обещал пробуждение.
      «Почему мы перестаем чувствовать?» – ее голос, мягкий, но уверенный, разнесся по залу, касаясь каждого. «Почему эмоции, когда-то яркие, как фейерверк, тускнеют, словно старые фотографии? Мы живем в мире, где все стремительно, где информация льется потоком, но парадоксально, мы все чаще ощущаем пустоту внутри. Мы теряем связь с собой, а значит, и с другими».
    Зал , в котором  люди несколько дней назад, выглядели озабоченными работой муравьями , с виду одинаковыми , но  при этом совсем разные. Теперь участники, прошедшие через лабиринты самопознания, и группового психоза, разбились на группы, готовые коллективно обсуждать вопросы и  прошлого дня и те , которые хотели бы обсудить и   познать наглядно , через личное участие. Сегодня они выражали готовность исследовать самые базовые, самые человеческие потребности, которые  не поддавались обсуждению: о нежности и глубине прикосновений и проникновений, в ощущении тепла, в осознании собственной значимости для другого человека.
    Атмосфера в зале была удивительной. С первых минут исчезла скованность, сменившись искренней открытостью и доверием. Люди, еще недавно незнакомые, лежали в обнимку, устанавливали глубокий физический контакт, словно заново открывая друг в друге присутствие тела. Они менялись местами, а кто то , чтобы  лучше видеть Сьюзи , забирался партнеру на плечи  и размахивал в знак приветствия , выражая всеобщее ликование и свободу..
     Сьюзи предложила им провести время в парах, исследуя взаимодействие. Это было не просто общение, а танец чувств, где каждый учился быть уязвимым, слушать и быть услышанным. Были моменты неловкости, были ошибки, но это лишь подчеркивало подлинность процесса. После каждого такого упражнения следовало обсуждение, рефлексия, а затем – снова смена партнеров, новое открытие.
      «Как превратить повседневные моменты в чувственные переживания?» – Сьюзи снова и снова обращалась к аудитории, радуясь их коллективным ответам. «Как говорить о своих желаниях открыто и уверенно, не боясь осуждения? Как строить отношения, основанные на взаимном уважении и доверии, где каждый чувствует себя в безопасности, чтобы быть собой?» Она слушала их приобретенные  за несколько дней знания скрепленные  опытом. Она видела в них теперь не зажатых, равнодушно кивающих  партнеров, а людей, готовых  помочь каждому найти свой собственный, уникальный путь к счастью и гармонии.
    Этот тренинг  рассчитанный , на несколько дней совместного пребывания участников, в  замкнутом пространстве,  стал настоящим открытием. Открытием себя, своего потенциала, своего будущего. Появилась  у каждого возможность, расширить границы сознания, увидеть мир под новым углом и узнать, на что он действительно способен, когда снимает  маску и позволяет себе быть уязвимым. Это оказался шанс, изменить свою жизнь к лучшему, стать более счастливым, уверенным и гармоничным человеком.
      Здесь, в этом пространстве,  участники приобрели не только новые знания и навыки, но и нашли единомышленников. Людей, которые разделяли схожие взгляды, стремления и боль. Несколько дней, проведенных вместе, были наполнены смехом и слезами, обменом опытом и взаимной поддержкой на пути к самопознанию и совершенствованию. Новые друзья, новые впечатления, новые возможности – все это стало реальностью для тех, кто решился шагнуть навстречу себе.
     Осознание того, что страсть, которую многие считали чем-то запретным или даже греховным, на самом деле является неотъемлемой частью человеческой природы, стало для многих откровением. Сьюзи дала им возможность увидеть, прочувствовать, что подавление этой жизненной силы ведет к опустошению, к потере смысла, к отчуждению от себя и от мира. Она позволила им принимать свою сексуальность как естественное проявление жизни, как источник радости и энергии.
    Участники научились не только говорить о своих желаниях, но и слышать желания других. Они создали пространство, где каждый мог быть услышанным и понятым, где уязвимость не была слабостью, а наоборот, становилась мостом к глубокой связи. Прикосновения, которые раньше могли вызывать страх или смущение, теперь становились актами заботы и принятия. Зрительный контакт, который раньше избегали, теперь открывал двери к истинному пониманию.
     Тренинг Сьюзи, направленный  вглубь себя, путешествие, которое начиналось с осознания собственной боли и заканчивалось обретением внутренней силы и любви. Это было возвращение к живому, к тому, что делает участников, по-настоящему людьми – способными чувствовать, любить и быть любимыми. И каждый, кто прошел через это, уносил с собой не просто набор техник, а новое понимание себя и мира, которое навсегда меняло их жизнь.
    Она довела до каждого то, как важно замечать мелочи: тепло солнечного луча на коже, аромат свежезаваренного кофе, нежное прикосновение руки. Эти, казалось бы, незначительные детали, при осознанном восприятии, могли стать порталами в мир глубоких ощущений. Сьюзи  говорила, как превратить обыденное в ритуал, наполненный смыслом и чувственностью.
    «Мы часто ждем грандиозных событий, чтобы почувствовать себя живыми»,  – ее взгляд скользил по лицам, в которых отражались новые открытия. «Но жизнь – это не череда праздников, а бесконечный поток мгновений. И именно в этих, казалось бы, незначительных моментах кроется истинная сила жизни. Научитесь видеть красоту в простом, ценить каждое прикосновение, каждое слово, каждый взгляд».
      К концу тренинга зал преобразился. Исчезла прежняя скованность, сменившись атмосферой глубокого единения. Люди, которые пришли сюда как незнакомцы, теперь общались как старые друзья, делясь своими открытиями и слезами радости. В воздухе витало ощущение легкости и освобождения.
      Сьюзи, наблюдая за этим преображением, тихо улыбалась. Ее миссия была выполнена. Она не давала готовых ответов, она лишь открывала двери, приглашая каждого войти в свой собственный мир чувств.
   И новый день, написанный языком чувств, разворачивался в их жизни с удивительной скоростью. Утренний кофе, который раньше был лишь привычным ритуалом, теперь обрел новые грани: аромат стал глубже, тепло чашки в руках – ощутимее, а первый глоток – настоящим моментом наслаждения.
      Простые прикосновения, которые вчера могли оставаться незамеченными, теперь вызывали волну тепла и благодарности. Нежное объятие партнера, случайный взгляд коллеги, улыбка незнакомца на улице – все это стало источником тонких, но мощных переживаний.
       Один из участников, который на тренинге с трудом мог установить зрительный контакт, теперь с удивлением обнаружил, что может смотреть людям в глаза, не испытывая страха или неловкости. Он начал замечать в глазах других не только отражение собственных страхов, но и искренний интерес, теплоту, а иногда и глубокое понимание. Это открывало новые возможности для общения, делая его более честным и наполненным.
    Женщина, которая пришла с надеждой оживить угасающие отношения, начала замечать, как ее собственное пробужденное чувствование меняет динамику в паре. Она стала более открыто выражать свои желания и потребности, но делала это не с требованием, а с приглашением к близости. Ее партнер, поначалу удивленный, постепенно начал отвечать тем же, словно ее пробуждение стало для него катализатором. Их разговоры стали глубже, прикосновения – нежнее, а ночи – полнее.
     Некоторые участники, вдохновленные своим опытом, начали делиться им с другими. Они рассказывали о тренинге своим друзьям, коллегам, близким, приглашая их присоединиться к этому путешествию. Так, семена пробуждения, посеянные Сьюзи, начали давать всходы в самых разных уголках жизни, создавая цепную реакцию тепла, открытости и подлинной связи.
     Иногда, в моменты тишины, когда мир вокруг замирал, участники тренинга вспоминали тот просторный зал, залитый мягким светом, и лучезарную улыбку Сьюзи. Они вспоминали то предвкушение, которое сменилось глубоким чувством присутствия. И они знали, что это «Возвращение к Живому» – это не просто воспоминание, а живая, пульсирующая реальность, которую они теперь несли в себе, делая мир вокруг себя чуточку ярче, чуточку теплее, чуточку более живым.
      Этот новый взгляд на мир приводил к неожиданным открытиям. Люди начали замечать красоту в самых обыденных вещах: в игре света на листьях деревьев, в мелодии дождя по крыше, в смехе ребенка. Эти моменты, ранее пролетавшие незамеченными, теперь становились драгоценными жемчужинами, наполняющими жизнь смыслом и радостью. Они учились быть благодарными за каждое мгновение, за каждую возможность почувствовать себя частью чего-то большего.
     Отношения, которые казались безнадежно угасшими, начали возрождаться. Не через грандиозные жесты или драматические признания, а через тихие, но глубокие акты внимания и заботы. Партнеры, которые раньше жили бок о бок, словно соседи, теперь находили время, чтобы просто посидеть рядом, держась за руки, слушая тишину и друг друга. Эти простые, но наполненные смыслом моменты становились фундаментом для нового, более глубокого понимания.
     Однако, не все шло гладко. Сьюзи видела, как некоторые участники, несмотря на искреннее желание, боролись с глубоко укоренившимися паттернами. Отстраненность, замкнутость, нежелание стать единым организмом – эти защитные механизмы, выработанные годами, проявлялись в самых неожиданных формах. Кто-то избегал прямого зрительного контакта, кто-то сводил глубокие эмоциональные переживания к поверхностным шуткам, а кто-то просто замирал, словно не в силах преодолеть внутренний барьер.
      Сьюзи видела сомнения и страх быть, оказаться в ином, не привычном – узнанном. Она видела эту борьбу участников внутри своего эго. Эго, цепляющееся за привычные роли, за маски, за иллюзию контроля, сопротивлялось уязвимости, которая была ключом к «Живому». Были моменты, когда участники отступали, когда казалось, что они готовы свернуть с пути, вернуться в свою безопасную, но пустую скорлупу.
     Но Сьюзи не давила. Она мягко направляла, напоминая, что каждый шаг, даже самый маленький, имеет значение. Она говорила о том, что страх – это лишь тень, которая рассеивается, когда мы осмеливаемся посмотреть ей в глаза. Она учила принимать эти моменты сопротивления как часть процесса, как возможность лучше понять себя и свои внутренние конфликты.
    «Ваше эго – это не враг»,   – говорила она, ее голос был полон сострадания. « Это ваш защитник, который пытался уберечь вас от боли. Но сейчас, когда вы здесь, вы можете научить его новому способу быть. Вы можете показать ему, что уязвимость – это не слабость, а сила. Что открытость – это не риск, а возможность для истинной связи».
      Она предлагала упражнения, направленные на осознание и принятие своих внутренних границ, на постепенное их расширение. Она задавалась, вместе с участниками тренинга вопросом; как с уважением относиться к своему собственному телу, как не сравнивать себя с другими, а идти своим путем. И постепенно, шаг за шагом, те, кто сомневался, начали находить в себе силы. Они начали осмеливаться быть, осмеливаться чувствовать, осмеливаться быть увиденными.
     Особое место в тренинге заняло упражнение, призванное пробудить глубинные потребности в близости и нежности. Участников попросили лечь и расслабиться рядом со своим партнером. В тишине зала, под звуки умиротворяющей музыки, они погружались в состояние покоя. Им предлагалось представить свои отношения – какими они хотели бы их видеть, какие чувства хотели бы испытывать. Это были не конкретные сценарии, а скорее образы желаемой близости, тепла, взаимной поддержки.
     После этого, в атмосфере доверия и открытости, партнеры делились своими фантазиями. Речь не шла о телепатии или мистическом совпадении мыслей. Скорее, это было исследование общих человеческих стремлений. И к удивлению многих, обнаруживалось удивительное сходство в желаниях: желание близости, нежности, тепла, стало у каждого. Это осознание
было мощным катализатором. Оно снимало барьеры недопонимания и одиночества, показывая, что оба партнера стремятся к одному и тому же, просто, возможно, не знали, как об этом сказать.
     Сьюзи подчеркивала, что это не конец пути, а лишь начало. «Возвращение к Живому» – это не одноразовое событие, а процесс, который требует постоянной практики и внимания. Она давала участникам возможность, для поддержания этой новой осознанности в повседневной жизни: простые медитации для утреннего пробуждения, дыхательные практики для снятия стресса, техники активного слушания для улучшения коммуникации с близкими.
    «Помните», – говорила она, ее взгляд обнимал каждого, – «вы уже живые. Вы уже чувствуете. Иногда просто нужно немного помочь себе вспомнить, как это – быть по-настоящему здесь и сейчас, в полной мере ощущая себя и мир вокруг».
      Когда тренинг подходил к концу, в зале царила атмосфера глубокого удовлетворения и тихого счастья. Люди обнимались, обменивались контактами, обещая поддерживать друг друга на этом пути. В их глазах горел новый огонек – огонек пробужденной чувственности, осознанной близости и непоколебимой веры в силу человеческого прикосновения и искреннего слова. Воздух, еще недавно наполненный ожиданием, теперь излучал тепло и свет, словно сам зал стал частью этого «Возвращения к Живому».
     Сьюзи, с легкой усталостью, но с сияющими глазами, начала развешивать новые, созданные сегодня костюмы. Они висели на вешалках, словно призраки, ожидающие своих хозяев. Но для Сьюзи это была не просто одежда. Она видела в каждом костюме человека, который его создал, который вложил в него частичку своей души. Костюмы без тела – это было для нее новое откровение. Они словно спускались с небес, наполненные душой, и наблюдали за тем, что осталось. Размышляли о том, что будет дальше, о том, как эти образы повлияют на тех, кто их носил.
     Студия, которая еще недавно была просто залом, теперь обретала новый декор, наполненный творчеством и смыслом. Сьюзи уже думала о том, как разобрать эти вещи, эти костюмы, и создать огромную галерею. Галерею, в которой каждый человек мог бы прийти и взять то, что ему необходимо. Не просто вещь, а символ, напоминание о его собственной силе, о его способности к преображению.
     Она размышляла о будущем. Может быть, со временем студия опустеет, когда все найдут то, что искали. А может быть, наоборот, наполнится новыми историями, новыми творениями, новыми людьми, которые придут сюда, чтобы найти себя. Главное, что она дала им возможность увидеть себя иначе, почувствовать себя иначе.
      Когда последний участник покинул зал, Сьюзи осталась одна, окруженная плодами коллективного творчества. Она провела рукой по одному из костюмов – яркому, эксцентричному, созданному из старых газет и пластиковых бутылок. В нем она видела смелость, дерзость и непоколебимую веру в себя. Она улыбнулась. «Возвращение к Живому» – это не конец, а начало. Начало пути к себе, к своей истинной сущности, к своей бесконечной способности к творчеству и любви. И она была готова пройти этот путь вместе с ними, шаг за шагом, костюм за костюмом, откровение за откровением.
   Тренинг Сьюзи «Возвращение к Живому» стал для участников не просто набором техник, а настоящим пробуждением чувственности и связи с собой. В атмосфере доверия и открытости люди заново открывали в себе способность к нежности, теплоте и осознанию собственной значимости. Исследуя взаимодействие в парах и погружаясь в глубины близости, они находили утраченную искру в отношениях и обретали уверенность в выражении своих желаний. Сьюзи, создавая галерею из творческих работ, дала каждому возможность увидеть себя иначе и начать путь к своей истинной сущности. Это было лишь начало их преображения.
     Сьюзи шла по улице, и казалось, что она всегда была здесь, под этим небом, среди этих серых зданий. Город стал ее домом, настолько привычным, что прошлое, откуда она пришла, казалось сном, ярким, но ускользающим. Иногда, в тишине ночи, всплывали образы, но они были так же неясны, как дым.
     Набережная была пуста, только ее шаги нарушали тишину, отбивая ритм одиночества.  Меланхолия иногда накрывала ее. Вот и сейчас , внутри  нее звучали стихи Беллы Ахмадулиной « По улице моей , который год…».  Друзья, когда-то близкие, теперь были лишь призраками прошлого, их уход оставил зияющую пустоту, в которой появлялись , -но не те... Прошлая жизнь стала недостижимой, как другой мир, который существует, но которого нет.
    Она размышляла , пересматривая свое прошлое и настоящее: Почему так происходит? Почему это повторяется?  Что скрывается за темными окнами, в пустых или спящих квартирах? Что чувствуют люди там, за стенами? Были ли они довольны своей повседневностью? Дела, которыми они прикрываются, как щитом, давно потеряли смысл. Жизнь течет сама по себе, без музыки, без вдохновения. Дети; садик;  школа, работа и новые дети и никто не знает зачем. Просто так нужно. Нормально.
     Почему двигателем жизни является страх. Страх, живущий в беззащитных людях, посреди ночи, окруженных собственной тьмой. Уход от идеала, это путь к предательству,– что это? Таинственная страсть, туманящая разум? Очевидное одиночество,  и отрицание этого факта - невероятно.
     Рассматривать истину как  рождение и жизнь – движение, по замкнутому кругу. Вышел из одной точки и вернулся обратно. Холодно. Нелепость, жить и сознавать, как сам замыкаешь свой круг.
    Сьюзи курила , ежилась. Рассуждения о смысле жизни,  в которых она не могла игнорировать тех, кто считает себя всезнающим, бессмысленны. Но, стоя над могилами тех, кто уверял, что знает, как жить, более нелепо и досадно, что она  сама училась  рассматривая их  бредни.
     Как осознать, что смерть есть призвание некоего властелина– создателя, который вдруг призывает кого-то, чтобы наградить, тем , что человек заслужил .По деяниям  воздастся!  Ощутить себя вдруг баловнем судьбы, обласканным  или наказанным тем, кто всю жизнь наблюдал и только и ждал, чтобы призвать человека, к себе. Утешить, прижать к своей груди, умыть своей стужей голубой или отвергнуть – извергнуть из уст своих!
     Оказавшись  в раю, ходить на цыпочках в лесу, на той стороне неведомого науке измерения. Замедленным, чтобы не потревожить созданное блаженством, жестом – отодвинуть листву и поднести к лицу стволы, растущие тысячелетиями. Ощутить сиротство как блаженство.   
     Наслаждаться даром тишины, просторов, лесных концертов, созданных диковинными голосами птиц. Новые мотивы и новое мудрое чувство блаженства – позабыть тех, кто может находится,  где-то в своем райском саду или доселе жив.
    Познать мудрость и стать печальным уже потому, что этот свой тайный смысл, который здесь в раю,  вдруг доверят предметы, природа, прислонившись к плечам, объявит людям детские секреты. Что они почувствуют тогда? Тогда – без слез, без темноты, без бедного невежества былого, всего, некогда пережитого? Без друзей, чьи  очертания, по словам Беллы, прекрасные черты еще появляются, но могут раствориться снова, в любой момент.
     В этот момент, когда мысли Сьюзи достигли пика своей меланхолии, легкий ветерок коснулся ее лица, принеся с собой едва уловимый аромат липового чая. Этот запах, такой знакомый и родной, словно мост через пропасть времени, вернул ее к реальности. Она остановилась, прислушиваясь. Где-то вдалеке, едва слышно, играла мелодия. Негромкая, но такая пронизывающая, она словно отвечала на ее невысказанные вопросы.
    Сьюзи подняла голову. Над городом, сквозь пелену вечерних сумерек, пробивались первые звезды. Они мерцали ровно, спокойно, словно напоминая о вечности, о том, что даже в самые темные времена есть свет. И в этом свете, в этой тишине, нарушаемой лишь далекой музыкой и шелестом листвы, Сьюзи почувствовала нечто новое. Не страх, не одиночество, а тихое, но уверенное принятие.
     Она не знала, что ждет ее впереди, и не стремилась разгадать все тайны. Возможно, смысл жизни не в том, чтобы найти ответы, а в том, чтобы научиться жить с вопросами. Возможно, истинное блаженство – это не забвение прошлого, а умение видеть его красоту, даже когда оно уже непостижимо.
      Сьюзи сделала шаг вперед, и ее шаги теперь звучали иначе. В них появилась неспешность, уверенность, словно она наконец-то обрела свой собственный, неповторимый ритм. Город, прежде казавшийся серым и безликим, вдруг раскрылся перед ней новыми гранями. В мерцании звезд она увидела не холодное равнодушие космоса, а обещание бесконечных возможностей.   
     Аромат липы, смешиваясь с вечерней прохладой, наполнял воздух не ностальгией, а предвкушением. Звуки приближали ее к теплу, к вечернему блаженству , созданному для посетителей в кафе.
      Она больше не искала ответы в чужих словах или в призрачных воспоминаниях. Музыка, наполнившая ее, стала не просто звуком, а частью ее внутреннего мира, мелодией, которую она сама теперь могла постичь.
   Друзья, ушедшие, оставили не пустоту, а пространство для новых встреч, для новых связей. Как нельзя кстати пришлись слова Евгения Евтушенко;  …«а ходят в праздной суете разнообразные не те».
       Сьюзи шла дальше, и каждый ее шаг был шагом к себе. Она не знала, куда приведет ее этот путь, но теперь это не имело значения. Важно было само движение, само ощущение жизни, пульсирующей в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. Город стал холстом, на котором она могла рисовать свою собственную реальность. И в этой реальности, Сьюзи чувствовала себя частью чего-то большего, чего-то вечного. Она была здесь, и это было достаточно.

     Глава. 15. Профессор.  Министерский портфель.

   – Потихоньку… Жена спит… –  Профессор Бобров закрыл на ключ дверь и пригласил Ларея и  оперов в гостиную. – Как же нас напугали эти жуткие убийства! Странные слухи  ходят по городу. Надо же было придумать такую штуку. Приведения убийцы.
   – С чего вы взяли, приведения? – спросил Вяткин.
   – Так ведь  старик из морга сам сказал.
   – Профессор, это же морг. Как можно верить человеку , который всю свою жизнь посвятил  потустороннему миру? Вы же взрослый человек, даже ученый.
   – Да ну  вас! Опять насмехаетесь, – Бобров перевел взгляд на Дорофеева. – О-о-о-очень приятно познакомиться. Бобров. Профессор.
   – Дорофеев. Оперуполномоченный.
   – Посидите покамест, а я на кухню, чайку попьем. Жена  скоро проснется, ей лекарство принимать.–  Я, Ларей, так расстроился из-за нее, прямо исть не могу.
   – Что так плохо? – Ларей старался не смотреть в глаза профессора.
   – Уже лучше. Как узнала, что крови  то в  покойниках убиенных нет , так и слегла.  Сначала плакала, а потом заснула. Ну, думаю, и слава богу, значит, дело на поправку. Как у  вас-то дела, Ларей? Расскажи.
   – Вот, в живых остались, в баню называется сходили. – Ларей  уселся за  стол. – Попарились, – сказал он, глядя на оперов.
Вяткин улыбнулся, глядя на фото симпатичной женщины.
   – Красивая дама. - протянул он фото Дорофееву.
   – Как  тебе?  Нравится?
   – Да ну тебя! – Взмахнул  огромной  рукой Дорофеев.
    Профессор включил чайник и принес вазочку с печеньем и  конфетами .
   – А вы нас  должны помнить. Мы приходили с Лареем , по поводу маньяка, – сказала Вяткин. – Конфетки у вас приметные …
   – Заходили бы чаще, может, и не осталось бы примет . мы то сами  их не особо. Так если в охотку, но совсем так, чтобы ….Нет , пожалуй и через год , вы их узнаете.
 Профессор  допустил себе  улыбнуться , собственному искрометному юмору.
   – А вы сами лекарствами не злоупотребляете. – Вяткин откинулся на диван  и упрямо уставился  на цветастую скатерть.
   – Ну и язва же ты,  профессор…
   – А скажите, профессор, – вмешался в разговор  Ларей. – Больше вам никто не звонил? Не спрашивал, об убитых?
       Профессор бросил вопросительный  взгляд в сторону Ларея, однако, переведя глаза на Вяткина, озорно прищурился.
    – После того как тот паразит позвонил, я к телефону не подходил, не отваживаюсь. – Голос его казался недоверчивым . – А вообще нам давно никто не звонит. – Не удержавшись, он покосился  на Ларея. – Все стараются явиться без звонка…
   – Значит, никто, – прервал его Вяткин. – А не сказал ваш приятель, из морга, куда трупы  дел?
   – Нет.
Из глубины дома послышался кашель, и женский  голос спросил.
   – Кто у нас?
   – Жена ?… – прошептал  ларей и  учтиво заглянул  в комнату.
Женщина лежала на диване. Подушка, на которой покоилась ее голова, была белоснежной, а вышитый пододеяльник казался только что отутюженным.
   – Вы, гляжу, совсем молодеете.
   – Лицемер, – ласковый тон выдавал женскую нежность.
Профессор  склонилась и поцеловал ее в щеку.
   – Нам  позвонил твой очередной «отставник», – сказал  профессор. – И где ты находишь таких мерзавцев?
   – Не знаю.
   – Я думал – не сдержусь.
   – Что уж теперь то? – она поправила одеяло. – Я жива. Значит, и ты должен радоваться.
   – Ларей… Хочу сказать тебе одну очень важную вещь… – женщина закрыла глаза и несколько мгновений молчала. Потом глубоко вздохнула и продолжила.
       – Конечно, должна  была сказать раньше…
       – Вот подниметесь  на ноги и все скажете.
       – Нет, сейчас. – Она беспокойно оглядела комнату. – Посмотри на шкафу.– Она обратилась к профессору, – там, кожаный портфель. Принеси его сюда.
 Профессор принес чемодан.
   – Похоже министерский. С такими раньше в столицу, в министерства ездили.
    – Сейчас не открывай, в отделе у себя  посмотришь. Странная судьба евреев! Козлы отпущения, мученики и спасители мира! Живучая семья, храбрая и жестокая раса, которую не могли уничтожить никакие преследования, так как она еще не выполнила своей миссии. Разве не говорят наши апостольские предания, что после упадка веры у язычников спасение еще раз должно прийти из дома Иакова, — и тогда распятый Иудей, которого обожали христиане, вложит власть над миром в руки Бога, своего отца?
     Ларей взял портфель и вышел из комнаты. Немного погодя  вышел и затворил за собой дверь и профессор. Глядя  на Ларея, он ответил , не дожидаясь вопроса , о том , что означают слова женщины.
     –  Нужно понимать, что именно в этой парадоксальности, в этом вечном противостоянии между преследованием и выживанием, между обвинением и предназначением, кроется тайна  неугасимой силы.  Ты еврей, и должен знать , что евреи  несут в себе бремя прошлого, но и свет грядущего. Твоя история – это не просто хроника страданий, но и пророчество, запечатленное в самой ткани нашего бытия. Ты, как и все твои предки, были рассеяны по всем уголкам земли, но никогда не теряли своей сути, своего глубинного единства, словно невидимая нить связывала евреев сквозь века и континенты. Эта нить –  вера,  надежда,  непоколебимая уверенность в том, что  путь восхождения на престол, не окончен, что  миссия еще не завершена.
    И вот, когда мир, утомленный своими собственными заблуждениями, начнет терять ориентиры, когда свет истины померкнет в сердцах многих, именно из этого древнего рода, из дома Иакова, вновь прозвучит призыв к спасению. И тогда, как гласят священные писания, тот самый Иудей, чья жертва стала краеугольным камнем веры для миллионов, чье имя произносится с благоговением, вновь явится как символ окончательной победы. Он, распятый и вознесенный, вложит всю полноту власти в руки Отца Небесного, утвердив царство Божие на земле.
     И в этом вечном цикле преследований и возрождения, в этой парадоксальной силе, которая черпается из страданий, но ведет к свету, кроется тайна их неугасимой жизни. Они – живое свидетельство того, что даже в самые темные времена надежда не умирает, что вера способна преодолеть любые преграды. Их судьба – это не просто история одного народа, но и пророчество для всего человечества, напоминание о том, что спасение всегда возможно, если только мы готовы услышать его зов.
    Эти слова профессор  произнес торопливо.
    – После того как умерла ее мама, она хранила  портфель  в  подвале, а сегодня утром  попросила меня принести сюда.
   – Что в нем? – спросил  Ларей.
   – В отделе посмотришь, – повторил профессор. – И если захочешь о чем-то спросить – звони. – Он замолчал, как будто делая над собой усилие.
     – А теперь серьезно об этом проклятом звонке, из морга. Думаю, за этим кроется нечто большее, нежели простое исчезновение трупов.
    – С чего вы взяли?
   – Сейчас я скажу одну вещь, только дай слово не говорить жене.
    – Даю.
    – Отнесись к этому очень серьезно. Сегодня утром, когда я искал портфель в подвале.  Мне показалось, что жена ходила по дому. В  тишине подвала , было хорошо слышно, как она ходит по комнатам, будто бы что-то ищет. Я отчетливо слышал, как выдвигаются ящики, скрипит шифоньер, открываясь и закрываясь двери. – Он виновато поднял глаза. – Потом, когда я нашел портфель и  зашел в дом , никто не ходил.
   – Что ж тут странного?
   – Жена сказала, что не просыпалась.
   – Тогда кто же ходил по квартире?
   – Не знаю.
   – Может быть, показалось?
   – Не думай, что я совсем из ума выжил.
   – По-вашему, выходит, что в доме побывали чужие?
   – И не просто побывали. Здесь что-то искали.
Было заметно, что профессор сильно разволновался. Ларей понимающе глядел в его испуганное лицо.
    – Хорошо, хорошо, я вам верю. А сейчас мне пора в отдел..
Профессор понимающе кивнул.
  Спустя несколько минут он стоял в двери.
   – Профессор , еще раз спасибо. Мы поедем.
   – А вы  все - таки хотели, что то спросить?
   – В другой раз.
   – Ты всегда так говоришь, – «завелся» профессор. – А потом месяцами не появляешься!
   – Нам пора. – Ларей  посмотрел на профессора виноватым взглядом. – И вот что, если кто-то будет звонить и рассказывать про меня разные глупости, пожалуйста, не воспринимайте  все буквально.
   – Можешь не беспокоиться, – было видно, профессор знал, о чем говорит.
   Вяткин  залпом допил свой чай и, сунув в рот твердую конфету, ринулся вслед за Лареем.
   – Не слишком ты с ним церемонился, – сказал он уже на улице.
   – Прикажете полюбить? Это никому не нужно. Ни им, ни мне.
   – Ясно.
   Они сели в машину.
    – Теперь – наконец в отдел. – ларей достал свой блокнот и  старательно стал записывать все, что услышал.
   – Что теперь?
   – А ты не знаешь? Теперь отписки , рапорт , протокол и  будьте любезны  не забудьте мыло.– Он старательно скривил губы.
   – Исключено.
   – Кто сказал?
   – Я.
   – Как ? Ни капли в рот и ни сантима в жо… –Ларей закончил разговор и окончательно окунулся в записи. – А мыло все таки захвати , а то придется с вазелином .А кто у нас  сегодня Вазелин -слушай, а ? – он расхохотался.
– Только если убьют меня.
– Ради того, чтобы   тебя поиметь , могут и убить. По - твоему, это не достаточная причина для преступления? – Он отстранился от записей, осмотрела  возмущенное лицо Вяткина и удовлетворенно закрыл блокнот.
– Надеюсь, все понимают, что нас в отделе может ожидать? – спросил Ларей.– Пьянка .Баня. Морг…Продолжать?
– А вот это вряд ли.
– Откуда такая уверенность?
– Выгоды не вижу. В деле , нет ни одного, официального, протокола допроса. Протокол допроса, – Вяткин покосился на папку участкового, – при тебе? Значит, у нас еще есть время.
– Предположим. Но рано или поздно , в деле должны появиться вопросы?
Вяткин  снова улыбнулся.
– Интересно , у кого они появятся?
Дорофеев, мало понимал это таинственное за кулисье . Интриги , указания  начальства , его мало интересовали.  Он обескураженно помотал головой:
– Дурдом на выезде…
Таксист   резко затормозил , заслушавшись перепалкой  оперов.  Вяткина отбросило на спинку сиденья,  он обидчиво проворчал.
– Знаешь, Ларей,  что беспокоит меня больше всего? Даже по прошествии времени, когда тебя турнули в участковые, желание перечить тебе не проходит, а усугубляется.
– Уймитесь… – Обратился к ним таксист, –  Куда ехать?
– Как куда , в Отдел. А , да , на Набережную.
– Так вы трупы пропавшие ищите?
– Точно. И откуда вы все знаете?
Таксист свернул на проспект  и направил машину в указанном направлении, сам не понимая, зачем совершает такую глупость, расспрашивает ментов. Так недолго и на нары попасть  из-за своего любопытства.

  Глава 16. Ларей  и начальник.  Кафе. Встреча с Элизой. Откровение и  вербовка.

— Не знаю. У меня — нормальное. – отозвался Ларей , так , словно не его начальник спрашивал о положении дел.
— Такое ощущение , что мы здесь обсуждаем   дело , которое на контроле  в столице, а ты ведешь себя так , словно это тебя не касается, — сухо отчитывал его начальник Отдела..
—  А я то что? — Ларей ехидно засмеялся. Противным тихим смешком.
Начальник остановился и осмотрел всех присутствующих. Такое поведение, и еще при сотрудниках.
— Так… Опять свой гонор показываешь? — тихо спросил он. — А тебе наверное и в участковых  сидеть надоело?! Совсем из органов вылететь  хочешь?
Начальник еле сдерживался, чтобы не вышвырнуть Ларея из кабинета.
— Да ты что себе позволяешь, я тебя спрашиваю?!
— А я спрашиваю: зачем вы меня вызывали? — тоже заорал  Ларей, сам напугавшись такого тона.
— Нужен был, вот и вызывал!
— А теперь не нужен?
— Теперь не нужен! Можешь идти!
— И не подумаю! И вообще — не тыкай те мне!
— Тоже мне — важная персона!
— Так! — сказал Ларей. — Если я вам буду нужен, вы теперь сами ко мне потрудитесь прийти, в  участковый опорный пункт, по месту службы! А я сюда — ни ногой.
Наступила тишина.
— Да и правда, что я  мучаюсь с твоим вредным характером, Ларей? Предупреждаю — лопнуло мое терпение! Сегодня же доложу о твоем  поведении руководству, они тебя ко мне прислали , они  тебя в участковых оставили , пусть и  решают ; Как с тобой быть !   Можешь быть свободен!
— Чихал я на ваши доклады! — И Ларей хлопнул дверью.
Дорофеев выскочил за ним в коридор.
— Ну, все! Готовься сдавать дела! Посиди  где ни будь , потом обсудим , что да как.
    Лицо горело. Ларей негодовал . Это же надо , еще  недавно , он столичный следователь , прибыл  в этот городишко и  открывал дверь начальника отдела ногой. Тот вытягивался, словно  перед генералом. А теперь : Что изменилось ? Ларей вышел  на улицу , закурил .Перед глазами катилась вся его жизнь , с взлетами и падениями . С назначениями  и понижением как в должности , так и в звании.
     Казалось, город задыхался, в серой дымке. Не той, что от заводов, а той, что исходила изнутри – от страха. Он пропитывал стены домов, шептал в переулках, застывал на лицах прохожих. Государство, как опытный садовник, умело культивировало этот страх, поливая его новостями о внешних врагах, внутренними угрозами и обещаниями безопасности в обмен на полное подчинение. Страх был их главным инструментом, их самым надежным оружием.
     Он работал безотказно.  Любой даже самый большой городской начальник, охваченный паникой перед нерешенными проблемами, готов был отдать последние крохи своей человечности за иллюзию своего благополучия. Все , включая Ларея, боялись неизвестности, боялись перемен, боялись даже собственной тени, если она вдруг отклонялась от предписанного пути. Он понимал , что и начальник охваченный страхом , спущенным сверху, в свою очередь, отправлял этот страх до самого низа , к самому незначительному  своему подчиненному. Боялись не врагов, не бунта, а чего-то гораздо более неуловимого – неведомой силы, которая могла бы разрушить их хрупкую конструкцию власти, построенную на фундаменте страха.
     Именно в этом парадоксе крылась глубочайшая трагедия страны. Государство, привыкшее к тому, что страх – это послушный инструмент, теперь вдруг оказалось в замешательстве. Как бороться с тем, что не имеет формы, что не поддается приказу? Как подавить то, что рождается изнутри, из самой сути человека? Их пропаганда, рассчитанная на подавление воли, теперь звучала фальшиво, как старая пластинка, заевшая на одной ноте. Люди, которые раньше с трепетом внимали каждому слову диктора, теперь слушали его с легкой иронией, а то и вовсе игнорировали.
    Руководство, все еще пыталось вернуть страх. Усиливало как  в прежние годы контроль, вводило очередные запреты, создавало еще более пугающий образ преступников. Но это стало похоже на попытку потушить пожар бензином. Чем больше они теперь  давили, тем сильнее становилось сопротивление, тем ярче разгорался огонь сопротивления страху. Люди, осознавшие свою внутреннюю силу, уже не могли быть просто послушными винтиками в машине разрушения сознания. Они начали видеть мир иначе. Перестройка. Одно слово , меняло всю систему , раскрывая  новые условности прежних  границ.
    Ларей удивлялся тому , что он уже видел , ощущал когда то, такой  период «оттепели» , когда  люди , вот так же вздохнули , словно с них сняли вакуум , под которым не возможно было дышать.
     Видел не только  снятие угрозы, но и возможности мирного развития. Видел не только,  как рушатся препятствия, но и как люди преодолевали свой страх, полученный всеми поколениями. Он теперь  видел не только как  исчезает его страх, но и  появляется общее единство, консенсус мнений, единство. И это видение, рожденное из отказа от страха, было самым мощным чувством, которое когда-либо переживал Ларей. Оно не разрушало  прежнее сознание , оно преображало. Оно не подчиняло новую волю Партии, оно освобождало его собственную волю.
      И вот, город, который еще недавно задыхался в серой дымке страха, начал дышать полной грудью. Небо над ним стало чище, а улицы наполнились не только звуками, но и смехом. Это был не громкий, победный клич, а тихая, но уверенная песнь жизни. Песнь, которая звучала в каждом сердце, в каждом поступке, в каждом новом дне.
     Государство, построенное на страхе, начало медленно, но верно рассыпаться, как карточный домик, под напором этой непреодолимой, созидательной силы. Истина, как всегда, оказалась проще и могущественнее любых арсеналов: истинная сила не в том, чтобы заставить бояться, а в том, чтобы научиться жить со всеми в мире и сотрудничестве.
    Погожий денек, наступившей зимы, окутывал проспект мягким золотым светом, а воздух был наполнен мелодией песни «Начни сначала», которую уличные музыканты исполняли с такой душой, что казалось, сама жизнь замедлила свой бег. В уютном кафе, где царила атмосфера безмятежности, за столиками располагались небольшие компании, влюбленные парочки и одинокие ценители мороженого. Все это сливалось в единую картину идиллического освобождения от суеты.
    За соседним столиком, в полушепоте, велся напряженный разговор.
   — Знаешь, Ларей, совсем не понятно, что происходит. Мы думали, тебе предложат сразу сдать удостоверение и пойти за обходным листом, а тут… Такое впечатление, что тебя скоро опять главным следователем могут назначить… Все косвенные, как говорится – налицо…
   Ларей, с трудом сдерживая удивление, чтобы не опрокинуть на себя пиво, ответил:
   — И в чем выражаются ваши доводы? Какие факты?
   — Да вид у начальника какой-то жалкий оказался – не боевой… Как у тебя тогда, помнишь – как у побитой собаки, если верить Элизе Паниной. Которая ох какую руку приложила, чтобы тебя вышвырнуть из кресла следователя.
      Пиво в кружке Вяткина, который сидел напротив Ларея, совсем не пенилось. Даже соль, которую он добавил, не создавала бурной реакции. Вяткин долго присыпал край, пробовал на вкус и морщился. Наконец, не выдержав, он встал и пошел к прилавку.
   — Пиво без водки – деньги на ветер, — выругался он, когда  ему, намекнули на сухой закон . Но на червонец сверху , продавец махнул рукой и достал бутылку из под прилавка. — А дерут, как за дополнительное обслуживание , с наценкой!
  — Ларей! — окликнул его кто то за соседнем столике.
  — Ну? — обернулся Ларей.
  — Так что — снимают тебя?
  — Вот  вам скажите , какая ворона на хвосте принесла?! — возмущённо ответил он и снова принялся за пиво , теперь уже с водкой.
  — В случае чего в гостиницу приходи , тебе  работа всегда найдется лакеем , на дверях. Был Ларей , стал лакей, – захохотала  блатная компания! – Тебя как прислали  из столицы, так и ноги вытерли. А мы добро помним. Ты честный мент – Без обид!
  — Снимут, если захотят, — отмахнулся Ларей. — И вас не спросят.
В компании притихли. Видно было, что люди с понятиями. Что правда, то правда…
  — А сколько ты сил в расследование вложил?! — сказал кто-то.
  — Да что вы меня раньше времени отпеваете? — рассердился Ларей. — Заладили: снимут, не снимут! Обсуждайте свои темы!
  За столиком вздохнули и разговор полился, будто ни оперов , ни Ларея здесь не было. Один, который постарше, вернулся.
  — Ларей! — сказал он. — Ты там… это… не спорь… Лучше тихо… это.
  — Если что, Ларей никуда не собирается. Так что обращайся, если что… — сказал Дорофеев.
    «Старший» кивнул и ушел к своим корешам.
Вяткин  посмотрел на компанию , на Дорофеева, выпил пива и обратился к Ларею..
— Может, напрасно тут сидим? — вздохнул он. — Может, и слова не дадут сказать?
— Что голос знакомый слышится?! – поднял на Вяткина глаза Дорофеев.
  Вяткин  задумчиво глядел куда то мимо , словно не слышал вопрос.
  Дорофеев, пнул его под столом  носком  ботинка.
    — Сколько раз ты слово давал — молчать в тряпку! И кто за язык тянет! Черт бы тебя побрал!
  Ларей бросил пить пиво, закурил и смачно выдохнул клуб дыма. Он наблюдал за Вяткиным, за его нервными движениями, за тем, как тот пытается скрыть свое волнение. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
   — Не волнуйся, Вяткин, — спокойно сказал Ларей, обращаясь к нему как к другу. — Все идет своим чередом. А эти… — он кивнул в сторону «блатного» столика, — они просто пытаются угадать, что происходит. Им нравится играть в провидцев.
   — Но они же… они же знают, что ты не просто так здесь, — пробормотал Вяткин, все еще не успокаиваясь. — Они говорят про гостиницу, про лакея…  Это же намек, Ларей!
    — Намек на что? На то, что жизнь может повернуться неожиданным образом? — Ларей усмехнулся. — Это верно. Но пока я здесь, и пока я не получил никаких официальных распоряжений, я буду сидеть здесь и пить пиво. А если что-то изменится, я сам вам скажу.
Он снова взял кружку, но на этот раз не стал пить. Вместо этого он задумчиво смотрел на улицу, на прохожих, на огни Кафе, которые начинали зажигаться в наступающих сумерках. Песня уличных музыкантов продолжала звучать, но теперь в ней слышались новые слова, предвещающие перемены.
   — Ты прав, Ларей, — сказал Дорофеев, его голос стал тише. — Не стоит раньше времени паниковать. Но и расслабляться тоже нельзя. Ты же знаешь, как это бывает. Сегодня ты на коне, а завтра…
   — Завтра будет завтра, — перебил его Ларей. — А сегодня я здесь. И я не собираюсь никуда бежать. Если меня захотят снять, они найдут способ. А пока… пока я буду наслаждаться этим днем. И этой песней.
    Он снова улыбнулся, но в этой улыбке уже не было прежней безмятежности. Была лишь легкая усталость и какая-то внутренняя решимость.
    Вяткин, наконец, немного успокоился. Он посмотрел на Ларея, потом на Дорофеева, и, наконец, на «блатную» компанию, которая, казалось, уже забыла о них, погрузившись в свои разговоры.
  — Ну что ж, — сказал он, — если ты так решил, то я не против. Только давай, может, возьмем еще водочки? На всякий случай.
    Ларей кивнул. Он знал, что этот день далеко не закончен. Но сейчас, в этот момент, он чувствовал себя спокойным.
    Ларей, отставил пивную кружку, прикурил сигарету и с наслаждением выпустил клуб дыма. Поднявшись, он неспешно прошелся по кафе, словно негласно вопрошая присутствующих: «Ну что, кто еще готов подкинуть дровишек в костер для «мусора»?»
   — Ларей! А может, все еще обойдется? — послышалось с соседнего столика. — Что ты взялся круги нарезать? Неловко как-то… «Мусорок» когда на низком старте, это значит, что пора кому-то ласты навострить. А ты, Ларей, ты же не для того здесь, чтобы нас…
   — Да сидите уж ровно, или присядьте, как там у вас, по понятиям. Я тут о своем. Так что давайте краями – по-хорошему!
    Песня, взлетев под самые облака, затихла.
   — Эй, за прилавком! — ласково окликнул Ларей. — Не сочти за наглость, уважь и этих пассажиров, за наш счет. Пусть потешатся! – он кивнул на соседний столик.
    Снова зазвучала уличная музыка. На этот раз — «за поворотом – новый поворот…»
    — Нет, а почему я, собственно, должен молчать? — спросил Дорофеев, налегая на пиво.
    — Правильно!
    — Да что правильно? Я о следствии должен был думать или нет? Сколько уже можно перечитывать, слушать? Вот кто-то знает, какие шаги в дальнейшем будут предприняты?
  — А ты где был? — спросил у него Вяткин. — Начальник почти час говорил, кому и чем заняться, ты спал что ли?
  — Да я вот думал о портфеле, который дала ему жена профессора, — помолчав, сказал Дорофеев. — Начальник вообще не знает ни о портфеле, ни о том, что происходило в морге… Что я должен был услышать, какие указания, от кого? От незнайки, который даже не на Луне?
    Дорофеев рассмеялся, а вместе с ним и все, кто с удовольствием слушал пьяных ментов. Тут даже театр отдыхает с юмористами и комиками. Ментовский юмор — самый актуальный и смешной. Потому как мент всегда говорил правду, и так искренне, что подозреваемые верили и писали «чистуху», не понимая, что наматывают себе сами срок!
     Дверь кафе распахнулась, и показалась вихрастая «блатная» голова.
— Эй! — крикнул он. — Вы мне  не  помешаете? И пейте не так быстро, пиво небось холодное , простудитесь!
— Привет! Как сам ? Проходи ! Всегда рады!, —  почти хором ответили с понятиями , а остальные размышляли, о целесообразности дальнейшего пребывания, в такой компании.
— Как думаешь, что он будет делать? — спросил Вяткин.
— Не знаю, — ответил Дорофеев. — Но я знаю, такие сборища ничего хорошего не предвещают. Тут выбирать не приходится, либо уже «соскочили» и гудят, либо «на парах» – «понты колотят».
    Они сидели в тишине, слушая музыку, наблюдая за происходящим . Ларей ударился в  мысли, думая о том, что ему нужно делать. Он знал, что у него мало времени. И что ему нужно придумать , что то веское , то , что затмит  весь его утренний выпад  с начальником.
   — Потому что, Дорофеев, есть вещи, которые лучше не знать, а если знаешь, то лучше держать язык за зубами, — из небытия раздался голос Ларея. Он все смотрел насквозь пространства и пил пиво из  кружки. — Ты же сам говорил, что у тебя есть мысли.
   — Мысли? Да у меня их столько , что хоть сейчас  выбросить на ветер  , хоть весны дождаться, — Дорофеев отпил пива, его глаза блеснули в полумраке кафе. — И если начальника не нужно держать  в курсе, что происходило в морге, он не узнает и  про портфель, который  жена профессора  тебе передала,  это вообще не мои проблемы. Это проблемы начальника. А я, Ларей, не собираюсь делиться мыслями, которые могут меня же, сделать крайним.
     Ларей усмехнулся, выпуская очередную струйку дыма.
   — Ты, Дорофеев, как всегда, в своем репертуаре. Всегда найдешь, как выйти живым из  огня. Но знаешь, что я тебе скажу? Иногда и правда, лучше быть «незнайкой», чем знать слишком много. Особенно, когда речь идет о таких вещах.
    — А ты, Ларей, что? Считаешь, что мне не нужно просто делиться с вами  своими наработками  и выводами? — Дорофеев наклонился вперед, его голос стал тише, но в нем появилась лукавая нотка. — Тебя, между прочим, тоже не зря убрали. И кто знает, может, это все связано.
    Вяткин нервно огляделся. Блатная компания за соседним столиком, казалось, притихла, прислушиваясь.
    — Я не говорю, что  не нужно делиться своими размышлениями, — ответил Ларей, — я говорю, что нужно быть осторожным с выводами. Ты  напрасно думаешь, что начальник ничего не знает, что происходит? Он просто делает вид, что не знает. Это тоже своего рода игра. И ты, со  своими откровениями, можешь вляпаться – не вороши , пока не завоняло.
   — Так оно еще не завоняло? — Дорофеев рассмеялся, но смех его был безрадостным. — А что, если уже все почистили? Что, если нас всех уже списали?
   — Тогда тем более нет смысла что либо обсуждать, — вмешался Вяткин, его голос оборвал  дальнейшие мысли Дорофеева. — Тогда нужно посасывать пивко , пить водочку и тихо ждать, что будет дальше.
   — Тихо ждать? — Дорофеев покачал головой. — А если тихо ждать, то, как бы потом, не  пришлось отвечать за то, что молчал, когда мог что-то доложить.
В этот момент  блатной хапнув  наверное  больше , чем мог вывезти , поднялся и подошел к Ларею.
   — Ну что, мент, как тебе  в одном  месте с нами , не тесно? — прошипел он. — Или уже решили, что вам всюду рады?
   Ларей поднял на него глаза.
   — А ты, собственно, кто такой, чтобы мне задавать вопросы? — спросил он спокойно. — Мы тут отдыхаем. А ты, если не хочешь проблем, подожди с наружи .Остудись..
    Блатной усмехнулся, обнажив ряд желтых зубов.
   — Я тот, кто знает, что происходит. И я знаю, что вам всем недолго осталось. Так что лучше не нервируйте меня.
    — И что же ты нам посоветуешь, мудрец? — спросил Дорофеев, его тон был насмешливым.
    — Советам пришел кирдык! Вагончик тронулся, а вы  попали под каток!, — ответил блатной. — Времени нет. Выбирайте сейчас, а то проиграете завтра!.
     Он повернулся и направился к прилавку, оставив Ларея, Вяткина и Дорофеева в напряженном молчании. Песня уличных музыкантов продолжала звучать, но теперь в ней слышались нотки поворота ,  за которым сплошная неизвестность. Идиллия освобождения сменилась предчувствием грядущих мрачных перемен, и каждый из них понимал, что их судьба висит на волоске.
    — Вот потому, Дорофеев, есть вещи, которые лучше не знать, а если знаешь, то лучше держать язык за зубами, — прошипел Вяткин, нервно теребя край кружки. — Ты же сам говорил, что у тебя есть эти – внутренние чувства,  этих – бесов  не сознательных...
     — Истинное бессознательное? Есть, причем и у тебя. Правда – правдой, — Дорофеев отпил пива, его глаза мерцали,  мистическими искрами.
     Ларей усмехнулся, выпуская очередную струйку дыма.
    — Ты, Дорофеев, как всегда, в своем репертуаре. Всегда найдешь, умные  фразы. Но знаешь, что я тебе скажу? В твоей  бесовщине, хари, мантры, жрецы и прочая дребедень , возможно  покопаться.
— А ты, Ларей, что? Что-то нарыл у профессора в портфеле? Ты, что то уже понял? — Дорофеев наклонился вперед, его голос стал тише. — ты между прочим , умный мужик, хоть и противный и скрытный. И кто знает, может, ты единственный , кого проведение допускает в свои тайны.
      Вяткин нервно огляделся. Казалось , что настроение праздника, которое появилось в  городе, вызвано  потусторонними силами.
— Ларей , а ты часом не посланник  из  второго пришествия, — засмеялся он, — я говорю, что Дорофеев , уже точно пророк от апостолов.
— Тогда тем более нет смысла кричать на каждом углу, — вмешался Дорофеев, его голос показался Вяткину  громогласным , что он закрыл руками уши. — Вот кому , так это тебе Вяткин , нужно молчать в тряпочку!.
— Тихо! — Ларей покачал головой. — Вы же должны понимать .Не нужно провоцировать!.
— Эй, за прилавком?! — ласково крикнул Ларей. — Не сочтите за труд, принесите еще одну порцию этого чуда. И для моих друзей тоже. А то, знаете ли, разговор у нас тут… весьма пикантный.
     Продавец, с  добродушным лицом, кивнул и принялся готовить новые кружки. Вяткин, все еще пыхтя от негодования, уставился на Ларея.
   — Ты что, совсем с ума сошел? — прошипел он. — Они же нас услышат! И тогда точно…
    — А что «точно»? — перебил его Ларей, спокойно выпуская очередную струйку дыма. — Что, если они нас услышат, то сразу же придут и скажут: «Ларей, ты прав, мы ошибались, вот тебе твое кресло обратно»? Не смеши меня.
    Дорофеев, который до этого молча наблюдал, усмехнулся.
   — Вяткин, успокойся. Ларей прав. Если бы все было так просто, мы бы сейчас не сидели здесь, обсуждая случайности и судьбу. А эти… — он кивнул в сторону «блатного» столика, — они просто пытаются самоутвердиться за счет чужих проблем. Им нравится думать, что они знают больше, чем на самом деле.
    — Но они же… они же знают, что происходит! — настаивал Вяткин. — Они же говорят, что тебя «ноги вытерли». Это же не просто так!
     — А ты думаешь, они знают, что происходит? — Ларей пожал плечами. — Они знают то, что им выгодно знать. Или то, что им рассказали. А кто им рассказал? Может, та же Элиза Панина, чтобы мы бились лбами? Или кто-то еще, кому выгодно, чтобы было ощущение, что все кончено?
    Он сделал глоток пива, которое только что принес продавец.
   — Знаешь, Вяткин, я уже давно понял одну вещь. В этой системе, как бы она ни называлась, всегда есть те, кто дергает за ниточки. И они не любят, когда кто-то пытается эти ниточки распутать. А если ты еще и пытаешься понять, кто дергает, то ты становишься для них опасен.
  — Так значит, тебя действительно… — начал было Вяткин.
  — Меня? — Ларей усмехнулся. — Меня пока никто не «действительно». И пока я сам не решу, что пора уходить, я буду здесь. И буду делать то, что считаю нужным. А эти… — он снова кивнул в сторону соседнего столика, — пусть себе болтают. Им же надо как-то время скоротать.
    Он посмотрел на Дорофеева.
— А ты, Дорофеев, чего молчишь? Ты же у нас главный знаток всех интриг. Что скажешь?
   Дорофеев задумчиво покрутил в руках свою кружку.
  — Я скажу, что ты прав, Ларей. Нельзя верить всему, что говорят. Особенно в такое время. Время перемен, когда старые правила уже не работают, а новые еще не появились. Время, когда каждый пытается урвать свой кусок, а кто-то пытается сохранить остатки справедливости.
    Он посмотрел на Вяткина.
   — А ты, Вяткин, перестань нервничать. Если Ларея захотят поиметь, они его поимеют. А если нет, то и твои переживания ничего не изменят. Лучше наслаждайся пивом. И песней. Она ведь действительно хороша.
    Вяткин вздохнул и отпил из своей кружки. В его глазах все еще читалось беспокойство, но уже не такое острое.
   — Хороша, — согласился он. — Только вот… не хочется, чтобы эта песня была прощальной.
Ларей улыбнулся.
    — Не бойся, Вяткин. Это не прощальная песня. Это песня о начале. А начало может быть разным. Главное, чтобы оно было твоим.
     Он снова закурил, и дым от сигареты смешался с музыкой, доносившейся с проспекта. В кафе продолжалась своя, тихая жизнь, а за соседним столиком, казалось, все еще обсуждали «скок–поскок». Но теперь в их голосах звучала уже направленность, вместо сплошного недоумения, но и какая-то странная, неуловимая задача. Сквозь  показную развязность , проглядывалась, серьезность их намерений  то, что, действительно возможно. И что, возможно, в этом хаосе перемен  есть место для них, кто не боится идти своим путем.
    — Они просто пытаются тебя сломать, Ларей, — тихо сказал Вяткин. — Играют на нервах. Ты же знаешь, как это бывает.
   — Знаю, — ответил Ларей, его голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение. — Но я не дам им этого сделать.
    В этот момент к их столику,  подошел  молодой парень с испуганными глазами.
    — Простите, вы Ларей? — пробормотал он, — но… к вам тут спрашивают. Мужчина в сером пальто.
    Ларей поднял голову. В дверях кафе стоял человек, которого он не знал.
     «Пойдем, Ларей, — кивнул тот.  Поговорим».
    Ларей кивнул в ответ, бросил  взгляд на Вяткина, который сидел, сгорбившись над своей кружкой, похлопал по плечу Дорофеева, знаком «все в порядке» и направился к выходу, навстречу неизвестности. На улице, стало заметно холоднее, Ларей вышел из тепла и сразу затаил дыхание, а мелодия песни «Начни сначала» оборвалась, оставив после себя лишь тишину и предчувствие перемен.
    Человек в сером пальто, не произнес ни слова, лишь жестом пригласил Ларея следовать за ним. Они шли из кафе, оставив позади приглушенный гул голосов и недопитое пиво. Улица уводила их во дворы, явно от посторонних глаз. Музыка музыкантов теперь звучала где-то вдалеке, словно эхо из другого мира.
Человек, привел Ларея к припаркованной машине. Это была неприметная серая «Волга», но ее строгие блестящие молдинги – линии, по бокам и начищенный хром радиатора и окантовки фар выдавали принадлежность к власти. Дверь открылась, и Ларей увидел, что на заднем сиденье сидит Элиза Панина. Ее лицо, обычно такое уверенное и даже надменное, сейчас казалось бледным и напряженным.
    — Садитесь, Ларей, — произнесла она, ее голос был тихим, она как будто чего то опасалась. — Нам нужно поговорить.
    Ларей молча сел рядом с ней. Ларей чувствовал ее взгляд, но сейчас его внимание было приковано к  деталям за окном машины. Несколько людей , исполняли роль прохожих, в ожидании. Стало понятно , что и за ним и за операми , установлена негласная слежка.
    — Ты, наверное, удивлен, — продолжила она, избегая прямого взгляда. — Думал, что все кончено. Что тебя просто спишут.
    — Я не думал, — ответил Ларей, его голос был ровным. — Я работал.
    —Служишь, — поправила Элиза. — И, как оказалось, слишком хорошо. Твои методы… они слишком прямолинейны. Ты не умеешь играть по правилам.
   — Мои правила – это закон, — возразил Ларей.
   — Закон, который мы пишем, — усмехнулась Элиза, но в этой усмешке не было веселья. — И иногда закон для того , чтобы обходить неприятности , связанные с  решением его обойти! Или переписать. Ты слишком много знаешь, Ларей. И слишком много видишь.
   Она помолчала, словно собираясь с мыслями.
     — Начальник, к которому обратились по поводу твоего отстранения и последующего увольнения… это я. Я тот, кто принимает решения. И я не собираюсь тебя увольнять. Наоборот.
Ларей напрягся. Он не понимал, куда ведет этот разговор.
     — Ты слишком ценный кадр, чтобы просто так от тебя избавиться, — продолжила Элиза. — Ты умеешь находить то, что другие не видят. Ты не боишься идти против течения. Это редкость. Но тебе нужно научиться быть более… гибким.
   — Гибким? — переспросил Ларей.
    — Да. Понимать, когда нужно остановиться. Когда нужно промолчать. Когда нужно сделать вид, что ничего не заметил. Ты слишком много вложил в эти расследования. И они привели тебя к опасным выводам.
   — Выводы верны, — твердо сказал Ларей.
    — Возможно, — согласилась Элиза. — Но их нельзя озвучивать. По крайней мере, пока. Тебе предстоит выбор, Ларей. Ты можешь уйти. Получить свой обходной лист и забыть обо всем. Или… ты можешь остаться. Но на моих условиях.
     Она посмотрела на него, и в ее глазах Ларей увидел не только холодный расчет, но и какую-то странную усталость.
    — Ты можешь стать моим главным следователем, Ларей. Тем, кто будет делать грязную работу. Тем, кто будет находить ответы, которые никто не хочет слышать. Но ты должен будешь научиться доверять мне. И выполнять мои приказы. Даже если они тебе не нравятся.
   Ларей молчал, обдумывая ее слова. Мелодия песни «Начни сначала» снова понеслась у него в голове, но теперь она звучала иначе. Не как насмешка, а как призыв. Призыв к новому началу. К новому пути.
   — Я не продаюсь, — наконец сказал он.
    — Это не продажа, Ларей, — ответила Элиза. — Это выбор. Выбор между тем, чтобы быть пешкой, которую убирают с доски, или стать игроком. Пусть и не всегда на светлой стороне.
    Она протянула ему папку.
    — Здесь все, что тебе нужно знать. О том, что произошло. О том, кто за этим стоит. И о том, что тебе предстоит сделать. Решай, Ларей. Время идет.
     Ларей взял папку. Ее вес казался ему непомерным. Он посмотрел на Элизу, потом на машину, потом на людей, которые ежились , но наблюдали за  происходящим на улице. Белый снег продолжал окутывать проспект мягким золотым блеском, но для Ларея состояние мнимой свободы , которое он было ощутил, уже никогда не будет прежним. Он оказался на пороге нового, неизведанного , и только от него зависело, куда шагнет.
     Ларей открыл папку. На первой странице была фотография – та самая, которую он видел в материалах дела, но с одной существенной деталью: на ней был не только подозреваемый, но и человек, которого Ларей никогда не видел на официальных снимках, но чье лицо было ему смутно знакомо по каким-то закрытым сводкам. Под фотографией – короткая, но емкая подпись, раскрывающая связь между этими двумя фигурами, связь, которая могла перевернуть все его предыдущие выводы.
        – Это не просто совершенно секретные материалы, Ларей, — голос Элизы Паниной звучал теперь как шепот, но в нем была сила, способная сдвинуть горы. — Это  может быть война. И ты окажешься на передовой, сам того не зная.
      Он перелистнул страницу. Там были имена, даты, суммы. Цифры, которые не складывались в обычную картину коррупции или служебного подлога. Это было что-то гораздо более масштабное, затрагивающее самые верхи. Он увидел знакомые фамилии, которые раньше ассоциировались у него с непоколебимой честностью, а теперь мелькали в контексте теневых сделок и тайных договоренностей.
      –Ты думал, что боролся с преступностью, — продолжала Элиза, словно читая его мысли. — А на самом деле ты копал под тех, кто эту преступность контролирует. И они не любят, когда им мешают.
      Ларей поднял взгляд на Элизу. Ее лицо было непроницаемым, но в глубине глаз он уловил отблеск чего-то похожего на страх. Или, возможно, это было предчувствие неизбежного.
   – Почему я? — спросил он, его голос был хриплым. — Почему ты предлагаешь это мне?
   – Потому что ты не сломался, — ответила она. — Потому что ты не испугался. Потому что ты видишь то, что другие предпочитают не замечать. И потому что…–  Она запнулась, словно подбирая слова. – Потому, что я тоже стала их частью. Но я не могу быть в этом одна.
     Она указала на папку.
      – Здесь – твоя возможность. Возможность узнать правду. И, возможно, повлиять на историю. Но это потребует от тебя, отречься от всего. Ты  должен  мне доверять, моя  судьба теперь будет зависеть от твоей осторожности, твоей готовности критически мыслить и принимать решения, которые могут противоречить закону. Наш конец может стать не таким, как ты себе представляешь.
     Ларей закрыл папку. Ее вес теперь казался ему не столько непомерным, сколько реальным. Он чувствовал, как в нем борются два желания: желание справедливости, которое всегда вело его по жизни, и инстинкт самосохранения, который кричал об опасности.
   – Я не могу просто так… забрать это? — спросил  он. — Я не могу сделать вид, что ничего не видел?
    – Пока ты  находишься рядом со мной , да, — кивнула Элиза. — Но ты будешь видеть не только то, что хочешь. Ты будешь видеть и то , что может стать для тебя не приятным и даже стать твоей болью. И ты будешь знать, управление идеей нового мирового порядка. А это уже немало.
     Она посмотрела на часы.
     – Время истекает, Ларей. Они ждут моего ответа. А я твоего.
    Ларей посмотрел ей в глаза.
   – Я… я должен подумать, — произнес он.
   – Думай быстро, — сказала Элиза. — Потому что если ты не сделаешь выбор, выбор сделают за тебя. И он будет не в твою пользу.
    Она открыла дверь машины.
     – Я дам тебе время. Но не слишком много. Свяжись со мной, когда решишь.
    Ларей кивнул. Он чувствовал, как его мир переворачивается с ног на голову. Зима, с ее чистым покрывалом, которая еще недавно казалась такой безмятежной, теперь была наполнена,  предчувствием бури, выходящей из бездны. Мелодия песни «Начни сначала» звучала теперь как горькая ирония, напоминая о том, что прошлое уже не вернуть, а будущее туманно и опасно. Он стоял на распутье, держа руки в карманах. «Элиза , неожиданное  открытие из провидения, к истине или его погибели?»
      И в этот момент он понял, что его жизнь, как и жизнь многих других, уже никогда не будет прежней. Он сделал шаг вперед, навстречу неизвестности, чувствуя на себе взгляд Элизы Паниной, взгляд, который обещал ему не только  вход во властные круги ада , но и огромную ответственность.
     Ларей стоял на тротуаре,  все еще ощущая тяжесть папки в руках. Золотистый свет снежинок . стал более искрящимся, от отражения фонарей, свет которых занимал  свет уходящего солнца, в сиреневых сумерках. Музыка уличных музыкантов, казалось, стала тише, словно тоже замерла в ожидании. Он шел в  кафе, где Вяткин и Дорофеев, его единственные союзники в этом странном, внезапно развернувшемся мире, казались такими далекими и уязвимыми.
     « Война?» – эхом отдавались в голове слова Элизы. Он всегда считал себя человеком , которому чуждо убийство , как и война. Пусть и по правилам, оправданной в рамках существующей системы. Теперь же ему предлагали стать частью событий, где ставки были не просто карьерой, а, переделом всего мирового порядка.
     Он вспомнил лицо начальника, которое Вяткин описал как «жалкое», «не боевое». Теперь он понимал, что это была не слабость, а скорее маска. Маска, за которой скрывалась та, кто действительно дергал за ниточки. Элиза Панина. Женщина, которая, по его мнению, была лишь пешкой в чужой игре, оказалась тем, кто расписывал правила.
     Ларей медленно шел по проспекту, уже в шаге от кафе, в   радости  и сомнения знакомого мира. Каждый шаг отдавался в голове тяжелым эхом. Он чувствовал, как меняется его восприятие. Раньше он видел мир как набор фактов, улик, мотивов. Теперь же он видел сложную паутину, где каждый узел был связан с другим, где истина была скрыта за множеством слоев лжи.
    Он остановился у зеркальной витрины, где отражались последние отблески заката. В  остатках тишины, он слышал лишь биение собственного сердца. Шаг к двери, за которой открывалось привычная возможность – начать и кончить, и за спиной   остается выбор, из нечто, что могло либо освободить его, либо навсегда запереть.
      «Я не продаюсь», – сказал он Элизе. Но теперь он понимал, что это было не совсем так. Ему предлагали не деньги, а  путь во власть. Власть, где есть возможность узнать правду, власть, где  влияют на события. И эта власть была куда более соблазнительной, чем любая взятка.
    Он вспомнил слова старшего из «блатной компании»: «Ты честный мент – без обид!» Честный мент. Что это значит в мире, где честность может быть опасной? Где правда может стоить тебе всего?
    Ларей открывал в голове папку, снова и  снова. Фотографии, имена, суммы. Он видел, как его прежние представления о мире рушатся, как карточный домик. Он видел, как те, кого он считал столпами общества, оказываются замешаны в чем-то темном и грязном. И он понимал, что если он примет предложение Элизы, ему придется стать частью этой грязи.
     Но что, если это единственный способ докопаться до истины? Что, если это единственный способ остановить тех, кто действительно контролирует преступность? Что, если это единственный способ не стать очередной жертвой, тем , о кого  «вытерли» ноги?
    Он закрыл папку. Тяжесть ушла и  уже не пугала, а скорее придавала решимости. Он знал, что не сможет просто так вернуться к прежней жизни. Он видел слишком много. Он знал слишком много.
Ларей зашел в кафе. Он не знал, что скажет Вяткину и Дорофееву. Он не знал, как объяснит им свое отсутствие. Но он знал одно: он больше не мог оставаться в стороне. Он должен был сделать свой ход.
     Музыка уличных музыкантов звучала громче, словно приветствуя его возвращение. Вяткин и Дорофеев подняли головы, их лица выражали смесь облегчения и тревоги.
    – Ну что? – спросил Вяткин, его голос был напряженным.
    – Это… это не может быть правдой, — прошептал Вяткин, его рука дрожала, когда он поднес к губам  кружку с пивом.
      Ларей подробно рассказывал  о том . что произошло. О  пожелтевшей бумаге, исписанной мелким, нервным почерком, которая казалась ему такой же не правдой. На ней были не просто факты, а обвинения, которые переворачивали с ног на голову все, во что он верил.
   – Но это так, — твердо сказал Ларей, его голос звучал глухо, словно он говорил из-под земли. — Мы боролись не с теми. Мы разыскивали только тех, на кого нам указывали  и кого разрешали разрабатывать в ходе расследования.
      Он рассказывал о документах, на которых черным по белому были выведены имена, которые следствие знало как врагов, как тех, кто сеял хаос и разрушение. Но теперь эти имена были связаны с теми, кого они считали своими начальниками, своей властью.
      Дорофеев молчал, но его взгляд был сосредоточен на Ларее, подробно описывающим  все им  увиденное. Он был человеком действия, человеком, который привык решать проблемы физически, выполняя приказ. Сейчас в его глазах читалась не просто сосредоточенность, а зарождающаяся ярость. Он не любил, когда его обманывали, а тем более, когда его использовали.
   – Что теперь? — спросил Вяткин, его голос был полон отчаяния. Он чувствовал себя потерянным, словно земля ушла из-под ног. Все его прошлые победы, все его жертвы – казались теперь бессмысленными.
     Ларей посмотрел на панические лица, затем на водку. Налил и выпил.. Он знал, что пути назад нет. Перестройка, которая обещала светлое будущее, открыла не только доступ к информации, но и породила новую волну мифов и страхов. Страхов, которые умело использовали те, кто оставался в тени. Страхов, связанных с ритуальными убийствами и «тайными обществами», которые теперь обретали вполне реальные очертания.
    – Теперь мы будем играть по новым правилам, — сказал Ларей, и в его голосе появилась привычная логика. — Мы будем использовать не закон , а здравый смысл. Как судья – руководствуясь и буквой закона и  своими  убеждениями , которые могут  не соответствовать Законодательству. Можно и минимально и даже еще меньше , а можно и на всю катушку, даже если это не прописано.
      Он чувствовал, как в нем зарождается сила, основанная не на наивном желании справедливости по Закону, а на знании и этическом соответствии человеку – по облику и подобию. Он больше не был просто ментом, борющимся с преступностью. Он стал тем, кто видел всю картину, кто узнал в лицо тех, кто рождает и покрывает преступность. И это знание стало одновременно и бременем, и наказанием.
     Люди во власти, привыкшие к четкой идеологической системе, оказались в ситуации неопределенности. Многие искали новые смыслы, новые духовные опоры. Это могло проявляться в интересе, в эзотерике, оккультизму, мистицизму. В условиях гласности и ослабления контроля, стало модным «играть» в причастность к тайным орденам, мистическим сообществам. Это могло быть способом выделиться, почувствовать себя особенным, «избранным» в новом, хаотичном мире. Создание «ритуальных капищ» – это, скорее всего,  стало проявлением попыток придать своим действиям некий сакральный, мистический смысл. Это могло быть как искренним поиском духовности, так и просто формой эпатажа, способом привлечь внимание. Но за этим «игрой» скрывались те, кто умел использовать эти настроения в своих целях.
   – Нам нужно действовать осторожно, — добавил Ларей, — но решительно. Они не любят, когда их действия , кто то оспаривает , тем более предотвращает. Он посмотрел на часы. Время действительно истекало.

     Глава 17. Князь тьмы

     В полумраке кабинета, где воздух был настоян на невысказанных тайнах, вершилось таинство «Тайного ордена Князя Тьмы». Двенадцать фигур, сотканных из сгустившейся тьмы, застыли вокруг длинного, как сама вечность, стола из эбенового дерева. Полированная поверхность, черная, как омут, отражала мерцание призрачного света, рождая иллюзию бездонной пропасти.
    Среди дюжины теней выделялась одна – красотка, чье присутствие, словно капля яда, привносило особую остроту в и без того напряженную атмосферу. Во главе зловещего собрания восседал сам «Князь Тьмы», чье лицо скрывалось в непроглядной тени капюшона, но чья аура властно пронизывала кабинет, заставляя даже самых бесстрашных содрогаться.
Его голос, низкий и рокочущий, словно шепот погребальных ветров, разорвал зловещую тишину.
   – Братья и сестры, мы собрались здесь, дабы обсудить час грядущих перемен. Мир смертных, ослепленный ложным сиянием, готов рухнуть в бездну. Но прежде чем мы обрушим на них свою карающую мощь, необходимо устранить жалкие препятствия.
    Элизабет, юная жрица тьмы, почувствовала, как ледяные иглы пронзили ее спину. Она была самой молодой из двенадцати, но ее острый ум и безжалостное сердце уже снискали ей леденящее кровь уважение и страх. Ее глаза, цвета грозового неба, неотрывно следили за каждым движением Князя, словно хищница, выслеживающая добычу.
   – Первое препятствие, – пророкотал Князь, – это презренные Хранители Света. Их тщетные попытки удержать ускользающий порядок лишь отсрочивают неизбежное. Мы должны найти способ сломить их защиту, лишить их силы и веры.
    Горм, один из членов ордена, чье лицо грубо вытесано из камня, издал утробное рычание.
   – Я предлагаю использовать древние ритуалы. Их темная магия ослабит их хрупкие щиты, сделает их уязвимыми, как новорожденных ягнят.
    Доминик,  выпустил огромный клуб дыма, презрительно усмехнулся.
    – Ритуал – грубый, примитивный инструмент, который уже в твоих  руках Горм, станет разрушительным. Это вызовет обратную реакцию  и  кровавый, смертоносный путь, гражданской войны.
    – Ваше Величество, – обратился Пестель , его голос, как наждак, затачивающий сталь, – ритуалы привлекут ненужное внимание, разбудят спящих. Я предлагаю иной подход. Мы посеем семена раздора в их рядах. Их единство – их сила. Если мы разрушим его, они падут сами, как гнилые деревья.
    Князь Тьмы медленно повернул голову в сторону,  Элизабет, и она ощутила на себе его незримый, прожигающий взгляд.
   –  А ты, что скажешь, Элизабет. Твои методы всегда отличались… особой изощренностью.
   – Я знаю слабости некоторых из Хранителей, – продолжала она, не отводя взгляда, – их тайные страхи, их грязные амбиции. Небольшие намеки, искусно подобранные слова, и они начнут подозревать друг друга, словно крысы в мешке. Когда доверие будет отравлено, их сила иссякнет, как вода сквозь пальцы.
   Собрание замерло, в напряженном молчании. Члены ордена обменивались взглядами, оценивая дьявольский замысел Элизабет. Горм, недовольный, как раненый зверь, не смел перечить Князю.
    – В твоей идее есть зерно истины, Элизабет, – произнес Князь после долгой паузы. – Раздор – это клинок, который не оставляет следов. Ты займешься этим. Найди самое слабое звено и нанеси удар в самое сердце. Но помни… провал недопустим.
   Элизабет склонила голову в знак согласия, поднялась  и  прошла в глубь кабинета, поглощенная тьмой. – Да будет так, Ваше Величество.
    Заседание продолжалось, обсуждались другие планы и действия  мужской части собрания, в рассмотрении которых она уже не участвовала.  Мысли Элизабет уже парили в мире интриг и обмана, развернутых внутри ускользающей власти. Она видела, как тончайшие нити лжи сплетаются в смертоносную паутину, как доверие, которым  гордилась Партия, сменяется паранойей новоявленных  политиков, как светлые идеалы гаснут во мгле сомнений аналитиков и экономистов. Она понимала, что теперь началась самая опасная игра, в которой одна ставка –  победа.
    В эпоху перемен, когда старые «боги» умирали, а новые еще не родились, женщины чиновников, политиков и воротил криминального мира собирались вместе. Их объединяла не только скука  видимого благополучия, но и неутолимая жажда чего-то большего, чем серая, предсказуемая реальность.
     Они искали острые ощущения в диковинных ритуалах, пришедших с Запада и Востока, в экзотических практиках, обещающих просветление и самопознание.
   Они посещали магов, колдунов, ворожей, искали упоение и собственный путь в пыльных древних текстах и новомодных учениях.
    Особой популярностью пользовалась модная форма «восхождения к себе», практикуемая некой Сьюзи, чья психология прорыва сулила невероятную трансформацию личности.
     Красотка, Элиза, как ее называли все дамы, убедила их в том, что этот незабываемый тренинг станет откровением в отношениях с мужчинами, откроет новые горизонты чувственности и власти.
     Князь Тьмы, выслушав доклад  участников собрания,   принял совместные решения  и  свободный , перешел на сторону Элизы, послушать о результатах тренинга,  проведенного совместно со Сьюзи, удовлетворенно кивнул. Его взгляд, казалось, проникал сквозь стены, ощущая пульс мира, который он жаждал подчинить.
   – Тренинги Сьюзи – ценный инструмент, – пророкотал он, – ее методы пробуждают скрытые желания, делают их податливыми, как воск. Но мы не можем полагаться только на психологию. Нам нужна более глубокая связь, более прочная нить, связывающая их с нашей целью.
     Элиза, чье полное имя было Элизабет,  в кругах «Тайного ордена»  предпочитала уменьшенное  имя, как более звучное и загадочное, улыбнулась. Она уже видела следующий шаг.
    – Ваше Величество, – начала она, – я заметила, что многие из этих женщин, устав от тусклого однообразия, ищут острых ощущений, стремятся к вольностям и соблазнам, которые им недоступны в их привычной жизни. Тренинги Сьюзи, лишь приоткрывают дверь в мир, где эти желания могут быть удовлетворены.
   – И ты предлагаешь нам войти в эту дверь вместе с ними? – спросил Князь Тьмы, в его голосе проскользнула нотка предвкушения.
    – Именно так, Ваше Величество. Мы можем предложить им нечто большее, чем просто психологический прорыв. Мы можем предложить им истинную власть, истинное наслаждение, которое они никогда не найдут в своих отношениях с этими ничтожными чиновниками и политиками. Мы можем предложить им… нашу компанию, – закончила она зловеще.
    У Элизабет уже был готов детальный план. Она знала, что женщины, опьяненные ритуалами и поисками себя, легко поддаются влиянию, особенно когда им обещают исполнение самых тайных, самых порочных желаний. Она и Сьюзи, действуя в унисон, начали внедрять в тренинги элементы тщательно замаскированных ритуалов, направленных на пробуждение их темной стороны, на разрушение моральных барьеров.
    – Мы будем снимать и фотографировать их в тантрическом экстазе – прорыва, – продолжила   Элизабет, ее глаза сверкнули в полумраке. – Не для того, чтобы шантажировать их, нет. Это будет лишь доказательство их собственной свободы, их собственного выбора. Мы покажем им, что они способны на большее, чем им позволяют закрытые чакры и ханжеское общество. Ничто так не будоражит сознание, как собственная неотразимость на глянцевой обложке журнала. Появится одна, и возникнет желание у всех обнажить свои самые низменные страсти. Предложить – исполнить – управлять! Разве это не наша высшая цель?
    Князь Тьмы внимательно слушал, не перебивая. Он понимал, что это не просто план, а гениальная стратегия. Использование слабостей и желаний женщин для достижения своих целей, а затем превращение этих самых женщин в рычаг давления на их влиятельных мужчин – это было именно то, что он ценил в Элизабет.
   Элиза внезапно замолчала, ее лицо исказилось тревогой.
   – Что случилось? Что-то не так? – поспешил спросить Князь Тьмы, его голос приобрел тревожные нотки.
– Да все не так, Ваше Величество, – выдохнула Элизабет, ее глаза метались как испуганные птицы. – Вы представляете, какие это потребует затраты? Золотые билеты, капища, жертвенники, ритуалы с кровью… Боюсь, если воплотить в жизнь все эти задумки, вход станет неподъемным. Никто, даже самые богатые женщины, не заплатит такую цену. Нужно искать… спонсоров.
Князь Тьмы нахмурился, его взгляд стал жестким, как сталь. Он не привык к подобным препятствиям.
  – Провал? – пророкотал он, словно надвигающаяся гроза. – Ты говоришь о провале?
   – Нет, Ваше Величество, – поспешила успокоить его Элизабет, хотя сама была на грани паники. –   Просто… финансовый аспект. Мы не можем позволить себе такую роскошь, если не найдем… дополнительные источники финансирования.
   Князь Тьмы задумчиво провел рукой по подбородку. Он понимал, что Элизабет права. Истинное подчинение требует не только психологического давления, но и значительных материальных вложений. «Если проблему можно решить за деньги, это не проблема, это расходы», – подумал он.
   – Ты права, – наконец произнес он, и в его голосе появилась прежняя уверенность. – Финансы – это лишь вопрос времени и ресурсов. Я об этом позабочусь. Как говорится, «Запад нам поможет!»
   Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то зловещее и обещающее.
    – Мы найдем средства, Элизабет. Ведь, как известно, власть – это хлеб и зрелища! И если не будет хлеба, зрелища должны продолжаться! И тогда эти ритуалы, эти капища, эта кровь станут единственной реальностью. И эти женщины, эти зазнобы  чиновников, политиков и бандитов, станут нашими союзниками навеки. Их души, их тела, их воля – все будет принадлежать нам. А их мужчины… их мужчины будут лишь бездонными кошельками в нашей дьявольской рулетке.
      Элизабет почувствовала, как по ее венам разливается волна леденящего восторга. План Князя Тьмы, подкрепленный ее собственными идеями, обретал новые, еще более пугающие масштабы. Ведь когда речь идет о власти и подчинении, деньги – это лишь инструмент, а истинная сила кроется в слабостях и желаниях людей. И они знали, как использовать эти слабости.
    Князь Тьмы поднялся, его силуэт отбрасывал длинную, зловещую тень на стены кабинета.
  – Запад нам поможет, – повторил он, и в его голосе звучала сталь. – Но не только Запад. Есть и другие источники. Те, кто жаждет власти, те, кто готов платить за нее любые деньги. Мы найдем их. Мы заставим их инвестировать в наше будущее. А пока, Элизабет, сосредоточься на подготовке.  Женщины должны быть готовы. Их жажда новизны, их стремление к самопознанию, это плодородная почва.
   Элизабет поняла, что должна продолжать свою работу, углубляя эффект. Пусть они чувствуют, что открывают для себя нечто великое, нечто, что изменит их жизнь навсегда. Пусть они верят, что это их собственный выбор, их путь к истинному «я».
   Она кивнула.
   –  Когда они будут готовы, когда их жажда станет невыносимой, мы предложим им истинное решение.
  – Истинное решение… – пророкотал Князь Тьмы, и в глубине его глаз вспыхнули адские искры. – Ты предлагаешь распахнуть перед ними врата Преисподней, где их сокровенные желания не просто внимают, но и превозносят? Мир, где они смогут сбросить личины и явить себя такими, какими всегда жаждали быть, но страх сковывал их даже в собственных грезах?
   – Именно так, Ваше Величество, – с покорной уверенностью подтвердила Элизабет. – Мы сотворим для них священное пространство, где они смогут расцвести во всей своей греховной красе. Где их чувственность станет религией, их страсть – культом, а жажда власти – божественным даром. Мы оживим древние практики, приспособив их к трепетному восприятию современности. Ритуалы, что пробудят спящие инстинкты, сорвут оковы морали и погребут под собой навязанные условности. И все это предстанет пред ними как путь к просветлению, к истинному освобождению, к вседозволенности, где нет места угрызениям совести за содеянные искушения страстей.
    – А что  же станет с  фотографиями? С  Видео? – голос Князя Тьмы звучал приглушенно, но от этого стал лишь зловеще – проницательнее.
    – Это станет неопровержимым доказательством их свободы, Ваше Величество, – ответила Элизабет, и голос ее задрожал от нетерпеливого предвкушения. – Видимым подтверждением сделанного ими выбора. Узрев себя такими, на своих экранах, какими не смели мечтать, ощутив небывалую силу и власть над собственными страстями, они будут готовы на все. И тогда, они  осознают, какой безграничной властью обладают! И станут еще более податливы. Жаждущие – да обретут! Они отдадут все, лишь бы удержать в руках свою безнаказанную власть. Нам лишь останется незаметно руководить этим дьявольским процессом.
    Князь Тьмы медленно склонил голову, и хищная ухмылка исказила его бледные губы.
   – Изумительно, Элизабет. Просто изумительно. Ты постигла саму суть. Мы не просто соблазняем, мы переписываем их естество. Мы делаем их неотъемлемой частью алчного мира, нашего грандиозного плана. И когда эти женщины падут к нашим ногам, их похотливые кавалеры, эти надменные «папеньки», станут послушными инструментами в наших руках. Их власть, их влияние – все это будет служить лишь нашей цели. Теперь же, приступи к необходимым расчетам. Отбери тех, кто готов воплотить твои дерзновенные замыслы в ощутимый проект. Пусть они тешат себя иллюзией обретения независимости, на деле же станут лишь нашими проектировщиками. И помни, Элизабет, чем масштабнее будет их строительство, тем глубже врастут они корнями в наш мир. И тем мучительнее будет их падение, когда они попытаются отступить.
     Ледяная дрожь, смешанная с острым возбуждением, пронзила тело Элизабет. Она понимала – «Князь Тьмы был абсолютно прав. Истинная сила кроется в умелой манипуляции желаниями, в безжалостном использовании человеческих слабостей. И они достигли вершин мастерства в этом темном искусстве».
    – Я немедленно приступлю к делу,– голос ее звучал уверенно и решительно. – Мы найдем нужных людей. И мы претворим этот проект в жизнь. В реальность, которая навсегда изменит этот мир.
    Князь отвернулся к окну, вперив взгляд в раскинувшийся под ним город.
   – Мир уже меняется, Элизабет, – прошептал он. – И мы – его истинные творцы. А эти женщины… лишь первые кирпичики в фундаменте нашего нового мироздания.
      Улыбка тронула его губы, и в этой улыбке было заключено зловещее обещание грядущих перемен, перемен, которые сотрут все прежнее.
      Элизабет покорилась величию замысла, почувствовав, как ее собственная воля растворяется в его масштабе. Она уже видела, как эти женщины, некогда скованные оковами ханжества и утомительными ожиданиями своих избранников, превратятся в послушных марионеток, ведомых лишь теми желаниями, которые они сами же и высвободили. И в этом падении, в бесповоротном отказе от прошлой жизни, коренилась их истинная уязвимость.
     В зловещем полумраке кабинета, где тени плясали в огненном ритме невысказанных мыслей, Элизабет склонила голову перед своим «повелителем». Ее голос, обычно мелодичный, теперь звучал с оттенком новой, завораживающей тайны.
     – Ваше Величество, – прошептала она, – предлагаю создать некий «клуб» или «сообщество» для этих женщин. Место, где они смогут почувствовать себя избранными, где их новообретенные «открытия» будут встречены с восторгом и поощрением. Это укрепит их связь с нами и сделает их еще более зависимыми.
     Князь Тьмы повернулся к ней, и в полумраке его глаза вспыхнули, словно два раскаленных уголька, раздуваемые невидимым пламенем честолюбия.
    – Гениальная идея, Элизабет. Создать иллюзию принадлежности, позволить им ощутить себя частью чего-то большего, чем их прежняя, унылая жизнь. Это станет их святилищем, их убежищем страстей. И чем глубже они погрузятся в это мрачное сообщество, тем мучительнее будет для них возвращение в прежнюю реальность. Мы станем для них единственным миром.
     Он сделал шаг навстречу, и его тень накрыла ее, окутывая холодом и неутолимой жаждой власти.
     – И помни, Элизабет, каждый шаг должен быть тщательно продуман. Каждое слово – взвешено. Мы не просто соблазняем, мы переписываем их сознание, стирая старые установки и внедряя новые. И когда они станут полностью нашими, их мужчины, превратятся лишь в отражение нашей власти. Они будут вынуждены подчиняться нашей воле, чтобы удержать своих дам, чтобы сохранить видимость благополучной жизни.
     Сердце Элизабет забилось чаще, словно  в птице, пойманной в золотую клетку. Это было не просто подчинение, это было абсолютное поглощение, растворение в грандиозном замысле. Идея захватывала дух своей дерзостью и масштабом, обещая перекроить саму ткань реальности.
    « Князь Тьмы» подошел к шкафу с книгами, в котором на бархатной подставке покоился увесистый том в кожаном переплете. Его длинные бледные пальцы скользнули по тиснению.
    – Эти древние тексты, которые ты отыскала, Элизабет… они содержат ключи к глубинным формам контроля. Не только психологического, но и энергетического. Мы должны интегрировать эти знания в наши ритуалы. Превратить их не просто в зрелище, а в настоящее погружение в иные миры.
     Элизабет кивнула, не отрывая взгляда от «Князя Тьмы», от его фигуры, окутанной аурой древней силы. Она уже видела, как разворачивается следующий этап, как нити их замысла сплетаются в сложный, неотвратимый узор.
     – Я понимаю, Ваше Величество. Мы используем их стремление к власти, их глубокую неудовлетворенность. Тренинг Сьюзи – это поворотный шаг. Мы внедрим в тренинги элементы, пробуждающие их темные, инстинктивные желания. Мы будем говорить им о силе, о контроле, о том, как они могут обрести власть над своими жизнями, над своими мужчинами.
    В ее голосе звучала уверенность, отражающая убежденность ее повелителя. Они были архитекторами новой реальности, где желания становились цепями, а страсти – ключами к полному подчинению. И в этом мрачном, но завораживающем мире, они были богами, переписывающими судьбы.
     – Именно так, Элизабет, – пророкотал «Князь Тьмы», его голос бурлил, как лава в жерле вулкана. – Мы не просто льстим их тщеславию иллюзией власти, мы вырываем на свободу зверя, томившегося в клетке условностей и страхов. Мы обнажим их истинную сущность – алчную, ненасытную жажду доминирования. И вкусив этой силы, они навеки лишатся невинности, разорвут кокон покорности, отринут участь тихих жен и матерей.
   Он взмахнул рукой, и в воздухе, словно из дыма, начали проявляться причудливые символы. 
   – Этот клуб станет их капищем. Наши ритуалы – не просто обряды, а врата преображения. Мы обрушим на их чувства шквал символов, звуков, ароматов, проникая в потаенные уголки подсознания, сорвем печати с запретных желаний. И с каждым новым ритуалом, они будут все глубже погружаться в воронку нашего влияния.
   Холодок пробежал по спине Элизабет, но это было не отвращение, а хищное предвкушение.
    – А их мужчины, Ваше Величество? Как мы обуздаем их?
    – Их мужчины станут послушной глиной в наших руках, – усмехнулся «Князь Тьмы», и в его глазах вспыхнул зловещий огонек. – Когда женщина ощутит свою истинную мощь, мужчина почувствует себя жалким и ничтожным. Он будет трепетать, боясь потерять богиню, бояться ее новой, обжигающей самоуверенности. И тогда мы милостиво укажем им путь к спасению. Мы научим их, как «удержать» своих женщин, как «вернуть» былую страсть и любовь. И ключ к этому – безоговорочное подчинение нам. Они будут ползать у наших ног, дабы ублажить своих госпож, которые, в свою очередь, преклонятся перед нами.
    Он вновь обратил взор к древнему тому.
    – Эти письмена – ключ к вратам истинной власти. Здесь сокрыты знания, как управлять не только телами, но и душами. Мы должны постичь их до последнего символа, до последнего вздоха, Элизабет. Ибо каждое слово – это заклинание, способное изменить мир. Мы воспользуемся этой силой, чтобы сковать армию беззаветно преданных адептов, которые понесут нашу волю в самые отдаленные уголки земли.
     Элизабет склонила голову в глубоком поклоне.
     – Я готова, Ваше Величество. Я буду вгрызаться в эти тексты денно и нощно. Я стану вашей тенью, воплощая ваши замыслы в жизнь. Мы создадим не просто клуб – мы откроем новую эру. Эру, где бразды правления принадлежат тем, кто дерзнул их взять.
     – Эти слова – музыка для моих ушей, Элизабет, – прошептал «Князь Тьмы», и его голос зазвучал, как тихий шелест крыльев летучей мыши. – Ты ухватила суть. Мы не просто играем с жизнями – мы перекраиваем саму ткань реальности. И когда час пробьет, мир падет к нашим ногам. А эти женщины, эти блудницы, станут нашими самыми верными слугами, нашими самыми смертоносными орудиями.
    Он протянул руку, и Элизабет, не дрогнув, вложила свою ладонь в его. Их пальцы сплелись в зловещем танце, словно две змеи, обвивающие добычу. В этом прикосновении чувствовалась не только власть, но и бездна темных возможностей. В полумраке кабинета, где тени сплетались в зловещий узор, рождался новый миропорядок, сотканный из тщеславия, страсти и абсолютного, всепоглощающего контроля.
    Элизабет почувствовала, как по ее телу разливается волна ледяного пламени. Это не было просто рукопожатие – это было посвящение. Словно невидимые нити протянулись от «Князя Тьмы» к ее сердцу, связывая их общей целью, общей жаждой власти. Она смотрела в его бездонные глаза, видя в них отражение своей собственной тьмы, и впервые в жизни чувствовала себя абсолютно цельной, собранной, настоящей. Все сомнения, все колебания, терзавшие ее прежде, исчезли, словно растворились в ночном тумане. Осталась лишь непоколебимая уверенность в правильности выбранного пути.
    Князь Тьмы отпустил ее руку, и в кабинете воцарилось гнетущее молчание, нарушаемое лишь потрескиванием дров в камине. Он отвернулся к древнему тому, словно отгораживаясь от мира, погружаясь в глубины запретного знания. Элизабет знала, что сейчас – время действовать. Она подошла к столу, уставленному свитками и пергаментами, и взяла в руки один из них. Ее пальцы осторожно касались истлевшего материала, словно опасаясь потревожить спящую силу, дремлющую в этих древних символах.
   День и ночь, когда позволяло ей время, она изучала тексты, расшифровывая древние письмена, постигая тайны, сокрытые от глаз простых смертных. Она училась манипулировать символами, управлять потоками энергии, вызывать древних духов. С каждым новым откровением ее «магические способности» приобретали реальные черты, ее сознание расширялось, и она чувствовала себя все ближе и ближе к той цели, которую они с «Князем Тьмы» поставили перед собой.
    Так, в полумраке, в окружении древних книг и зловещих символов, рождалась новая реальность. Реальность, где женщины, освобожденные от оков условностей, станут властительницами мира, а мужчины, покоренные их красотой и силой, будут послушно исполнять их волю. И Элизабет, верная спутница Князя Тьмы, станет архитектором, этой новой эпохи, проводником тьмы в сердцах людей.

     Глава 18. Подготовка  к  скрытой съемке. Сьюзи .

  — Горм! — нахмурилась Элиза. — Что у вас там?
  Около двери, у конца длинного стола, сидели Доминик, Пестель и Сьюзи, которая  в черном  гипюровом платье и  накидкой из черного шелка, едва прикрывающей плечи и спину. Она ни с кем не разговаривала, а лишь внимательно что-то писала в свой блокнот и сверяла записи с Элизой.
  — Конфликт у нас, Элиза. Невозможно вот с дамочкой работать. Она либо нам помогает, либо не мешает! — волновался Доминик. Он был просто очарован не только  видом Сьюзи , но и исходящим от нее ароматом, это обстоятельство весьма ощутимо возбуждало его и так несдержанные эротические фантазии.
  — В чем дело, Доминик? – одернул того Горм. – Мы здесь делом государственной важности занимаемся, так что ты брось тут свои «шуры-муры» разводить! Дисциплина, прежде всего!
  — Ну, ты же сам мужик и должен понимать, в каком мы положении находимся. Говорят, что даже на войне это дело не возбранялось! — стал объяснять Доминик. — Большая напряженность с выполнением всех планов. А Сьюзи просто вставляет нам палки в колеса! Постоянно вертит тут своими прелестями, флюиды эротические так и разносятся, по объекту нашего наблюдения.
  Сидящий рядом с ним Пестель наклонился к нему и что-то прошептал на ухо. Тот кивнул.
  — Объяснитесь, Пестель, что это за непотребности вы сейчас прошептали Доминику? – Сьюзи смотрела на членов «Тайного Ордена», которых Элиза отобрала как самых благонадежных, так, что непосвященные могли подумать, что она собирается их бить и, возможно, по щекам.
 Пестель вытер лоб, встал и, волнуясь, сказал:
   — Вину свою признаю. Обязуюсь ничего такого не думать, тем более не говорить! Характер несдержанный. Прошу учесть, что я так же, как Доминик, холост, и искреннее чистосердечно признаюсь и раскаиваюсь.
   Пестель сел.
   — Горм! Ты–то понимаешь, что Сьюзи не такая, как все. Мог бы и «братанам» своим объяснить, о чем мыслить не потребно!
   — Крепко, видать, они вас своими мыслями зацепили! – засмеялся Горм.
   Пестель опять наклонился к Доминику.
   — Надо, Доминик, оказывается, все-таки соображать… Тем более, что они и так в тяжелом положении… — он посмотрел на Сьюзи, которая то и дело поправляла сваливающиеся на грудь волосы. — Помогать надо Сьюзи, хоть бы и волосы придержать , когда она наклоняется, и никаких мыслей не допускать… Влепит так по мордам, и доказывай, что ты думал о другом!
   Камер, полученных от западных партнеров, хватило, чтобы врезать их по всему периметру зала для проведения коллективных тренингов. Горм переживал лишь за то, что Сьюзи, привлечет своих специалистов для установки скрытых камер наблюдения, и тогда их камеры могут быть обнаружены! Сьюзи пообещала, что она уладит эту проблему, и на счет этих мелочей не стоит вообще беспокоиться!
   — Так, значит, проблема в том, что Сьюзи отвлекает вас своими, как вы выразились, «эротическими флюидами»? — Элиза перевела взгляд на Сьюзи, которая продолжала сосредоточенно писать, не поднимая головы. — И вы считаете, что это мешает делу государственной важности?
  Доминик нервно сглотнул. — Ну, не то чтобы мешает напрямую, но… напряжение, понимаете? Мы тут работаем в условиях повышенной секретности, а тут… такая… атмосфера.
   — Атмосфера? — Элиза приподняла бровь. — Доминик, вы бы лучше сосредоточились на выполнении графика работ, а не на анализе атмосферы, исходящей от коллеги. Если у вас есть конкретные претензии к работе Сьюзи, изложите их по существу. А ваши фантазии оставьте для личного времени.
   — Но, Элиза, вы же сами… — начал было Доминик, но Горм его перебил.
   —Доминик, заткнись! — рявкнул Горм. — Ты что, совсем с катушек съехал? Элиза — назначена руководить, и она знает, что делает. А ты тут разводишь какую-то чушь про флюиды.
   Пестель, который до этого молчал, снова наклонился к Доминику. — Он прав, Доминик. Не надо было так. Сьюзи… она не прощает таких вещей. И потом, ты же знаешь, что это за люди. Они не терпят неуважения.
   — Да я понимаю, понимаю! — Доминик махнул рукой. — Просто… ну, она же женщина! И такая…! Это же… интригует!
   Элиза вздохнула. — Горм, я так понимаю, что вы в курсе, о способностях Сьюзи?
 — В курсе, Элиза, — ответил Горм. — И я бы хотел, чтобы Доминик и Пестель тоже были в курсе. Сьюзи — это не просто «красотка». Это  психолог, специалист высочайшего класса, чьи навыки нам сейчас необходимы. И ее методы работы, какими бы они вам ни казались, приносят результат. А ваши «эротические флюиды» — это ваши личные проблемы, которые вы должны решать самостоятельно, а не перекладывать «проблему» на коллегу.
 — Но… — попытался возразить Доминик.
   — Никаких «но», Доминик, — прервала его Элиза. — Я даю вам последнее предупреждение. Если подобное повторится, я буду вынуждена принять соответствующие меры. А теперь вернитесь к работе. И постарайтесь сосредоточиться на деле, а не на своих фантазиях.
  Доминик и Пестель, понурив головы, вернулись к скрытым камерам. Сьюзи, как ни в чем не бывало, продолжала что-то записывать, лишь изредка поднимая глаза, чтобы свериться с Элизой.
    — А что касается камер, — продолжила Элиза, обращаясь к Горму, — я уже связалась с Князем. Проблема будет решена. У нас есть свои методы обеспечения безопасности.
   Горм кивнул, чувствуя облегчение. Он знал, что Элиза не бросает слов на ветер. Ее связи и влияние в ордене были неоспоримы.
   — Хорошо, Элиза. Тогда я вернусь к своим обязанностям.
    Он направился к стеллажам, где врезали камеры его товарищи из братства. Сьюзи подняла голову и посмотрела на него. На мгновение мелькнули глаза, в которых читалось что-то вроде легкого удивления. Горм лишь кивнул ей в ответ и сел рядом с Домиником, разбирать  схемы расположения  камер , чтобы охватить весь периметр зала.
    — Ну что, разобрались? — спросил он тихо.
Доминик только вздохнул. — Да уж, разобрались. Похоже, я ляпнул лишнего.
    — Ты всегда ляпаешь лишнего, Доминик, — проворчал Пестель. — Особенно когда дело касается женщин.
   — Но она же …! — возразил было Доминик, но что то осознал и  замолчал на полуслове. — И запах…
    — Запах? — переспросил Горм. — Ты что, нюхач? Или просто фантазии разыгрались? Элиза ясно дала понять, что это не твоя забота. Сосредоточься на работе.
    Доминик снова сглотнул. Он смотрел на Сьюзи, которая теперь внимательно изучала какую-то схему, лежащую перед ней. Ее движения были точны и уверенны. В ней чувствовалась какая-то особая сила, которую он раньше не замечал. Возможно, Элиза была права. Возможно, он действительно недооценил  способности этой  красавицы.
    — Ладно, — пробормотал он. — Буду работать.
    Он взял свой блокнот и попытался сосредоточиться на задаче. Но мысли о Сьюзи, о ее загадочности и о том, что она, вероятно, гораздо более опытный и опасный участник сообщества, чем он сам, не давали покоя. Он чувствовал себя глупо и неловко.
   Пестель, заметив его состояние, снова наклонился к нему.
   — Не переживай так, Доминик. Все мы люди. Главное — извлечь урок. И помни, что в нашем деле главное — результат, а не личные симпатии или антипатии.
    Доминик кивнул, но в глубине души он знал, что это будет нелегко. Работа со Сьюзи обещала быть интересной, но и весьма непростой. И ему придется научиться контролировать свои мысли и фантазии, если он не хочет снова попасть в неловкую ситуацию.
     Элиза, наблюдавшая за ними издалека, удовлетворенно кивнула Сьюзи. Конфликт был исчерпан, по крайней мере, на данный момент. Теперь оставалось только надеяться, что все остальные члены команды смогут работать так же эффективно, как и она сама. Ведь на кону стояло нечто гораздо более важное, чем их личные переживания и фантазии.
     К полудню, когда солнце щедро разлилось по просторному залу, пространство преобразилось в творческий бедлам, где вместо кирпичей и цемента царил хаос из проводов, софитов, камер и диковинных приспособлений. Прибыл Шнайдер со своей командой – сосредоточенные лица, одержимые своей работой.
    Осветители, словно маги света, расставляли свои «кисти» – мощные прожекторы, выписывая ими причудливые узоры на стенах. Помощники режиссера, с планшетами, словно капитаны, отдающие команды на корабле, где каждый матрос знает свое место, четко распределяли задачи.  Все это происходило под диктовку сценария Шнайдера, любовно выверенного Сьюзи и Элизой.
Элиза, несмотря на свою ключевую роль в проекте, скорее чувствовала, чем понимала тонкости технической стороны. Осветители, монтаж, спецэффекты – для нее звучали как заклинания из другого мира. Ее стихия – атмосфера, эмоциональное воздействие, то, как шоу отзовется в сердцах участников.
     Шнайдер, с умом острым как бритва и деловой хваткой, узнав о возможном разрастании бюджета до астрономических размеров, на мгновение засомневался. Но, поразмыслив, дал добро. Он-то знал, что для собственных проектов всегда брал с запасом. А тут, в эпоху перемен, открывались невиданные возможности – новые горизонты, новые сделки с западными и восточными партнерами. Значит, можно было использовать экспериментальные образцы пиротехники и лазерной графики, подключать головокружительные эффекты наложения изображения.
     Эффекты, способные создавать иллюзии такой силы, что они могли вызывать галлюцинации. Сьюзи, с глазами, горящими юношеским восторгом, беспрестанно донимала вопросами о том, как будет выглядеть та или иная сцена. Шнайдер, с снисходительной улыбкой фокусника, демонстрировал чудеса мультипликации, встраивая их в реальность кадра. Оживающие нарисованные персонажи, взаимодействующие с осязаемыми предметами, создавали ощущение полного погружения.
      Зал, еще недавно погруженный в тишину, гудел от энергии, предвкушая чудо. Каждый элемент, каждая деталь, казалось, были отточены до совершенства. Шоу обещало стать сокрушительным, незабываемым, врезающимся в память тем, кто его увидит. И все это благодаря дерзости, креативности и гению Шнайдера, умеющего претворять в жизнь самые смелые фантазии.
     Сьюзи, словно ребенок, впервые увидевший радугу, с замиранием сердца наблюдала за тем, как Шнайдер материализует ее мечты. Она уже видела, как участники застывают в изумлении, глядя на невиданных существ, их тела пробивает дрожь от сверхъестественных спецэффектов.
      Элиза же, не вникая в технические дебри, чувствовала пульс этого грандиозного замысла. Она видела слаженную работу команды, где каждый винтик вращается в унисон, повинуясь единой воле.
     Шнайдер, купаясь в эффекте, который он произвел, продолжал демонстрировать чудеса возможностей. Он показывал, как можно создать иллюзию полного присутствия, используя проекции и объемное изображение. «Представьте себе, – говорил он, – что участники оказываются внутри сцены, чувствуют себя ее частью. Мы можем заставить их поверить во что угодно, даже если это всего лишь игра света и тени».
     Бюджет, некогда казавшийся угрозой, теперь представлялся лишь инструментом, необходимым для достижения совершенства. Шнайдер, прагматик до мозга костей, понимал, что в эпоху перестройки, когда границы между странами и культурами стираются, открываются невиданные возможности для сотрудничества. Он уже вел переговоры с зарубежными партнерами, готовыми предоставить новейшие технологии для создания чего-то по-настоящему уникального. Это были не просто спецэффекты, а целые миры, сотворенные с помощью самых передовых разработок.
     Тем временем, в тени этого творческого вихря разворачивалась своя драма. Шнайдер, несмотря на показное спокойствие и уверенность, переживал охлаждение в отношениях со Сьюзи. Для,  Доминика, который с первого взгляда, стал неравнодушен к ней, это не осталось незамеченным. Он не мог понять, как такая юная и красивая девушка могла увлечься этим «старпером», как он про себя называл Шнайдера. Неужели деньги правят миром? Этот вопрос сверлил ему мозг, заставляя наблюдать за Сьюзи, с мучительным коктейлем из ревности и недоумения. Он видел, как горят ее глаза при взгляде на Шнайдера, как она восхищается его творениями, и это лишь подпитывало его собственную неуверенность.
     Шнайдер, поймав на себе прожигающий взгляд Доминика, лишь усмехнулся про себя. Он знал, что для Сьюзи он был не просто «стариком», но человеком, способным воплотить в жизнь ее самые дерзкие фантазии. Он видел в ней не только объект страсти, но и музу, вдохновляющую его на новые свершения. И он был готов доказать ей, что их связь – нечто большее, чем мимолетное увлечение.
     Элиза, погруженная в свои мысли, наблюдала за происходящим с легкой грустью. Она видела, как Шнайдер и Сьюзи поглощены друг другом, и грустила от того, что еще не встретила  того единственного, с кем  было бы так-же легко , как Сьюзи. Сьюзи не выглядела  оставшейся без внимания. Она принимала ухаживания Шнайдера с той же искренностью , с какой еще недавно  жила с ним, в одной квартире.
     С каждым часом зал преображался. Осветители завершили свою работу, и теперь пространство было пронизано мягким, приглушенным светом, создающим атмосферу таинственности. Помощники режиссера проверяли последние детали, и каждый из них чувствовал, что они стоят на пороге чего-то грандиозного. Шоу обещало быть не просто зрелищем, а событием, которое останется в памяти навсегда.
     Шнайдер, окидывая взглядом зал, почувствовал удовлетворение. Он знал, что создал нечто уникальное, способное поразить воображение участников тренинга. Он был готов обрушить на мир свои творения, свои иллюзии, свои грезы. А что касается личных отношений, то он был уверен, что и с ними разберется. Ведь в эпоху перемен, когда все меняется с головокружительной скоростью, возможно всё.
     Однако, Шнайдер не мог полностью погрузиться в творческий экстаз. Одна мысль не давала ему покоя: «А что там с Лареем?» Он вспомнил о местном участковом, надеясь, что тот в курсе событий и не станет вмешиваться. По старой памяти, Шнайдер опасался, что этот ретивый блюститель порядка может сунуть свой нос, куда не следует, создавая лишние проблемы.
     Сьюзи, после их последней бурной попойки в загородном доме Шнайдера, Ларея не видела. И, видимо, ни Элиза, ни кто-либо другой из команды, не удосужились упомянуть о его существовании или о его потенциальном интересе к их проекту. «Хорошо бы», – подумал Шнайдер, но нутром чуял обратное. «Чую, без его носа здесь не обойдется», – с легкой тревогой пронеслось в его голове. Он знал, что Ларей – человек принципа, и если он почует неладное, или почувствует, что его игнорируют, он обязательно найдет способ вмешаться.
      Тем временем, в зале царил творческий хаос, который, казалось, вот-вот перерастет в нечто поистине волшебное. Помощники режиссера, с горящими глазами, обсуждали детали освещения, спорили о ракурсах и придумывали, как лучше всего подчеркнуть драматизм той или иной сцены. Шнайдер, наблюдая за ними, чувствовал прилив энергии. Он видел, как воплощаются его идеи, его сценарий, его видение. Он представлял себе реакцию участников шоу, их восхищение, их изумление.
     Элиза, хоть и не разбиралась в технических тонкостях, обладала удивительной интуицией, подсказывающей, что тронет сердца людей. Она постоянно задавала Шнайдеру вопросы, которые заставляли его искать новые, нестандартные решения. «А как мы покажем, магические способности жреца?» – спрашивала она, и Шнайдер, в ответ, демонстрировал ей, как можно использовать игру света и тени, чтобы создать ощущение переходящего пространства. «А как передать движение Духа?» – и он показывал ей, как можно оживить пространство с помощью ярких, динамичных спецэффектов.
     Сьюзи, в свою очередь, была воплощением энтузиазма. Она буквально купалась в этом творческом процессе, предлагая свои идеи, вдохновляя команду и заражая всех своей энергией. Она представляла себе, как участники будут замирать от восторга, когда перед алтарем, появятся невиданные существа, или как их охватит дрожь от реалистичных мертвецов. Она видела в этом шоу не просто развлечение, а возможность прорыва, в участниках скрытые эмоции, перенести их в другой мир, заставить поверить в чудо.
      Шнайдер, несмотря на свои опасения относительно Ларея, чувствовал, что это шоу станет его magnum opus. Он видел, как все элементы складываются в единое целое, как рождается нечто грандиозное. Он знал, что это будет не просто представление, а настоящее произведение искусства, которое оставит след в сердцах участников. И он был готов рискнуть всем, чтобы это произошло. Ведь именно в такие моменты, когда амбиции сталкиваются с реальностью, а творческий порыв граничит с безумием, рождаются самые яркие и незабываемые шедевры. И, возможно, даже разбитые сердца, которые, как он знал, были частью этой истории, найдут свое утешение в этом грандиозном зрелище.
     Шнайдер, погруженный в вихрь подготовки, старался не думать о возможных препятствиях. Он видел, как команда работает слаженно, как идеи обретают форму, как зал преображается под их руками. Каждый луч света, каждая нота музыки, каждый спецэффект – все это было частью его замысла, его мечты. Он чувствовал, как нарастает предвкушение, как воздух наполняется ожиданием чуда.
     Внезапно, в зале раздался громкий смех. Это была Сьюзи, которая, увлекшись демонстрацией очередного спецэффекта, случайно включила какой-то забавный ролик с животными. Шнайдер, увидев ее искреннюю радость, почувствовал, как напряжение немного спадает. Он понимал, что, несмотря на все сложности, они создают нечто особенное, нечто, что сможет объединить людей, подарить им радость и вдохновение.
      Он подошел к Элизе и Сьюзи, обнял их и сказал: «Мы сделаем это. Это будет лучшее шоу, которое когда-либо увидит этот город». Элиза и Сьюзи, почувствовав его уверенность, улыбнулись. Они знали, что вместе они смогут преодолеть любые трудности.
    Шнайдер, взглянув на часы, понял, что время неумолимо приближается. Он дал команду команде ускориться. Каждый элемент шоу должен был быть отточен до совершенства. Он представлял себе, как все будут поражены, как они будут восхищаться, как они будут говорить об этом шоу еще долгие годы.
    И где-то в глубине души он надеялся, что даже если Ларей и попытается вмешаться, то увидит, насколько грандиозно и прекрасно то, что они создают, и, возможно, даже сам будет впечатлен. Ведь в этом шоу было не только искусство, но и душа, и страсть, и вера в лучшее. И, возможно, даже разбитые сердца, которые, как он знал, были частью этой истории, найдут свое утешение в этом грандиозном зрелище.
     Шнайдер, с легкой улыбкой, наблюдал за тем, как Сьюзи, с горящими глазами, пытается объяснить Элизе, как именно будет выглядеть «эффект парящего демона», который она придумала. Элиза, кивала с таким видом, будто сама только что вывела формулу гравитации. Шнайдер знал, что именно эта смесь энтузиазма и наивности Сьюзи, помноженная на интуитивное понимание Элизы, и делает их команду такой уникальной.
     Внезапно, в дальнем конце зала, раздался приглушенный звук. Все обернулись. Там, у входа, стоял Ларей. Его фигура, облаченная в строгий милицейский китель, казалась чужеродной среди хаоса проводов и декораций. Он смотрел на происходящее с непроницаемым выражением лица, и Шнайдер почувствовал, как холодок пробежал по спине.
    «Вот и он», – пронеслось в голове Шнайдера. Он подошел к Ларею, стараясь выглядеть максимально непринужденно.
  – Ларей! Какими судьбами? Не ожидал тебя увидеть здесь, – произнес Шнайдер, протягивая руку.
     Ларей пожал руку Шнайдера, но его взгляд оставался цепким.
    – Шнайдер. Я, как участковый, обязан быть в курсе всего, что происходит на моей территории. А здесь, как я вижу, происходит что-то весьма масштабное.
     – Это всего лишь подготовка к большому мероприятию. Шоу, – пояснил Шнайдер, стараясь не выдавать своего беспокойства. – Мы стараемся сделать что-то особенное.
     Ларей обвел зал взглядом, его глаза остановились на осветительных приборах, на сложных конструкциях, на людях, суетящихся вокруг.
    – Особенное, говоришь? А бюджет у этого «особенного» под контролем?
      Сьюзи, хоть и немного растерянная, поспешила к Шнайдеру,  ее взгляд нет-нет, да и возвращался к тому месту, где находилась Элиза.
   – Главное, чтобы это незабываемое шоу не стало незабываемым, по непонятным причинам, – пробормотал Шнайдер себе под нос, когда Сьюзи оказалась рядом.
     Он знал, что Ларей не просто так появился. Участковый был как радар, улавливающий малейшие отклонения от нормы, и в их подготовке к шоу, с его амбициозными планами и новыми технологиями, было немало потенциальных «отклонений».
      Он подошел к одному из техников, который монтировал сложную систему освещения. «Все надежно закреплено? Проверено? Кем? Кто принимать будет? Кто в членах комиссии?» – спросил он, его голос был ровным, но требовательным. Техник кивнул на Шнайдера. Хотя он не вызывал беспокойства Ларей, все же оставался начеку.– Каждый винтик, каждый провод – все должно было быть безупречно».
   «Сьюзи, проверь еще раз список всех поставщиков. Убедись, что у каждого есть все необходимые лицензии и сертификаты», – распорядился Шнайдер. Его голос звучал уверенно, но в глубине души он чувствовал, как нарастает напряжение. Этот день обещал быть долгим и полным неожиданностей. И он знал, что появление Ларея – это только начало. Что-то в реакции Ларея, было не просто случайностью. Это было предзнаменование. Предзнаменование того, что их «особенное» шоу может оказаться под пристальным вниманием не только участкового, но и кого-то еще, чье влияние было куда более значительным. И это пугало Шнайдера больше всего.
    В этот момент, когда Шнайдер пытался собраться с мыслями, Ларей его  тихо спросил:» Ты понимаешь, что ты тут делаешь?»
    «Я занимаюсь последним оборудованием для пола» – сказал Шнайдер, стараясь говорить уверенно. «Скрытый туман, освещение, имитация землетрясения, обрушение стен, создание искусственной стены, которая должна рушиться. Капище, жертвенник – все должно создавать реальность происходящего восхождения участников тренинга».
    Он сделал паузу, почувствовал, как напряглись его мышцы. «Мы работаем над этим. Все будет в рамках разумного».
   «Разумное – понятие растяжимое, Шнайдер», – проговорил Ларей, его голос был ровным, но в нем чувствовалась волнение. «Особенно, когда речь идет о таких вещах, как пиротехника и лазерная графика. Я слышал, что в последнее время появились новые, весьма... впечатляющие взрывы и даже разрушения – с жертвами.Слышал?».
     Сьюзи, заметив напряжение между мужчинами, подошла ближе. «Здравствуйте, товарищ милиционер! Мы тут такое шоу готовим, вы бы видели! Будет просто невероятно!» – ее энтузиазм был искренним, но в глазах Шнайдера мелькнула тревога.
     Ларей повернулся к Сьюзи, и на его лице появилась едва заметная тень улыбки. «Здравствуйте, Сьюзи. Я вижу, вы полны энтузиазма. А вы знаете, что использование некоторых из этих «впечатляющих технологий» требует специальных разрешений?»
      Шнайдер почувствовал, как его сердце ушло в пятки. Он знал, что Ларей не шутит. Он был человеком, который всегда следовал букве закона, даже если это означало создание проблем для тех, кто пытался обойти его.
   «Мы все оформим, Ларей. Все необходимые документы будут у вас», – поспешно сказал Шнайдер. «Мы же не хотим никаких проблем, правда?» Ларей кивнул, но его взгляд оставался настороженным. «Проблем не хотим. Но и порядка на своей территории тоже хочу. Так что, Шнайдер, я буду следить за вашим «особенным» мероприятием. И если что-то пойдет не так, я буду вынужден принять меры».
      Ларей, опешил от внезапного появления Элизы, замер, пытаясь угадать ее настроение. Несколько секунд тишины, и он, вытянувшись, козырнул, извинился перед Сьюзи и Шнайдером и вышел. «Не смею причинять  беспокойство!»
      Шепот пронесся по площадке, но Шнайдер жестом вернул команду к работе. Вопрос о личности Элизы остался не заданным, он так и  повис в воздухе, интригуя всех присутствующих.
   Ларей еще раз обернулся, обвел зал взглядом, словно запоминая каждого, затем не сказав больше ни слова, вышел. Шнайдер проводил его взглядом, чувствуя, как напряжение медленно отступает, но оставляя после себя неприятный осадок.
      «Ну и дела» – выдохнула Сьюзи, когда Ларей скрылся из виду. Она повернулась к Элизе , но та ,  уже  была занята  своими «братьями».
       Элиза, убедившись, что скрытое наблюдение установлено, с легкой улыбкой наблюдала за суетой. Команда Шнайдера, поглощенная подготовкой к шоу, даже не стала заморачиваться с тем, что видела кабель и прочие атрибуты электриков. Они понимали, что помещение используют многие, поэтому размещали лишь удобно по сценарию свои принадлежности для шоу. Горм, Доминик и Пестель, стоя чуть поодаль, ждали дальнейших распоряжений Элизы. Они, конечно, были восхищены, что в их команде есть человек, к тому же, молодая и красивая Элиза, которая не только верховодит в Ордене Князя Тьмы, но и является не последним человеком в городе, судя по тому, как от нее шарахнулся участковый мент.
     Элиза улыбалась так, что никто из присутствующих не задавался вопросами. Раз Сьюзи довольна, Шнайдер прекрасно себя чувствует, значит, шоу продолжается, и нечего выдумывать то, чего нет! Ее присутствие здесь было частью более масштабного плана, и она знала, что каждый элемент, каждая деталь, должны работать на создание нужной реальности.
    Элиза наблюдала за Шнайдером с легким оттенком восхищения. Его педантичность была полезна, но иногда граничила с паранойей. Впрочем, для этого шоу, для этой конкретной постановки, его внимание к деталям было как нельзя кстати. Она перевела взгляд на Горма, Доминика и Пестеля. Их взгляды были прикованы к ней, ожидая знака.
    «Все идет по плану», – тихо произнесла Элиза, ее голос был мелодичным, но в нем чувствовалась уверенность. «Шнайдер полностью загружен. Техника работает. Наша задача – обеспечить, чтобы никто не нарушил эту иллюзию».
      Горм, массивный и молчаливый, кивнул. Доминик, с его вечно беспокойными глазами, нервно поправил воротник. Пестель, самый молодой и самый впечатлительный из троицы, смотрел на Элизу с неподдельным восхищением. Для него она была не просто лидером Ордена, а воплощением силы и загадочности.
     Элиза сделала шаг вперед, ее движения были грациозны и уверенны. Она подошла к краю капища, где уже были расставлены первые декорации. Воздух был пропитан запахом краски, дерева и легким ароматом духов, которые она сама использовала.
    «Помните, что мы здесь не для того, чтобы быть замеченными, – продолжила она, обращаясь к своим спутникам. – Мы – тени, которые направляют свет. Мы – невидимые нити, которые дергают за кулисами».
     Она взглянула на Шнайдера, который теперь отдавал распоряжения по поводу звуковой аппаратуры. Его энергия была заразительной, и Элиза знала, что он выложится на полную. Это было частью ее работы – использовать амбиции других для достижения своих целей.
    «Сьюзи будет довольна», – прошептала она, скорее себе, чем кому-либо другому. «И когда она завладеет душами, город будет у наших ног!»
     Элиза повернулась к своим людям, ее глаза блестели в полумраке репетиционного зала. «Горм, собирай своих, ты и твои люди должны быть готовы к любым неожиданностям. Если кто-то попытается вмешаться, вы должны действовать быстро и незаметно. Никаких следов, никаких свидетелей».
     Горм, чье лицо было похоже на высеченное из камня, снова кивнул, его молчание было красноречивее любых слов.
    «Доминик, – продолжила Элиза, обращаясь к более нервному из троицы. – Задача твоей группы – следить за периметром. Любое движение, любое подозрительное лицо – немедленно докладывай мне. Ты знаешь, что от твоей бдительности зависит успех всего предприятия».
      Доминик, словно получив долгожданное подтверждение своей важности, выпрямился и с решимостью в глазах ответил: «Будет сделано, Элиза».
   «Пестель, – ее взгляд смягчился, когда она обратилась к самому молодому. – Ты будешь моим связным. Ты будешь перемещаться между мной и Шнайдером, передавая инструкции и наблюдая за его реакцией. Твоя задача – быть незаметным, как тень. Помни, что ты – мои глаза и уши там, где я не могу быть.
     Пестель, чье сердце билось учащенно от волнения и гордости, кивнул, стараясь не выдать своего трепета. Он чувствовал себя частью чего-то грандиозного, и Элиза, казалось, видела в нем не просто исполнителя, а доверенное лицо.
    Элиза окинула взглядом репетиционный зал, где кипела работа. Свет прожекторов выхватывал из полумрака фигуры людей, занятых своими задачами. Она чувствовала пульс этого места, эту смесь напряжения и предвкушения. Шоу, которое готовилось, было не просто представлением, а тщательно спланированной операцией, призванной изменить ход событий в городе.
   «Помните, – снова обратилась она к своим людям, ее голос стал тише, но от этого не менее властным. – Наша сила – в нашей скрытности. Мы – те, кто дергает за ниточки, но остаемся невидимыми. Шнайдер и его команда – это наши механизмы, которые создают иллюзию. Наша задача – убедиться, что эта иллюзия будет безупречной».
     Она сделала паузу, давая своим словам проникнуть в сознание каждого. «Сьюзи ждет своего триумфа. И когда она получит то, чего хочет, мы получим то, что нужно нам. Этот город наконец почувствует, кто здесь настоящий хозяин».
      Элиза повернулась и направилась к краю сцены, где уже были установлены первые элементы декораций. Капище, алтарь, все было выполнено с пугающей реалистичностью. Каскадеры, облаченные в костюмы жрецов, отрабатывали свои движения, их лица были сосредоточены. Они готовились к тому, чтобы имитировать кровавые жертвоприношения, и Элиза знала, что имитатор крови и нейтрализатор красок, привезенные в последний момент, сыграют свою роль в создании нужного эффекта.
      Она подошла к одному из каскадеров, который репетировал удар мечом. «Восхищаюсь. Это выглядит убедительно, – сказала она тихо, но с такой силой, что каскадер вздрогнул. – Все должно быть в крови! Убивайте так, чтобы каждого тошнило и рвало от ужаса!»
    Каскадер кивнул, его глаза расширились от понимания. Он видел в Элизе не просто организатора, а человека, который требовал абсолютного совершенства.
     Шнайдер стоял в полумраке, его взгляд, словно прожектор, скользил по залу, с дымящимся алтарем, где разверзлась сама бездна кошмара. Рядом с ним, притихшие, но полные предвкушения, находились Сьюзи и Элиза. В глазах Шнайдера читалась сложная смесь эмоций: тревога, как предчувствие бури, и удовлетворение, как предвкушение триумфа. Этот проект, их детище, был на пороге завершения. Казалось, до совершенства оставался всего лишь один, крошечный, но решающий шаг.
    Актеры, словно одержимые, выкладывались на полную. Многочасовые репетиции оставили на их лицах следы усталости, но в глазах горел огонь. Они были не просто исполнителями, они были проводниками в мир чужих эмоций. Падали, кричали, плакали, боролись – каждый жест, каждый звук был отточен до совершенства, призванный вызвать у будущих участников тренинга «Восхождение» весь спектр переживаний. Их главная задача была проста и ужасна: заставить всех поверить в реальность происходящего, сломать психологически, чтобы затем, проведя через «райский сад» иллюзий, возродить их обновленными, очищенными.
     Музыка, специально написанная для этого тренинга, окутывала зал зловещими и одновременно завораживающими звуками. Она была живой, дышащей, то нагнетая напряжение до предела, то расслабляя, уводя в мир грёз и надежд, где реальность смешивалась с фантазией. Светотехники, словно художники, выписывали в воздухе невероятные узоры, играя с тенями, создавая иллюзию движущихся стен, меняющихся пространств.
     Шнайдеру, как режиссеру, нравилось почти всё. Почти. Единственное, что вызывало неприятный диссонанс, был запах. Запах искусственной крови, едкий, смешанный с ароматом гари и потом, пропитывал воздух, создавая атмосферу, далекую от идеальной. Но он надеялся, что в условиях стресса, в водовороте эмоций, участники тренинга просто не обратят на это внимания.
      Всё должно было пройти идеально. От этого зависело многое. И не только репутация студии, но и судьбы людей, которые согласятся принять участие в этом необычном и рискованном психологическом эксперименте, по перемещению сознания.
     Никто не подозревал, что за ними наблюдал еще один Властелин. «Князь Тьмы», восхищался скрытыми камерами, полученными от иностранных инвесторов, которые передавали всю полноту ощущения, происходящего кошмара. Он видел в этом не просто тренинг, а возможность для своих собственных, темных целей. Его интерес был не в возрождении, а в разрушении, в поиске новых способов манипуляции человеческим разумом. Он жаждал увидеть, как хрупкие человеческие души будут ломаться под давлением искусственно созданного хаоса, и как их последующее «восхождение» будет лишь новой формой подчинения.
      Шнайдер, погруженный в свои мысли о запахе, не мог представить, что его тщательно продуманный проект стал ареной для более зловещей игры. Он видел в этом шаг к прогрессу, к пониманию человеческой психики, к новым возможностям самосовершенствования. Но для «Князя Тьмы», это был лишь новый этап в его вечной борьбе за власть над душами. Он наблюдал за каждым движением, за каждой эмоцией, за каждым вздохом, фиксируя всё в своей памяти, как хищник, выслеживающий добычу. И в его глазах, скрытых в тени, горел холодный, расчетливый огонь, предвещающий грядущие испытания.


Глава 19. Восхождение. Прорыв.


    В полумраке зала, где воздух был густым от невысказанных тайн, проходило собрание «Тайного ордена Князя Тьмы». Двенадцать фигур, словно высеченные из теней, расположились вокруг капища, в центре которого располагался алтарь. Его черная гладкая поверхность отражала приглушенный свет, создавая ощущение глубины и бездонности.  Венчала алтарь  древняя книга. Среди этих двенадцати была и одна женщина, чье присутствие, казалось, добавляло особую остроту в общую атмосферу. Во главе алтаря, возвеличивался Верховный Магистр, чье лицо скрывала глубокая тень капюшона, но чьи слова звучали с властью, способной сотрясать основы мироздания.
     Многочисленные участники посвящения , расположились вокруг , приняв удобные позы. Черные мантии , с огромными капюшонами , скрывали лица присутствующих. Лишь отражение  белых тел , которые открывались на мгновение , во время принятия удобной позы, свидетельствовало  о том , что  под мантией находится совершенно обнаженное тело.
      Верховный Магистр поднял руку, и в зале воцарилась абсолютная тишина.
    «Братья и сестры, – пророкотал его голос, – мы собрались здесь, чтобы обсудить вечные вопросы бытия, вопросы, которые волнуют нас с тех пор, как мир был соткан из бесчисленных нитей, и каждая нить имела свою противоположность. Так, на каждое сияющее ядро души, стремящейся к свету и совершенству, приходилась своя шелуха – нечистые духи, бесы, столь же многочисленные, как и ангелы, и души. Они были подобны тени, неотделимой от света, но лишенной собственной сущности. Шелуха могла исчезнуть, раствориться в пустоте, но никогда не могла очиститься. Она была лишь отпечатком, эхом греха, лишенным возможности искупления».
     Он сделал паузу, обводя взглядом присутствующих.
    «Человеческие души, напротив, были созданы для иного. Их предназначение – очищение, совершенствование, восхождение к божественному. И главным инструментом на этом пути было перевоплощение. Каждая душа, пройдя через череду жизней, в новых телах, в новых обстоятельствах, постепенно сбрасывала с себя наслоения прошлого, приближаясь к своему истинному, чистому ядру. Но не только долгий путь перевоплощений служил душе. Существовало и другое, более стремительное средство – особое соединение отжившей души с живым человеком. Такое соединение, провиденциально направленное, могло служить благу обоих – и той, что искала завершения своего пути, и той, что только начинала свой».
    Женщина, сидевшая напротив Верховного Магистра, слегка наклонила голову. Ее глаза, казалось, светились в полумраке.
    «Но не будем забывать и о тех, кто стремится ускорить этот процесс, – продолжил Магистр, – о тех, кто ищет знания и силы, чтобы управлять потоками бытия. В умозрительной связи, заключается  общее признание мистического смысла букв и имен. Библия, в глазах каббалистов, это не просто священный текст, а зашифрованное посланием, полное скрытых смыслов. Используя различные методы – подстановку числовых значений букв, перестановку их в определенном порядке – возможно из одних слов извлекать совершенно иные, открывая удивительные истины и предсказывая будущее. Нужно лишь обладать ритуалом, расшифровки божественного кода».
      Он указал пальцем на одну из фигур, облаченную в темно-зеленый плащ.
    «Магистр Асмодей, он, как никто другой, понимает силу этих знаний.  Он расскажет посвященным, о другой грани сакрального мира – магии. Через целесообразное употребление имен , через понимание их вибраций и силы, каббалисты могут творить чудеса, влияя на ход событий и меняя ход истории».
     Асмодей, чье лицо было скрыто еще более плотной тенью, чем у Магистра, кивнул.
«Верховный Магистр, – его голос был низким и бархатным, продолжал – магия есть искусство управления энергиями, которые пронизывают все сущее. Тело человека, связанное с космосом  является началом, к пониманию этих энергий. Древняя формула гласит: «То, что наверху, подобно тому, что внизу, и наоборот».
    «Именно через понимание этой взаимосвязи, – продолжил Асмодей, – мы можем постичь теорию восхождения и нисхождения Вселенской Души. Символом этого является шестиконечная звезда, или Печать Соломона. Ее мистический смысл прост и глубок. Треугольник, направленный острием вверх, символизирует путь наверх, стремление к духовному, к Абсолюту. Треугольник, направленный острием вниз, олицетворяет нисхождение, погружение в материальный мир, в проявления бытия. Сочетание этих двух треугольников в звезде означает единство этих путей, их неразрывную связь. Это символ гармонии, равновесия между духовным и материальным, между Божественным и человеческим. Другое, не менее важное значение этого знака – Абсолют обращен к человеку, а человек обращен к Абсолюту. Это вечное взаимодействие, диалог между Творцом и творением».
      «Верховный Магистр», сделал паузу, словно давая присутствующим осмыслить сказанное.
«Но не только через символы и имена мы можем влиять на реальность, – добавил он, – но и через понимание самой природы материи и энергии. Мы, члены нашего Ордена, стремимся не просто к познанию, но к активному участию в формировании  сознания бытия. Мы используем знания, полученные из древних текстов и личного опыта, чтобы направлять силы, которые управляют миром. Мы не боимся теней, ибо знаем, что они лишь обратная сторона света. И мы используем эту тень, чтобы придать форму тому, что еще не существует, чтобы ускорить процессы, которые иначе заняли бы века».
       «Верховный Магистр»,  смотрел на каждого, его взгляд, казалось, проникал сквозь капюшоны, скрывающие их лица.
     «Именно так. Наша цель – не разрушение, но трансформация. Мы понимаем, что Тьма – это не зло, а необходимая часть равновесия. Это лоно, из которого рождается свет. Мы – те, кто направляет этот процесс, кто помогает миру пройти через необходимые этапы очищения и возрождения. Мы – архитекторы грядущего, и наши инструменты – это знание, воля и понимание законов Вселенной».
     Он снова поднял руку, и в зале, казалось, воздух стал еще более плотным, наполненным предвкушением чего-то грандиозного.
     «Сегодня мы совершим конкретные шаги посвящения, которые нужны для достижения наших целей. Мы постигнем свое  влияние, на ключевые фигуры, на манипуляции общественным сознанием, на внедрение наших идей в самые сокровенные уголки власти и знания. Ибо только через полное погружение и прорыв над всеми аспектами бытия, мы сможем привести мир к истинному порядку, порядку, который мы, члены «Тайного ордена Князя Тьмы», считаем единственно верным».
      Двенадцать фигур, словно единый организм, поднялись , сбросили  балахоны и склонились к центру алтаря, готовые внимать каждому слову своего лидера. В их глазах, отражающих приглушенный свет, читалась решимость и безграничная вера в свою миссию.
     Участники, ведомые совершаемым действом, в ответ  тоже поднялись, их обнаженные тела, еще мгновение назад скрытые под черными балахонами, теперь сияли в полумраке, в бликах огненного света,  словно живые статуи. Вокруг капища, посвященные образовали круг, который начал движение, сначала медленное, словно пробуждающееся сознание, затем ускоряющееся, меняющее направление, становясь  танцем , под магическую музыку, которая наполняла зал. Второй и третий круг, образованный  участниками, начал выкрикивать свое имя. Имена, произнесенные в унисон, сливались в единый рев, превращая кругозор, в орущую массу. Они хаотично сближались, словно стремясь разорвать свои собственные границы, чтобы затем вновь образовать новый, более огромный единый круг.
    Крики,  превращенные в ор , который участники демонстрировали в лицо друг друга, постепенно приобрели направленность. Из этого хаоса из  имен, выделилось одно слово, повторяемое вновь и вновь, словно мантра: «Прорыв! Прорыв! Прорыв!»
     Черные балахоны, сброшенные в пылу ритуала, валялись по всему полу,  как растоптанные свидетели прошедшей трансформации. Уставшие, но обезумевшие от пережитого, участники находились в эйфории, близкой к экстазу. Это была божественная вакханалия, где каждый жест, каждый крик, каждое движение было направлено к одной цели: отдать и не жалеть, чтобы получить вечное блаженство и власть.
      В этом безумном танце, где реальность смешивалась с мистикой, они стремились к подобию Творцу, к полному самоотречению, чтобы обрести истинное совершенство. Их обнаженные тела, их крики, их движение – все это было частью великого ритуала, призванного разрушить старые границы и создать новую реальность, реальность, где они сами становились творцами своей судьбы.
    В возбужденном  порыве, посвященные, вырывали из круга участника, ставили во внутрь и кружили. Участники, оказывались внутри круга,  повторяя снова и снова, кричащие вокруг  мантры. Закруженные тела  падали, не в состоянии удержаться на ногах, сплетались в едином стремлении к трансцендентности. Ритуал достиг своего апогея, когда мантры слились в единый гул, предвещая рождение новой реальности. Сброшенные одежды символизировали отказ от прежнего «я», открывая путь к обретению божественной власти. В этом безумном капище самоотречения, они ощущали близость к Творцу, стремясь стать творцами собственной судьбы. Так, в вихре вакханалии, они обрели желанное блаженство и власть.
    «Верховный Магистр» провел рукой над алтарем, и древняя книга раскрылась сама собой. На ее страницах мерцали странные символы.
     «Ваши души , проходят обряд очищения. Мантры, которые вы произносите , это заклинания, отказ от прошлой жизни  и  присоединение к Ордену.».
    Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание собравшихся.
    «Другая часть прикладной каббалы есть магия; через целесообразное употребление имен Божьих производятся различные чудеса. Древо жизни связано с космосом и телом человека. Согласно древней формуле – то, что наверху, подобно тому, что внизу, и наоборот».
    Магистр поднял руку, и в воздухе возникло изображение шестиконечной звезды.
     «Теория восхождения и нисхождения Вселенской Души в известной всем символике шестиконечной звезды. Мистический смысл этого знака прост. Есть путь наверх (треугольник, направленный острием вверх) и есть путь вниз (треугольник, направленный острием вниз). Сочетание их дает звезду, которая символизирует два эти пути. Другое значение этого знака – Абсолют обращен к человеку, а человек обращен к Абсолюту».
    Он опустил руку, и звезда исчезла.
    «Нет ничего созданного в мире, кроме желания получить, желания получить наслаждение, желания насладиться, – провозгласил Магистр. – Оно называется творением. Создано оно Творцом, светом Творца, который именно поэтому ощущается творением как благо. И наоборот, отсутствие или недостаток света, Творца в творении ощущается последним как страдание».
    Глаза собравшихся загорелись пониманием. Они были здесь, чтобы использовать это фундаментальное знание, чтобы направлять потоки желания, чтобы служить силам, которые стремились к своему собственному, обращению.
    «Мы, – продолжил Магистр, его голос стал тише, но приобрел зловещую глубину, – не стремимся к очищению, как жалкие души, ищущие света. Мы стремимся к власти над самим желанием, к контролю над его проявлениями. Мы – те, кто понимает истинную природу творения, кто видит в хаосе не угрозу, а источник силы. Нечистые духи, эти шелухи, как я их назвал, – наши союзники. Они не имеют собственной сущности, но они могут быть направлены, могут служить нашим целям, усиливая наши ритуалы, искажая пути света».
     Он взглянул на  участников , готовых принять восхождение. Их лица, освещенное отблесками алтаря, были полны решимости.
    «Братья и сестры, – обратился к ним Магистр, – вы знаете, как важно для нас понимание связи между мирами. Ваша роль в этом посвящении будет ключевой. Вы станете проводником для тех, кто пока не  готов принять в себя  нашу силу,  но станет жертвой для вас, кто стремится к своему собственному, совершенству».
    Женщина, из посвященных, сделала шаг вперед. Ее обнаженное тело, сверкнувшее в полумраке, казалось, излучало собственное, таинственное сияние.
      «Я готова, Верховный Магистр, – ее голос был низким и мелодичным, но в нем звучала сталь. – Я чувствую их присутствие, их страх. Они ждут, стать жертвами на  кровавом капище».
     Магистр кивнул, его взгляд скользнул по остальным членам ордена.
     «Сегодня, – произнес он, – мы будем использовать великую жертву, для предсказания вашего будущего,  для формирования вашей силы. Мы будем  совершать ритуал восхождения, через нисхождение, для того, чтобы укоренить хаос в самой сердцевине  вашего бытия».
     Он снова поднял руку, и в воздухе, помимо шестиконечной звезды, начали появляться другие символы, переплетающиеся и пульсирующие в таинственном танце.
      «Помните, – его голос стал почти шепотом, но каждый звук проникал в самые глубины сознания, – мы не ищем света. Мы ищем власть. Мы не стремимся к очищению. Мы стремимся к трансформации. И сегодня, в этом зале, мы начнем новую эру, эру, где желание будет нашим слугой, а не господином».
      Члены ордена склонили головы, надели, брошенные черные мантии, которые колыхались, словно тени, ожившие в ночи. Ветер поднявшийся вокруг них стал, увеличил свою силу.  Зал, наполненный ожиданием и предвкушением темных свершений, погружался в кромешную тьму, освященный лишь всплесками  огня , вырывающего свет  на капище. Ритуал начался.
     Магистр, скрестив руки на груди, наблюдал за тем, как символы, из лазерного света, в воздухе сплетали  сложный узор, напоминающий паутину, сотканную из теней и звездной пыли. Каждый из двенадцати членов ордена, следуя его безмолвным указаниям, начал произносить слова на древнем, забытом языке. Звуки эти были не просто словами, а вибрациями, проникающими в саму ткань реальности, пробуждающими спящие силы.
   Женщина, стоящая у алтаря, подняла руки к небу, словно призывая невидимые потоки энергии. Ее тело, обнаженное из-за сильного порыва верта, стало центром ритуала, проводником для темных сил, которые теперь начинали проявляться в зале. Воздух вокруг нее искрился, словно от статического электричества, а тени на стенах начали удлиняться и извиваться, принимая причудливые формы.
    «Пусть ваше безумие станет вашим оружием, – прошептал Магистр, его голос звучал как шелест сухих листьев. – Пусть страдание жертвы, станет вашим топливом. Вы не будете ждать, пока свет найдет вас. Вы сами будете создавать свою тьму, в которой будете править».
     Один из членов ордена, мужчина с лицом, скрытым глубокой тенью, начал читать из древней книги. Его пальцы, длинные и бледные, скользили по мерцающим символам, произнося заклинания, которые, казалось, заставляли стены зала дрожать. Слова эти были не из тех, что можно найти в обычных книгах; они были высечены из первобытного хаоса, из самой сути желания.
     «Мы переписываем законы бытия, – провозгласил он, его голос становился все громче и мощнее. – Мы меняем порядок вещей. Мы превращаем свет в тьму, а тьму – в свет, но свет наш будет иным, светом, который питается страхом и болью».
    В этот момент, из глубины алтаря, из черной гладкой поверхности, начало подниматься нечто. Это было не тело, не дух, а скорее сгусток чистой энергии, пульсирующий темным светом. Он напоминал искаженное отражение человеческой души, лишенное всякой чистоты и света, но наполненное неутолимой жаждой. Это был один из тех «нечистых духов», о которых говорил Магистр, одна из «скорлуп», готовая обрести новую форму.
     Женщина протянула к нему руку, и  его энергия, словно притянутая магнитом, потянулась к ней. Она приняла ее в себя, и ее тело начало светиться изнутри, но светом, который был не теплым и живительным, а холодным и потусторонним. Ее глаза вспыхнули красным огнем, отражая силу, которая теперь текла через нее.
     «Добро пожаловать, в Ад! – Прошептала она, ее голос теперь звучал как шепот ветра в пустой гробнице. – Ты обретешь новую жертву, новый исход. Ты станешь частью нашей библии».
    Другие члены ордена начали произносить имена, которые были не именами людей, а именами сил, которые они призывали. Имена эти были наполнены древней мощью, силой, которая могла как созидать, так и разрушать. С каждым произнесенным именем, воздух в зале становился все более плотным, наполненным ощущением присутствия чего-то огромного и непостижимого.
     Музыка ужаса и хаоса, скрежета металла и живых мертвецов, выносило сознание  из жизненного цикла.
    Магистр наблюдал за всем этим с холодным спокойствием. Он знал, что они не просто проводят ритуал; они переписывают саму реальность, вычеркивая прошлое участников восхождения. Он использовал древние знания, чтобы исказить естественный порядок вещей, чтобы направить потоки желания в свое русло. Он были не просто  «Верховный Магистр» тайного ордена; он был архитектор новой,  приближающейся эпохи.
      «Мы – те, кто понимает истинную природу творения. Мы – те, кто понимает истинную природу творения, – провозгласил Магистр, его голос эхом разносился по залу, – и мы не позволим никому следовать по  нашему пути света и очищения. Мы будем направлять свой путь хаоса и власти. Мы будем использовать  свои  средства, чтобы достичь  своей – высшей цели.
     Символы в воздухе стали ярче, пульсируя в унисон с ритмом ритуала. Шестиконечная звезда, символ единства и противостояния, теперь казалась искаженной, ее лучи изгибались под неестественными углами. Лучи, обычно символизирующее гармонию и рост, теперь выглядели как перевернутые, его вершина, не  тянулась к небу, а уходила в бездну пропасти.
     Зал был окутан мраком, лишь тусклый свет факелов выхватывал из темноты лица членов ордена, скрытые под капюшонами. В центре, на возвышении, стояла она. Ее тело, обнаженное и сильное, казалось, излучало собственное свечение, контрастирующее с окружающей тьмой. Это было не страшно, а захватывающе. Она ощущала себя частью чего-то грандиозного, чего-то, что могло изменить мир.
      Женщина подняла руки, и из ее ладоней вырвались потоки энергии, сплетающиеся с энергией призванного духа. Она чувствовала, как ее собственное тело трансформируется, как ее человеческая сущность смешивается с чем-то древним и чужеродным. Это было не страшно, а захватывающе. Она ощущала себя частью чего-то грандиозного, чего-то, что могло изменить мир.
     Один из членов ордена, чье лицо было скрыто в тени, произнес: «Мы призываем силы желания, силы наслаждения, силы страдания. Мы жаждем использовать их, чтобы исказить пути света, чтобы направить их в тайную тьму. Мы будем использовать тьму, чтобы создать новый мир, мир, где хаос будет править, а тьма будет светом».
    Слова его были подобны ударам молота, разбивающим хрупкие устои реальности. Воздух в зале стал настолько плотным, что казалось, его можно было потрогать. Дым от жидкого кислорода простирался по полу, словно жуткий могильный, холодный туман. Тени на стенах ожили, превращаясь в причудливые фигуры, танцующие в такт заклинаниям.
     Ритуал продолжался. Члены ордена, объединенные общей целью, продолжали произносить заклинания, сплетая слова и символы в единое целое. Женщина, ставшая проводником для темных сил, чувствовала, как ее тело участники подняли над собой и носили по всему залу. Затем опустили и, лаская, стали произносить самые нежные, ласкающие уши слова. Над головой взмывали новые тела, и новые поздравления для заново родившихся, словно находились в колыбели, получая лучшие слова в своей жизни. Праздник восхождения продолжался.
    В тот момент, когда ритуал достиг своего апогея, в зале появился новый символ. Он был похож на перевернутую звезду, но с острыми, колючими лучами, направленными во все стороны. Этот символ означал не единство, а раздор. Не противостояние, а разрушение.
Магистр улыбнулся. Он знал, что этот символ – знак того, что их план обретает новую силу. Он знал, что они на верном пути.
       «Мы – те, кто понимает истинную природу творения, – провозгласил он, его голос звучал как раскат грома, – и мы будем использовать эту природу, чтобы создать новый мир. Мир, где хаос будет править, а тьма будет светом».
Члены ордена склонили головы, их черные мантии колыхались, словно тени, ожившие в ночи. Воздух вокруг них стал еще более плотным, наполненный ожиданием и предвкушением темных свершений. Ритуал достиг своей кульминации.
     Женщина, ставшая центром этого темного действа, подняла руки к небу, словно призывая невидимые потоки энергии. Ее тело, обнаженное и сильное, стало мишенью для темных сил, которые теперь начинали проявляться в зале. Воздух вокруг нее заискрился, словно от статического электричества, а тени на стенах начали удлиняться и извиваться, принимая причудливые формы.
    «Пусть страдание станет вашим топливом, – произнес «Верховный Магистр», его голос звучал как заклинание. – Восхождение нашло вас, вы прошли свой прорыв сознания и взошли на новую ступень. Теперь вы – члены нашего братства».
      В этот момент, когда слова прозвучали, женщина почувствовала, как ее собственное тело пульсирует новой, неведомой силой. Она была не просто проводником, она стала частью этого нового мира, рождающегося из тьмы и хаоса. Ее глаза, теперь горящие неземным огнем, устремились в будущее, где тьма действительно станет светом, а хаос – порядком. Она ощущала себя богиней, рожденной из первозданной тьмы, готовой перекроить реальность по своему образу и подобию.
     Зал наполнился торжествующим шепотом. Члены ордена, словно единый организм, почувствовали прилив силы, исходящий от женщины. Их темные сердца забились в унисон с пульсацией нового мира. Они видели в ней не просто проводника, а воплощение своих самых сокровенных желаний, ключ к переустройству всего сущего.
     «Мы – семена хаоса, проросшие в почве старого мира, – провозгласил Магистр, его голос теперь звучал с новой, зловещей уверенностью. – И мы принесем новую жатву, жатву разрушения и перерождения».
     Женщина, теперь уже не просто женщина, а сосуд для древних сил, медленно опустила руки. Ее взгляд скользнул по залу, останавливаясь на каждом из присутствующих. В ее глазах отражался не страх, а безграничная мощь и абсолютное знание. Она видела их всех – своих последователей, своих детей, рожденных в этот священный момент.
    «Пусть наступит тьма, – прошептала она, и ее голос, усиленный магией, разнесся по залу, словно эхо из бездны. – Пусть тьма поглотит все. И в этой тьме мы найдем истинное сияние».
     С этими словами, воздух вокруг нее сгустился еще сильнее, приобретая осязаемую плотность. Тени на стенах перестали быть просто тенями, они стали живыми существами, сплетающимися в единый, пульсирующий покров, окутывающий зал. Дым от жидкого кислорода, казалось, обрел сознание, клубясь и извиваясь, словно змеи, приветствующие свою новую госпожу.
Символ перевернутой звезды, появившийся ранее, начал светиться изнутри тусклым, зловещим светом. Его лучи, направленные во все стороны, казалось, пронзали саму ткань реальности, разрывая ее на части. Это был знак начала новой эры, эры, где правила света будут забыты, а законы хаоса станут единственной истиной.
    Женщина почувствовала, как ее тело, трансформированное и усиленное, готово к следующему шагу. Она была готова выйти за пределы этого зала, за пределы этого мира, чтобы нести свою новую истину в бескрайние просторы космоса. Ее миссия только начиналась, и она знала, что ее путь будет отмечен разрушением старого и рождением нового, мира, где тьма будет светом, а хаос – порядком. И она, ставшая его воплощением, была готова к этому.
     Внезапно, стены зала начали дрожать, словно от невидимого удара. Каменные блоки с треском осыпались, обнажая чернильную пустоту за ними. Это было не разрушение, а трансформация, раскрытие истинной природы места, которое служило колыбелью для нового мира. Из разломов хлынул поток энергии, не похожий на тот, что исходил от женщины, но гармонирующий с ним, словно вторая половина единого целого. Это была энергия самой реальности, пробужденная и перенаправленная.
     Магистр, стоявший рядом с женщиной, поднял руку, и из его пальцев вырвался луч света, но не тот, что несет тепло и жизнь, а холодный, пронзительный, словно осколок льда. Этот луч коснулся одного из осыпающихся камней, и тот мгновенно превратился в пыль. Это было не уничтожение, а очищение, освобождение от старых форм, чтобы уступить место новым Женщина почувствовала, как эта новая энергия вливается в нее, усиливая ее собственную мощь. Она ощутила себя частью чего-то гораздо большего, чем просто ритуал, частью космического переустройства. Ее трансформация завершилась, и теперь она была не просто проводником, а воплощением новой силы, рожденной из хаоса.
     «Мы – архитекторы новой реальности», – провозгласила она, ее голос теперь звучал как симфония разрушения и созидания. – «Мы не просто меняем мир, мы переписываем его законы».
Члены ордена, их лица теперь освещенные зловещим сиянием, исходившим от женщины, склонились в поклоне. Они были готовы следовать за ней, куда бы она ни повела. Их вера была абсолютной, их преданность – безграничной.
     Магистр, с улыбкой, которая могла бы заморозить душу, указал на разломы в стенах. «Это врата, – сказал он. – Врата в мир, который мы создадим. Мир, где тьма будет светом, а хаос – порядком».
Женщина шагнула вперед, к одному из разломов. Из него исходил не холод, а пульсирующая энергия, обещающая бесконечные возможности. Она чувствовала, как ее тело, теперь уже не совсем человеческое, готово к этому переходу.
     «Мы идем», – сказала она, и ее слова были не просто обещанием, а приказом. – «Мы идем, чтобы принести новую эру».
     Она вошла в разлом, и за ней последовали члены ордена. Зал, где только что происходил ритуал, остался позади, пустой и безмолвный, словно свидетельство ушедшей эпохи. Новая реальность ждала их, и они были готовы встретить ее, неся с собой свет тьмы и порядок хаоса.
     В тот момент, когда последний член ордена шагнул в разлом, стены зала окончательно рухнули, открывая вид на бескрайнее звездное небо. Но это было не то небо, которое знали люди. Оно было черным, но не пустым. Оно было наполнено мерцающими огнями, которые не были звездами, а скорее пульсирующими сердцами новой вселенной.
      Женщина, теперь уже не просто женщина, а сущность, рожденная из первозданной тьмы, стояла на пороге этого нового космоса. Ее глаза горели неземным огнем, отражая бесконечные просторы, которые ей предстояло исследовать. Она была готова перекроить реальность по своему образу и подобию, и ее миссия только начиналась.
      «Добро пожаловать в новый мир», – прошептала она, и ее голос, усиленный магией, разнесся по бескрайним просторам, словно эхо из бездны. – «Мир, где тьма – это свет, а хаос – порядок».
      И в этот момент, когда ее слова достигли самых дальних уголков нового космоса, она почувствовала, как ее собственное существование сливается с ним, становясь неотъемлемой частью его. Она была не просто создателем, она была самой сутью этого нового мира, готовой к бесконечному танцу разрушения и созидания.
     Над головой женщины блеснуло что-то, напоминающее меч, и кровь хлынула потоком, окропляя ошеломленных участников теплой кровью. Мечи вырывали в проблесках света, новые и новые жертвы, кровь заполонила каждого. Раздались вопли ужаса, крики страха. Участники закрывали лица руками, падали в обморок. Многих рвало, что создавало еще большую картину ужаса и негодования. Случилось странное:  участники в безумии совершали оргии, как в последний раз, словно над ними навис смертный приговор.
   Сколько времени продолжался этот кошмар, но внезапно все стихло, и зажегся свет. Красные, от крови, рыдающие тела, с размазанными лицами от косметики и помады. Люди прижимались друг к другу, они искали участливых взглядов. Прижимались и снова рыдали.
    Послышались робкие аплодисменты. Затем члены Братства встали, и радость наглядно показала, что теперь они одной крови! Играла музыка вальса, и со всех сторон слышалось: «Мы с тобой одной крови!» Открылись двери, и перед участниками тренинга предстал шикарный зал с накрытым хрустальным столом в центре. По краям струился фонтан, который перетекал в два голубых и прозрачных бассейна, окрашивающихся в красный цвет от тел, которые падали в них, как в блаженство. Играла музыка релаксации, и адское настроение перетекло в райское наслаждение.
    Участники, еще недавно охваченные ужасом и отчаянием, теперь с изумлением и восторгом взирали на преображенный зал. Вода в бассейнах, еще недавно окрашенная кровью, теперь искрилась кристальной чистотой, отражая мягкий свет. Музыка, сменившаяся с тревожной на умиротворяющую, окутывала их, словно нежное одеяло.    Участники с удовольствием замечали, что кровавые разводы быстро исчезали с поверхности воды, очищая тела как с новорожденных.
    «Верховный Магистр» разводил руками в ответ на вопросительные взгляды, приговаривая: «Магия! Что же вы хотите, друзья! Вы теперь всесильны – наслаждайтесь! Чтобы получить больше, нужно больше и отдать! Это так работает».
  «Верховный Магистр», с лукавой улыбкой наблюдая за их реакцией, продолжил: «Вы прошли через очищение. Через боль и страдание вы обрели новую силу, новую связь. Теперь вы – единое целое, связанное не только кровью, но и общим опытом, общим пониманием».
    Он указал на хрустальный стол, уставленный изысканными яствами и напитками. «Это – награда за вашу преданность, за вашу готовность отдать все ради высшей цели. Наслаждайтесь, ибо вы это заслужили».
    Люди, еще не оправившиеся от пережитого, с опаской, но и с растущим любопытством, начали подходить к столу. Первые глотки вина, первые кусочки пищи казались им неземными. В их глазах читалось удивление, смешанное с облегчением и зарождающейся эйфорией.
    «Мы с тобой одной крови!» – снова разнеслось по залу, но теперь в этих словах звучала не угроза, а торжество. Люди обнимались, смеялись, их голоса сливались в единый гимн новому братству. Те, кто еще недавно был на грани безумия, теперь излучали уверенность и силу.
    Женщина, ставшая центром ритуала, теперь стояла рядом с Магистром, ее обнаженное тело было покрыто лишь тонкой вуалью, а глаза сияли неземным светом. Она больше не была жертвой, она стала воплощением той силы, которую они все обрели.
    «Это только начало, – прошептал Магистр, его взгляд скользнул по преображенным лицам. – Мир, который мы создадим, будет миром истинной свободы, где каждый сможет реализовать свой потенциал, не скованный ограничениями старого порядка. Миром, где хаос станет источником бесконечных возможностей».
    Он поднял бокал. «За новое творение! За братство! За нас!»
    Толпа подхватила его тост, и звон бокалов наполнил зал, смешиваясь с музыкой и смехом. Ужас прошлого был забыт, растворившись в предвкушении будущего, в ощущении безграничной власти и единения. Они были готовы к любым испытаниям, ведь теперь они знали, что вместе они – непобедимы. И в этом новом, странном мире, где тьма стала светом, а хаос – порядком, они были хозяевами своей судьбы.

      Глава 20 .  Элиза . Ларей. Откровенный разговор.

    Ларей не понимал, зачем согласился на эту авантюру. Почему они едут не в участок, а к нему на служебную квартиру? Что Элиза, этот злой рок главного следственного управления, приготовила в очередной раз. Всю дорогу он уговаривал ее, что еще не поздно свернуть, остановиться где-нибудь в кафе, поговорить начистоту, но только не там, в его казенной квартире, бесцветной, убогой, похожей скорее на квартиру, для притона. Ларей согласился терпеть Элизу, до тех пор, пока она сохраняет его личное пространство. Тайны, интриги… от них несло вонью  и мерзостью. Ларей понимал, кому служит, но чтобы вот так, в открытую, показывать ему совершенно секретные дела, из «конторы», – это уже перебор.
    Миновав главный проспект, они угодили в бурлящий котел митингующих. Улица, ведущая к центру, кишела людьми, транспаранты вздымались над толпой. Истеричные и провокационные выкрики против произвола власти, то и дело резали воздух. Но, это было лишь верхушкой айсберга.
     Город задыхался от глухого недовольства, которое, казалось, заражало сам воздух. Поголовное пьянство, несмотря на объявленный сухой закон, стало настоящим бичом. Пьяные и в хмеле, мелькали повсюду, заглушая здравый смысл и усиливая общую нервозность. Инфляция неумолимо пожирала последние сбережения, а полки магазинов пустели с пугающей скоростью. 
    Особенно удручало исчезновение элементарных продуктов. Люди, казалось, сходили с ума от недоедания и отчаяния. Злоба сочилась отовсюду: ругались в очередях, на проходных, в кассах кинотеатров. Даже музыканты, с их вызывающими ирокезами и панковским видом, казалось, провоцировали молодежь, подливая масла в роковой огонь. Ужас, казалось, поселился на улицах города.
      Наконец, выбравшись из этого людского водоворота, Ларей попросил:
     – Остановите здесь. Как схлынет толпа, подъедете к парадной, а мы лучше проходным двором проберемся. Пешком.
    Водитель с одобрения Элизы свернул и остановился. Ларей и Элиза, протиснувшись узким проходом, вышли в проходной  двор, и тут Ларей решил развеять последние сомнения Элизы.
   – Вы уверены, что хотите идти со мной?
     В его голосе прозвучала робкая надежда, что она сейчас передумает, и они поговорят где-нибудь в другом месте. Ларей сам себе дивился: эта женщина, словно приворожила его. Стоило им остаться наедине, его охватывало болезненное беспокойство, липкий животный страх, которому он не мог найти объяснения. До поры до времени… Он окинул взглядом окна поарадной, прикрытые выцветшими занавесками. Деревянная дверь, истерзанная временем, зияла распахнутой пастью. Следуя инстинктам, отточенным годами службы, Ларей шагнул внутрь первым, бесшумно скользя по ступеням. Где-то наверху хлопнула дверь, раздались неспешные шаги.
      Ларей жестом показал  Элизе замереть, а сам, поднявшись на пару ступеней, задрал голову.
Элиза молча кивнула, ее взгляд, обычно острый и проницательный, сейчас казался затуманенным чем-то, что Ларей не мог расшифровать. Возможно, это было отражение той же фальши, что он чувствовал сам, или же что-то более личное, скрытое за маской профессиональной холодности.     Он знал, что она не из тех, кто легко отступает, но эта ситуация была далека от обычных оперативных дел. Это было вторжение в его личное пространство, в его убежище, пусть и такое жалкое.
      – Я не хочу, чтобы вы видели эту конуру, – продолжил Ларей, его голос звучал глухо, словно он говорил сам с собой.  – Жилье , хоть и служебное – это не место для... для ваших игр. Это просто комната, где я сплю. Ничего больше. И если вы думаете, что здесь вы найдете ответы, то ошибаетесь. Все, что вы ищете, находится там, снаружи, в этом хаосе. В этих людях, которые готовы разорвать друг друга из-за лакомого  куска .
       Он наблюдал, в окно на лестничной площадке, оценивая мрачные стены двора, заросшие сорняками, и покосившиеся сараи. Даже здесь, вдали от центральной суеты, чувствовалось напряжение, словно воздух был пропитан страхом и отчаянием. Он чувствовал, как его собственное тело напрягается, готовое к чему угодно, но не к тому, что, как он подозревал, готовила Элиза.
   – Я служу системе, Элиза, – произнес он, глядя ей прямо в глаза. – Я делаю то, что мне говорят. Но я не хочу, чтобы вы смешивали мою работу с моей жизнью. Это разные вещи. И если вы думаете, что можете использовать мое временное жилище, мои вещи, чтобы... чтобы надавить на меня, то вы ошибаетесь. Я не сломаюсь.
     Он сделал шаг вперед, к темному проходу, ведущему в нишу, скрывающую тамбур в квартиры.
    – Вы так и будете играть в молчанку? Вы  вторгаетесь туда, куда вам не следует. И я не знаю, сможете ли вы потом выйти отсюда такой же, какой вошли.
      Его слова повисли в воздухе, тяжелые и полные невысказанной угрозы. Он не знал, что именно он ожидал от Элизы, но одно он знал точно: эта напряжение, между ними  будет мучительным. Оно не принесет ничего хорошего ни одному из них.
    Он видел, как в глазах Элизы мелькнуло что-то, похожее на вызов, но и что-то еще, что он не мог понять. Это было не просто профессиональное любопытство, не просто желание докопаться до истины. В ее взгляде было что-то личное, что-то, что заставляло его сердце биться быстрее, не от страха, а от какого-то странного, болезненного предчувствия.
   – Вы думаете, что я наивен, Элиза? – его голос стал тише, но в нем появилась стальная нотка. – Вы думаете, что я не понимаю, что происходит? Я вижу, как вы играете. Я вижу, как вы пытаетесь загнать меня в угол. Но вы ошибаетесь. Я не тот, кого можно запугать или заставить что-то сделать, показав мне то , чего я в жизни добился.
    Навстречу им спускалась женщина лет сорока, с лицом, испещренным следами злоупотреблений, в видавшей виды шапке и с потрепанной хозяйственной сумкой в руках.
     – А, это ты! Как раз вовремя! – выпалила она заплетающимся языком, увидев Ларея.
     – Опять на грудь приняла, Серафима Дмитриевна? – устало спросил Ларей.
     – Не твое собачье дело! – огрызнулась соседка. – Я тебе докладываю. Соседка сверху опять мужиков домой водит! Мало ей вчерашнего, потаскухе  – никак одним не натешится!
      – Да может, вам показалось? Меня дома-то вчера не было… – Ларей растерялся, пытаясь оправдаться.
      – Приятелям своим рассказывай! Я-то все слышала: как кровать скрипела, как по полу катались! Выберу время – все тебе распишу в красках! Ты участковый или где? Никакой пощады одинокой порядочной женщине! Постыдились бы, бесстыжие!
     – Вы, Серафима Дмитриевна, свое от жизни возьмете. Вот освободится ваш Василий, тогда всей парадной, да что там, всей улицей гулять будем! – Ларей поспешил вверх по лестнице.
      – И-и-и, а ты-ы-ы кто такая? Тоже беспутствуешь, безмужняя? – Соседка звякнула бутылками в сумке , оглядывая Элизу с нескрываемым любопытством, поплелась к выходу.
       Элиза, до этого молча наблюдавшая за перепалкой, почувствовала, как краска приливает к ее щекам. Она не привыкла к такому прямолинейному и грубому обращению, тем более от незнакомой женщины. Ее взгляд скользнул по Серафиме Дмитриевне, задержавшись на ее опухшем лице и мутных глазах. Внутри поднялось неприятное чувство, смесь брезгливости и жалости. Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Ларей уже скрылся за поворотом лестницы, оставив ее наедине с мыслями, об  этой нетрезвой и агрессивной женщине.
      Элиза почувствовала себя неловко, словно ее застали врасплох. Она  увидела вдруг себя, как она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и неуверенной. Серафима Дмитриевна, казалось, вообще  не заметила ее смущения, продолжала буравить ее взглядом, полным подозрения и осуждения.
     Элиза  покачала головой , сбрасывая с себя секундное наваждение, поспешила пройти за Лареем.  Как не старалась она  не думать   о случайном сталкновении, но слова соседки, пропитанные ядом, все равно догнали ее: «Вот так и ходят, шляются, а потом удивляются, почему жизнь не ладится. Ни стыда, ни совести!»  Элиза ускорила шаг, чувствуя, как ее сердце колотится в груди. Она не вступала  в  бытовые конфликты, но слова Серафимы Дмитриевны задели ее за живое. Она поднялась по лестнице, пытаясь успокоиться, и только когда оказалась рядом с Лареем, смогла наконец выдохнуть. В голове все еще звучали обрывки фраз, полных злобы и осуждения. Она поняла, что жизнь в этом мире, будет не такой простой, как ей казалось.
     Шаги их эхом отдавались в пустом подъезде, каждый звук казался усиленным, словно сам дом затаил дыхание. На четвертом этаже они остановились. Ларей судорожно рылся в карманах, затем растерянно посмотрел на Элизу:
   – Ключи…
   – Что?
   – Нет ключей.
   – Проверьте еще раз.
   – Нет их, – обреченно повторил Ларей, его плечи поникли.
   – Где-нибудь забыть не могли?
    Он задумался, его взгляд скользнул по стене, словно пытаясь ухватиться за ускользающее воспоминание.
   – Я видел их на столе, в кабинете… когда звонил вчера вечером, в опорном пункте.
    – И что, предлагаешь возвращаться? – Она перешла на шепот, ее голос стал резче, словно она боялась, что стены услышат. – Там же все на виду.
   – Тихо. Сейчас,  у соседки попросим.
    – С чего это она должна их иметь? Это же служебная квартира милиции!
    – Вот именно поэтому и должна. Не веришь? – Ларей постучал в соседнюю дверь. – Это участковый.
     Соседка, пожилая женщина с добрыми, но настороженными глазами, впустила его. Через минуту Ларей вернулся с ключом, который, казалось, был выдан ему с неохотой. Еще через минуту они были в квартире.
    – Проходите…
    Элиза проскользнула в коридор и принялась осматриваться. Ее движения были быстрыми, целенаправленными. Она открывала шкафы, выдвигала ящики, ее взгляд скользил по каждой поверхности, словно выискивая что-то неуловимое. Затем направилась в спальню и распахнула дверцы шифоньера. Обернувшись, произнесла:
    – Ложная тревога, все на месте. Подождите на кухне, мне нужно руки помыть.
    – Стоп! – Ларей решительно шагнул ей навстречу, его рука легла на ее плечо, останавливая. – Когда вы в последний раз были в этой квартире?
    – Не помню.
   – Значит, давно. Посмотрите сюда… – Он присел и ткнул пальцем в круглый «жучок», приклеенный под столом. – Что это? Вы для этого так рвались сюда? – Голос Ларея звучал тихо, но в каждом слове чувствовалась напряжение. В его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование, смешанное с подозрением.
     – А вы думали, я вам  сразу должна доверять? Такие дела творятся вокруг, я сама себе не верю!     Элиза отстранилась, ее взгляд стал жестче.
    – И что это значит?
    – Что недавно у вас тут тоже кто-то побывал. И, скорее всего, в ваше отсутствие. Так что соседка ваша права, и вы такой же беспутный! – Она подошла к кровати и указала на полосу, пролегавшую прямо по пыли на паркете. – Видите?
    – Зачем?! – воскликнул Ларей, его голос дрогнул. – Меня уверяли, что здесь буду только я!
     – Думаю, вашу квартиру использовали для встреч… – она внимательно посмотрела на его реакцию, пытаясь уловить малейшее изменение в выражении его лица.
     Из туалетной комнаты Элиза вернулась притихшей. Ее обычно резкие черты смягчились, в глазах появилась усталость.
    – Вы совершенно правы, – признал Ларей, его голос был глухим. – Я не убираюсь, следы присутствия – повсюду. Даже мусор за собой не унесли. Я его не каждый день выношу – то в отделе, то у приятелей ночую. Да вы и сами знаете. Скажите, почему так происходит?
    – Вероятно, тех, кто здесь побывал, интересовало нечто другое, – Элиза бросила красноречивый взгляд на Ларея, намекая на «удовлетворение» тайных желаний, которые могли быть целью незваных гостей. – Не стоит искать виноватых. Наверняка и вас кто-то пускал в чужие квартиры, ключи давал по случаю. Потому и проверили вы соседку – знали, где искать. Удобно. Жду вас в машине.
     Она вышла из квартиры, оставив Ларея наедине с его мыслями и обнаруженными «жучками». Воздух в подъезде казался еще более спертым, чем раньше. Ларей, постояв мгновение, последовал за ней.
     В опорном пункте пахло пылью и заброшенностью. Тусклый свет лампы едва освещал обшарпанные стены и столы, заваленные бумагами. Присутствие Элизы , больше его не раздражало .Казалось он вообще  не видел ее ни как человека, ни как тень , которая иногда то появляется, то исчезает. Ларей прошел к своему столу, где все еще лежал забытый им ключ. Он поднял его, ощущая его холодный металл в руке. Взгляд его упал на стопку документов, которые опять были перерыты. Ларей завязывал дела , своим  узлом , который  простой человек обычно не завязывает.
     Элиза понимала каждый взгляд  Ларея, ее силуэт был едва различим в полумраке. Ларей сел за стол, провел по краю ящиков  стола. Поставленные «сторожа» , были сбиты. Тишина в кабинете стала напряженной.
   – Вы думаете, это связано с делом? – наконец спросила Элиза, ее голос звучал глухо.
    – Все связано, – ответил  Ларей, глядя на нее. – И ваш «шмон», в квартире, и «жучки», и следы на паркете. Кто-то очень хотел  дать знать, что квартира засвечена. И, судя по всему,  опорный пункт тоже.
    Ларей кивнул, его пальцы показали на «свернутые»   волоски , которые ларей умело  поставил обратно. Он показал механизм действия, выдвигая ящик, волосок падает.  Элиза чувствовала, как на нее наваливается тяжесть ответственности. Он стала  частью  Ларея, сама того не подозревая.
      – Значит, мы должны выяснить, кто именно ищет информацию, – сказала она, ее голос обрел прежнюю нежность. – Именно, – Элиза встала вплотную к нему, в ее глазах горел озорной , лукавый огонек. – И мы выясним. Но для этого нам придется действовать более сплоченно, я бы сказала  более близко – сообща. И, возможно, немного иначе.
    Она достала из сумки небольшой блокнот и ручку.
    – Начнем с того, что вы расскажете мне все, что необычного произошло  в  последних днях. Каждое событие, каждый разговор. Даже самое незначительное.
     Ларей начал говорить, его голос звучал ровно, но в каждом слове чувствовалась настороженность. Он рассказывал о своих ежедневных обходах территории, о встречах, о людях, которых он видел. Элиза внимательно слушала, делая пометки в блокноте.
Когда он закончил, в кабинете повисла тишина.
    – Похоже, и  у вас есть враги, Ларей, – сказала Элиза, закрывая блокнот. – И они очень хорошо осведомлены.
     –  Знать бы  кто? И зачем? – Ларей был в замешательстве.
      – Это мы и будем выяснять, – Элиза улыбнулась, но в ее улыбке не было веселья. – А пока… Пока вам стоит быть очень осторожным. И, возможно, найти себе постоянного напарника. Не обязательно из своих коллег.
     В кабинете стало заметно темно.
   –  Перегорела лампочка, – Ларей, раздеваясь, прошел вешать куртку и щелкнул выключателем. – Да вы как не своя? Присаживайтесь. – Он обвел взглядом пустой кабинет и кивнул в сторону дивана.
      – Я в основном тут сплю.
      – Холоднее, чем в квартирах… – Элиза поежилась.
       – Тут по-другому топят, что ли? – Не знаю. Скорее всего, это нежилое помещение. Раньше это было что-то вроде «дворницкой».
      – Склад для инвентаря? – Так власть обеспечила участковых всем необходимым.
        –  Квартиру вы видели. Вот такая служба… Да что это я? Вам ли не знать?  Вы же меня сюда и спровадили. Да… – Ларей понурил взгляд, не в силах смотреть в сторону Элизы.
    – Все в ваших поступках… – Элиза слабо улыбнулась. – Как вы, так и к вам.
    – Точно. – Сколько времени прошло? – Главное, чтобы прошло. – Ларей распахнул дверцу шкафа. – Может, с устатку по стаканчику? Закуски немного. Магазин рядом. Могу сбегать.
    – Не стоит.
    –  За стаканчиком, на раз– два , я надеюсь, вы все-таки поведаете, что вам от меня нужно?
    – Присматриваюсь я к вам. Привыкаю. Ведь я тоже в неизвестности… Сколько я здесь пробуду? 
    – Не знаю. – Он взял со стола ключи от квартиры.
    – Вы обо мне или о должности?
    Ларей машинально налил коньяк и выпил, даже не предложив ни даме, ни тост. Поднялся из-за стола, подошел к Элизе и опустился рядом с ней на диван.
    Элиза отстранилась, словно от  случайного прикосновения, к оголенному проводу. В ее глазах мелькнула тень раздражения. Ларей не уловил в этом ни кокетства, ни намека, только откровенное неприятие. Стыдливо опустив голову, он вернулся за свой стол.
    – Вы слишком прямолинейны, Ларей. Это может сыграть с вами злую шутку. Впрочем, именно это в вас и привлекает. Не стоит спешить. Дайте мне время. И себе тоже. – Она помолчала, словно обдумывая дальнейшие слова. – Ваша преданность системе, верность долгу – это, конечно, похвально. Но иногда нужно уметь видеть шире, дальше собственного носа.
     Ларей молча кивнул, не зная, что ответить. Он чувствовал себя неловко , ведь Элиза прежде  всего начальник, а не женщина для разговора. Привычка быть марионеткой, дергающейся на веревочке, по указке кукловода с большими погонами. И Элиза, казалось, наслаждалась его беспомощностью.
      Ларей налил еще немного в стакан. Пригубил и поставил. В голове роились мысли, вопросы, на которые не было ответов. «Зачем он ей? Какую роль ему уготовано сыграть в этой странной пьесе? И главное – как долго это продлится?»  Он посмотрел на полупустую бутылку коньяка и налил в еще один стакан. Он пил не спеша, надеясь хоть на миг заглушить тревогу, грызущую его изнутри.
    Во мраке кабинета, где воздух был пропитан запахом пыли и чего-то неуловимо затхлого, Ларей чувствовал себя еще более потерянным, от присутствия аромата, который дурманил , заставлял наслаждаться моментом  .Элиза, это чувствовала.  Ее  слова, сказанные с легкой, почти незаметной усмешкой, эхом отдавались в его сознании. «Видеть шире, дальше собственного носа». Он всегда считал, что его нос достаточно длинный, чтобы видеть все, что нужно. Но теперь он сомневался. «Что она имела в виду? Что он не видит чего-то очевидного? Или что он просто не хочет видеть?»
     Он вспомнил, как она появилась в его жизни. Внезапно, как гроза среди ясного неба. Сначала она стала вдруг его начальницей, потом – чем-то большим, чем просто начальницей. Она казалось, ревновала его к работе, к его успешным расследованиям .К поощрениям и его заслуге. Она стала загадкой, которую он отчаянно пытался разгадать. И чем больше он пытался, тем больше запутывался.
    Ларей провел рукой по лицу, ощущая щетину. Он не спал толком уже несколько дней. Работа, Элиза, эта новая, непонятная жизнь – все  давило на него, как пресс. Он стал участковым, простым участковым, который теперь уже не верил, ни в справедливость, ни в порядок. Теперь он оказался в мире, где эти понятия, казалось, потеряли всякий смысл.
     Он снова посмотрел на Элизу. Она сидела на диване, скрестив ноги, и смотрела на него с легкой улыбкой. В ее глазах читалось что-то, что он не мог понять. То ли сочувствие, то ли насмешка, то ли просто любопытство.
     – Вы не ответили на мой вопрос, Ларей, – сказала она, нарушая тишину. – Вы обо мне или о должности?
    Ларей вздрогнул. Он забыл об этом вопросе. Он был так поглощен своими мыслями, что совсем выпустил его из виду.
    – Я… я не знаю, – пробормотал он, чувствуя, как краснеет. – Я… я просто…
    Элиза рассмеялась. Ее смех был легким, мелодичным, но в нем Ларей уловил нотки чего-то холодного, отстраненного.
     – Не знаете? – Она поднялась с дивана и подошла к столу. – Интересно. А я думала, что вы всегда знаете, чего хотите.
      Она взяла со стола стакан коньяка и выпила , запросто , как лимонад в погожий день – утоляя жажду.
      Ларей с удивлением наблюдал за ней. Он никогда не видел, чтобы она пила.
     – Вы правы, – сказала она, налив еще  глоток. – Я слишком прямолинейна. Но иногда это помогает.
      Она поставила  пустой стакан на стол и посмотрела на Ларея.
   – Можете  следить за тем , чтобы сегодня он не оставался пустым. – Она достала из сумочки сигареты и закурила.– У меня есть цель. И вы теперь, стали  частью  моей цели.
    Ларей почувствовал, как по его спине пробежал холодок.
    – Какая цель? – спросил он, его голос звучал хрипло.
    Элиза улыбнулась. Ее улыбка была загадочной, почти хищной.
     – Всему свое время. А пока… просто доверьтесь мне.
     Она повернулась и вышла из кабинета, оставив Ларея одного в полумраке, с роящимися в голове вопросами и чувством полной беспомощности. Он посмотрел на остаток  коньяка и налил себе еще один стакан. На этот раз он выпил залпом, надеясь хоть на миг заглушить тревогу, грызущую его изнутри. Но тревога не уходила. Она лишь усиливалась, превращаясь в предчувствие чего-то неизбежного, чего-то, что изменит его жизнь навсегда.
      Элиза вернулась , с дорогим коньяком и коробкой шоколадного ассорти.
     – Нарезанный лимон нам не помешает.
    Она скинула пальто, а  Ларей уже не видел , что под ним скрывалось.
     Провал  сознания настиг его мгновенно, но даже там , за чертой реальности, он продолжал блуждать, не осознавая  параллельный мир вселенной. Он открыл глаза и  люди в «вышиванках» и расшитых сарафанах,  водили причудливые хороводы. Их ускользающие образы, заполняли  небесное зарево.
   Пространство замерло, скованное  не тишиной, но той особой, звенящей радугой, что предвещает лютые морозы. Небо, только что ясное, накрыло  сплошное, свинцовое полотно, а воздух  стал – густой и вязкий, будто пропитанный невысказанными страхами и затаенной тревогой.
    Призраки, эти бесплотные тени, скользили вдоль улиц, падал тихий снег, покрывая белизной , окружающий , еще мгновение назад цветущий мир. Взгляды потухшие, плечи сгорблены под невидимым гнетом вселенского холода. Время, казалось, задохнулось в томительном ожидании чего-то, что никогда не случится.
     Но именно в тот миг, когда Ларей почти растворился в падающем  хлопьями снеге, словно тень, поглощаемая свежестью и чистотой  дальней дороги, раздался голос. Не громогласный, но пронзительный, как набат, пробуждающий мертвых. Голос, что рождался, казалось, из самой глубины земной коры, из самой сути бытия.
     «Время пришло!» – прогремело эхом, заставляя Ларея поднять голову и оглянуться вокруг. – «Восстань из пепла, облачись в новую плоть и смело иди вперед!»–  Слова, словно искра, воспламенили что-то внутри. В глазах, заплывших от усталости и бессонных ночей, робко замерцал огонек. Ларей остановился, ловя ртом воздух, сначала прерывисто и часто, затем все глубже и спокойнее. Свинцовое небо осыпало его снежной пылью, которую он машинально стряхивал с себя, словно очищая прах прошлого, словно ветхую, изношенную одежду.
      Снежная пыль, осевшая на забытых мечтах и похороненных надеждах, теперь казалась лишь призраком, лишенным всякой воли. Ларей почувствовал, как некая сила поднимает его, словно началось таинственное преображение мира. Незримая мощь окутала его, и на месте привычного, серого облачения возникла новая форма. Она была соткана не из ткани, но из света, из необъятного пространства.
      Броня, защищающая от сомнений, крылья для взлета, компас, указующий верный путь. « Не оглядывайся назад, где прах прошлого осел на забытых мечтах и несбывшихся надеждах», – продолжал голос, теперь звучавший в самом сердце. «Твое настоящее – чистый лист, а будущее – воплощенная мечта, которую ты сам напишешь!». Неизвестность больше не ужасала. Теперь он понимал, что именно в ней сокрыт истинный потенциал.
   Он увидел старую дверь с резными филенками, украшенную рождественским венком в американском стиле. Затем – собственную руку, тянущуюся к массивной бронзовой ручке. Дверь распахнулась, являя взору высокую лестницу с каменными перилами. Черно-белый пол с косыми шашечками отражал сияние хрустальной люстры. Огромный холл с двойным светом был совершенно пуст. «На самом деле все было не так», – вдруг пронзила мысль. Он точно знал: в доме никого не было в тот день. И тут кто-то за спиной прошептал: « Она в соседней комнате». Ларей вышел в коридор и толкнул другую дверь.
     В распахнутое окно заглядывала полная луна. Вуалевая штора, плененная ледяным ветром, вздымалась и опадала вниз. « Ушла, стерва».
      Ларей прижался к двери, чувствуя, как ледяной холод пронизывает стены и обжигает кожу. Женщина, словно сотканная изо льда, проскользнула мимо него на второй этаж. Ее взгляд, полный невыразимой, леденящей душу тоски, вытягивал из Ларея остатки сознания, оставляя лишь зияющую пустоту и первобытный страх. В гостиной зеркала отражали лишь его безумный силуэт, лицо, искаженное ужасом. Женщина не отражалась в нем. Она тянула к нему руку, словно пытаясь схватить и увлечь за собой в ледяную бездну.
    Ларея тянуло  в новое  беспамятство. Но  резкий, обжигающий вкус коньяка, раскрывал его сознание и перед ним мелькала Элиза, которая поила его коньяком , вместо привычно предоставленной воды. Горький напиток словно вливал жизнь в остывшее тело, но в голове все еще клубился туман. «Что это было? Сон? Видение? Или нечто большее – предвестие перемен, которые уже неотвратимо наступали?». Слова звучали отстраненно, словно заученная реплика.
    – Разберемся… – проговорил Ларей, поворачиваясь к двери, и спросил. – Что вам здесь нужно?
     В этот миг он вдруг увидел поезд, до отказа набитый его близкими и знакомыми, тронувшийся с места. И тут же вихрь образов закружил его, и сознание унеслось вместе с калейдоскопом бесконечности.
     – Ларей! Ларей! – Элиза, что есть силы била его по щекам, налегая всем телом на грудь, делая искусственное дыхание. Ее дыхание обжигало легкие, ее губы,мягкие и сочные, касались его рта, и он вдыхал через них жизнь. Они отстранялись на мгновение, чтобы с новой силой налечь на его грудь.
     И вдруг она почувствовала, что не может вырваться.
     – Балбес! – разрыдалась она.
    Ларей открыл глаза. Он лежал на полу с расстегнутой рубашкой, а над ним склонялась встревоженная Элиза. Серое полотно, увиденное в небытие, оказалось холодным паром, проникавшим в кабинет с улицы. Воздух был далек от стерильности, но свеж и прохладен, а не тяжел, как в его видении. Голос, звавший его, звучал как далекое эхо, почти забытое.
    – Время пришло… – прошептал он, и Элиза вздрогнула.
    – Ты очнулся! – воскликнула она, и слезы облегчения навернулись на глаза. – Я так испугалась, Ларей! Ты так долго был без сознания.
     Он попытался сесть, но тело не слушалось. Пыль прошлого, которую он стряхивал в небытие, казалась лишь отголоском усталости и внутренней борьбы. Но внутри, там, где зияла пустота, теперь робко горел огонек. Огонек, зажженный словами, услышанными в странном небытие.
   – Я… я видел кое-что, – проговорил он хриплым голосом. – Город, серый, замерзший… и голос.
    Элиза взяла его за руку. Ее прикосновение было теплым и реальным, не призрачным, как в его видении.
     – Может, скорую?
      Ларей знал, что это был не просто обморок. Это было предупреждение. Новая форма, сотканная из света его собственного воображения, уже начинала проявляться. Он чувствовал ее уже раньше, как незримую броню, как крылья, готовые поднять его из самой отвратительной бездны.
      – Нет, Элиза, – ответил он, глядя ей в глаза. – Скорая не поможет. Это продолжение, не то кошмара, не то проведения, спасающего мою жизнь. Он отпустил ее руку и, собрав остатки сил, попытался сесть на диван. С помощью Элизы ему это удалось.
       – Твое настоящее – чистый лист, а будущее – воплощенная мечта, которую ты сам напишешь! – процитировал он слова из услышанного голоса.
       Элиза недоуменно смотрела на него, но в ее взгляде промелькнул интерес и любопытство  к услышанному. Она чувствовала перемену, происходящую  внутри него, даже не понимая ее природы. Ларей улыбнулся. Неизвестность не пугала – влекла. Она манила его, обещая возможности, о которых он прежде боялся думать.
     Теперь он был готов рассказать ей свою историю, страницу за страницей, с каждым новым вдохом, с каждым новым взглядом.
    – Тебе бы помыться, расслабиться и, наконец, выспаться. Ты же участковый. Кто тебя хватится? – это был голос Элизы.
     Ларей окончательно пришел в себя, протянул руку и включил ночник. Взглянул на часы.
    – Ого…
     Рядом   сидела Элиза. В одной руке она неловко держала стакан с коньяком, в другой – потрепанную книжку, словно зачитанную до дыр.
    – Выпей еще и конфетку, для разогрева. Говорят  помогает , вмести  сердечных капель.
    – А я было подумал, что не дашь, – простонал Ларей.
       Сьюзи, словно тень, скользнула к столу, нарезала лимончик, и присела на самый краешек дивана. Брезгливо поморщившись, увидев газеты, уныло заклеившие оконные стекла, она не сдержала колкого замечания:
    – Мне кажется, шторы смотрелись бы куда лучше…
    – Это шутка такая?… Не все равно с какими шторами спать? – Пробормотал Ларей, хотя в глубине души отчаянно желал, чтобы она осталась. Он он уже  тосковал по теплому  дыханию Элизы, по сладостной истоме от прикосновения ее губ.
    – У вас в голове – дыра, – вдруг выдала Элиза, словно констатируя очевидный факт.
   Участковый наскоро выпил. Затем, одним движением, сорвал с себя раскрытую Элизой,  рубашку, пропитанную причудливой смесью запахов: коньяка, дорогих духов и пьянящего аромата тела Элизы.
     Элиза чувствовала на себе его взгляд – томный, обжигающий. Она безошибочно читала его непристойные мысли и это ее забавляло. Внезапно она расхохоталась, коротко и звонко.
   – Я хотела вам показать одну интересную вещь…
   – Что там у вас? – лениво поинтересовался Ларей.
   – Книга. Сьюзи дала мне прочесть, прежде чем приступить к своему тренингу. – Подняв глаза, Элиза осеклась, заметив, как резко побледнело его лицо. – Простите, кажется, я не вовремя…
    – Хватит извиняться. Рассказывайте. Что за книга?
    – Если в двух словах, то это книга о «Великом Князе Тьмы», чей орден, оказывается, существует прямо здесь, в нашем городе. И я, кстати, в него вхожу.
     – Именно , что то такое я и предполагал… Как только увидел тебя со Шнайдером на площадке вашего «ШОУ». Я когда-то взахлеб,  читал эти приключения. Странное совпадение, не правда ли?
     Элиза без сожаления отставила коробку с конфетами на стол. Закрыла форточку, откуда тянуло могильным холодом, и принялась греть чай. В кабинете действительно стало зябко.
    – Кто такой «Князь Тьмы»у вас? Я его знаю? – Ларей, поежившись, натянул на себя теплый свитер, который достал из шкафа. От него пахло  пылью и забвением.
    – Сейчас чайку и согреемся… – Она закурила сама и протянула  Ларею сигарету ,  и продолжила.
    – Новак – человек, посвятивший свою жизнь построению Власти.
    – С помощью фантомов и призраков? – усмехнулся Ларей.
    – Вы правы. История полна загадок, интриг и таинственных совпадений, которые неумолимо меняли ход истории, предрекали падение и взлет царских престолов. Он искренне верит, что миром правит каббала и всякий, кто жаждет власти, должен пройти через ее посвящение. Все научное и грандиозное – лишь отголоски каббалы; все масонские ассоциации обязаны ей своими секретами и символами. Только каббала способна осветить незримый союз между всемирным разумом и божественным Словом; она устанавливает, уравновешивая две, казалось бы, противоположные силы, вечные весы бытия; только она примиряет разум с верой, власть со свободой, науку с тайной: она обладает ключами настоящего, прошлого и будущего. Чтобы постичь каббалу, недостаточно прочитать о ней и в одиночестве размышлять над ее символизмом. Надо быть безумцем – так говорят те, кто никогда не пытался ее понять.
    – Если бы мне пару дней назад кто-то сказал, что я буду выслушивать бредни о Каббале от следователя самого Главного Управления, – Ларей приподнялся на диване  и с преувеличенной серьезностью посмотрел на Элизу, – я бы ни за что не поверил. Пожалуй, налей  ты мне коньяка.  И, пожалуйста, без этого официоза – без «вы». Неудобно как-то… Мы же одним дыханием согреты, одними устами сплетены! Хорошо?
    – Вы же сами «выкаете», – ехидно заметила она. – Теперь делайте, как я скажу. Лежите и слушайте.
     – Черт знает, что такое… – Он опустил голову на спинку дивана и закрыл глаза.
Элиза тщательно протерла стаканы, внимательно рассматривая их на свет настольной лампы.
     – Здесь есть все, чтобы не дать вам погибнуть. Мне продолжать?
Ларей едва заметно кивнул.
      – Иван Петрович Новак, прошедший горнило политуправления, вкусивший тишину комитета защиты мира, возвышенный Высшей школой профсоюзного движения. Внештатный инструктор Ленинского комитета ВЛКСМ, тенью скользивший по Иностранной коллегии, где право было его единственным компасом. Дослужившись до руководителя отдела, он, словно средневековый алхимик, наскоро набросал историю тайной философии, обнажив ее истоки и в нескольких штрихах очертив основные тезисы.
     Эта работа не принесла ему славы на научном Олимпе, но зажгла в его душе неугасимую искру интереса к магии, вернее, к той магической силе, что рождается из сплава знания и власти. Без силы наука – лишь опасная и бесполезная игрушка. Даровать знание лишь тем, кто достоин силы, – вот высший закон посвященных. Недаром сказано: «…царство Божие силой берется, и употребляющие усилие восхищают его. Врата истины затворены, подобно святилищу девы; чтобы войти, нужно быть посвященным. Все чудеса обещаны тем, кто верует, но что есть вера, как не дерзость воли, не дрогнувшей во мраке и идущей к свету сквозь все испытания, преодолевая все преграды».
       Еще до перестройки он возглавил комиссию по изучению тайных знаков. Перелистывал пыльные страницы древних книг, пристально всматривался в загадочные артефакты, искал закономерности там, где обычный человек видел лишь хаос. Он верил, что за каждым историческим событием, за каждым взлетом и падением империй стоят невидимые нити, сплетенные теми, кто постиг истинную природу власти.
     Элиза сделала паузу, ее взгляд скользнул по лицу Ларея, ища хоть малейший признак понимания или, наоборот, полного отторжения.
     – Новак не просто изучал. Он пытался применить. Он искал эти «фантомы и призраки», как вы выразились, в реальном мире. Он верил, что древние ритуалы, забытые символы, даже определенные сочетания слов – все это ключи к управлению не только людьми, но и самой реальностью. Он считал, что власть – это не просто политическое влияние, а нечто
большее, нечто, что можно черпать из глубинных, скрытых от большинства источников. Он искал эту силу в древних текстах, в забытых культах, в мистических учениях, которые, по его мнению, были лишь искаженными отголосками истинного знания, хранимого каббалой.
      Ларей приоткрыл один глаз.
    – И что же он находил в этих своих пыльных книгах и артефактах? – прошептал он, его голос был хриплым от долгого молчания.
    Элиза продолжила, ее голос стал тише, почти интимным, словно она делилась самым сокровенным.
    – Он находил закономерности. Он видел, как определенные символы повторяются в разных культурах, в разные эпохи. Он находил связи между, казалось бы, несвязанными событиями. Он верил, что эти связи – не случайность, а результат целенаправленного воздействия. Он считал, что те, кто понимает эти законы, могут влиять на ход истории, направлять ее в нужное русло. Он называл это «искусством управления реальностью».
   – Искусством управления реальностью... – повторил Ларей, и в его голосе прозвучало что-то похожее на интерес, смешанный с недоверием. – Звучит как сказка для детей, Элиза. Или для тех, кто слишком много времени проводит в одиночестве.
   – Возможно, – согласилась Элиза, – но для Новака, это была реальность. Он видел в этом не мистику, а науку. Тайную науку, доступную лишь избранным. Он верил, что каббала – это не просто религиозное учение, а своего рода универсальный код, ключ к пониманию мироздания. И этот код, по его мнению, был утерян или намеренно скрыт от большинства. Он считал, что его задача – найти этот код, расшифровать его и использовать для достижения истинной власти. Власти, которая не зависит от политических интриг или народной любви, а основана на глубоком понимании законов бытия.
      Она сделала глоток коньяка, который, видимо, успела налить себе, пока Ларей был погружен в свои мысли.
     – Он искал не просто информацию, Ларей. Он искал силу. Силу, которая позволит ему не просто управлять, но и творить. Он верил, что через определенные ритуалы, через концентрацию воли, через понимание скрытых энергий, можно влиять на события, на людей, даже на саму ткань реальности. Он считал, что история – это не хаотичный набор событий, а тщательно с режиссированное представление, где главные роли играют те, кто владеет ключами к этой тайной науке.
   – И вы хотите сказать, что этот ваш Новак действительно верил, что может управлять миром с помощью каких-то древних заклинаний и символов? – Ларей снова приоткрыл глаза, и в них мелькнул огонек любопытства.
    – Он верит, что это не заклинания, а законы, – поправила Элиза. – Законы, которые действуют независимо от того, верим мы в них или нет. Он считает, что каббала – это не магия в привычном понимании, а скорее высшая форма психологии, метафизики и даже физики, объединенные в единое целое. Он находит не призраков, Ларей. Он находит скрытые механизмы, которые управляют миром. И он убежден, что нашел их.
    Она поставила стакан на стол и посмотрела на Ларея.
     – Именно поэтому он и стал тем, кем стал. Человеком, который стремится к власти не ради самой власти, а ради возможности использовать ее для реализации своих идей. Идей, основанных на его понимании каббалы и тайных законов бытия.
   – И что же он делает с этими «найденными законами?» – спросил Ларей, его голос стал чуть более уверенным, хотя и оставался слабым.
   – Он пытается их применить, – ответила Элиза, ее взгляд стал более сосредоточенным. – Он верит, что понимание этих законов дает возможность не просто предсказывать будущее, но и активно его формировать. Он находит способы влиять на события, на людей, на целые общества, используя те самые «фантомы и призраки», о которых вы говорили. Это могли быть тщательно спланированные информационные кампании, основанные на древних психологических приемах, или же использование символов и ритуалов, которые, по его мнению, имеют глубокое воздействие на подсознание масс. Он считает, что история – это поле для экспериментов, где можно проверить действенность этих скрытых сил.
   – Экспериментов? – Ларей поморщился. – Звучит как оправдание для манипуляций.
    – Возможно, для вас это так, – Элиза пожала плечами. – Но для Новака это постижение истины. Он видит  себя не манипулятором, а своего рода архитектором реальности. Он верит, что мир находится в состоянии хаоса, и только те, кто понимает его истинные законы, могут привнести в него порядок. И этот порядок, по его мнению, должен был быть основан на принципах, которые он черпает из каббалы. Он считает, что истинная власть – это не власть над людьми, а власть над самой реальностью, способность направлять ее течение в соответствии с высшими принципами.
   – Высшими принципами, которые он сам для себя определил, я полагаю, – пробормотал Ларей.
   – Именно. И в этом, возможно, кроется его главная опасность. Он не просто стремится к власти, он стремится к власти, чтобы воплотить свое видение мира. Видение, которое, как он считает, основано на древней мудрости, но которое на практике может привести к самым непредсказуемым последствиям. Он убежден, что его путь – это путь к просветлению, к созданию нового, более совершенного мира. И для достижения этой цели он был готов использовать любые средства.
     Элиза снова взяла стакан с коньяком, но не стала пить, лишь держала его в руке, словно размышляя.
     – Он изучает не только тексты, Ларей. Он изучает людей. Он видит, как легко ими можно управлять, если знать их страхи, их желания, их скрытые мотивы. И он использует эти знания, чтобы плести свои сети. Он создал вокруг себя ауру таинственности, загадочности, что привлекало к нему тех, кто ищет ответы, кто жаждет чего-то большего, чем обыденная жизнь. Он умеет находить слабые места, как в людях, так и в системах, и использовать их в своих целях.
    – Значит, эти «фантомы и призраки» – это не мистические сущности, а скорее психологические приемы и скрытые манипуляции, – Ларей задумчиво посмотрел на потолок.
    – В какой-то степени, да. Но Новак верит, что за этими приемами стоят более глубокие, метафизические законы. Он считает, что символы, ритуалы, даже определенные слова обладают собственной энергией, способной влиять на реальность. Он ищет не просто психологические триггеры, а ключи к управлению этой энергией. Он верит, что через правильное использование этих ключей можно достичь того, что обычные люди называют чудом.
   – Чудом, которое, как вы сказали, требует посвящения.
    – Именно. И это посвящение – не просто формальность. Это процесс трансформации, который меняет человека, делает его способным воспринимать и использовать эти скрытые силы. Новак считает, что он сам прошел через такое посвящение, и теперь он готов передать это знание тем, кого он считает достойными. Или же использовать его для достижения своих собственных целей, не считаясь с другими.
  Элиза посмотрела на Ларея с выражением, которое можно было истолковать как смесь сожаления и решимости.
   – Он верит, что мир находится на пороге великих перемен, и что именно он, Новак, призван играть в этих переменах ключевую роль. Он видит себя не просто человеком, стремящимся к власти, а пророком, который несет новое знание, новую истину. И эта вера, эта убежденность в своей правоте, делает  его особенно опасным.
      Элиза выхватила стакан коньяка из рук Ларея и осушила его залпом.
     – Умоляю, продолжай, – Ларей притянул Элизу к себе, обнимая с такой силой, что на мгновение она утратила самообладание.
   – Ларей. Неужели тебя так заворожил мой рассказ о Новаке? Ты вообще внимаешь моим словам? Мне чудится, ты уже унесен в иные дали? – Элиза отстранилась, ее глаза блестели в полумраке комнаты.
    – У меня закрадывается подозрение, что за всем этим кто-то стоит? Я имею в виду, за тайными орденами, – проговорил Ларей, не выпуская Элизу из объятий.
    – Меня тоже не покидают подобные предчувствия. Какое-то время он маячил в поле зрения следственного управления, сначала здесь, а теперь и в самом сердце столицы, – и при этом читает лекции, – Элиза криво усмехнулась. – Знаешь, ученый совет корит Ивана Петровича за то, что его выступления отдают скандальной сенсационностью.
   – И чем же они так взбудоражены?
   – Он вещает о таинственных подземельях, о томящихся там замученных душах, об иезуитских капищах… – Элиза взмахнула рукой, и ее грудь едва коснулась носа Ларея.  – Многие поговаривают, что если дать его деятельности прочную опору в лице новой власти, то это поможет решить задачу перестройки, выявив сокрытые замыслы, блуждающие в сумрачном сознании государственных мужей.
    – Если Новака вовремя не обуздать, его могут подхватить другие, и тогда кто знает, что из этого выйдет?
      Элиза одним рывком сбросила кофту и расстегнула лифчик.
      – Это совершали великие посвященные, сотрясавшие устои мироздания, и я способна на то же. Лишь посредством великой и всеобъемлющей тайны страсти. Впрочем, чтобы гарантировать триумф, символический фаллос никогда не возрождался вновь, не предав огню свои прежние воплощения и доказательства былого величия.
     Ларей лежал, затаив дыхание, ожидая кульминации, но Элиза не торопилась. Она соблазнительно покачивалась на его расслабленном животе, затягиваясь сигаретой.
    – Ты же еврей, Ларей? Неужели не знаешь, как Моисей обрек на смерть в пустыне всех, кто хранил в памяти Египет и его тайны; как святой Павел предает огню в Эфесе свитки, раскрывающие тайны сокровенных наук; как французская революция, порождение великого Иоаннитского Востока и пепла тамплиеров, оскверняет храмы и богохульствует над аллегориями божественного культа. Но все новые вероучения и все возрождения заклеймляют магию, предавая ее таинства огню или забвению; а это происходит потому, что всякий новорожденный культ или философия…
     Элиза опустилась на Ларея, ощущая его горячее дыхание на своей шее. Ларей нежно касался ее сосков, ласкал живот, понимая, что Элиза играет с ним, и чтобы эта игра не прервалась, нужно подчиниться ее правилам. Она наслаждалась своим могуществом и не умолкала.
    – Человечество может выжить, лишь убив свою прародительницу; поэтому символическая змея вечно корчится в муках, пожирая свой собственный хвост; поэтому всякое изобилие нуждается в зияющей пустоте, величие – в необъятном пространстве, всякая страсть – в огненном проникновении; все это – вечное воплощение счастья. Здесь и сейчас.
   – Ну, вот и все! – Элиза развернулась и впилась своими губами в его, словно пытаясь поглотить не только его тело, но и все те тайны, что он хранил в себе, все те мысли, что витали в его голове, пока она говорила. Ее язык скользнул в его рот, исследуя, дразня, заставляя его забыть обо всем, кроме нее, кроме этого момента, этого огня, который она разжигала в нем. Ларей ответил на ее поцелуй с такой же страстью, его руки скользнули по ее спине, прижимая ее еще ближе, чувствуя, как ее тело отзывается на каждое его прикосновение.
    – Ты говоришь о разрушении, Элиза, – прошептал он, когда они на мгновение отстранились друг от друга, их дыхание смешивалось. – О предании огню прошлого. Но что же тогда остается?
    – Остается новое начало, Ларей, – ответила она, ее глаза горели в полумраке. – Остается возможность построить что-то новое на пепле старого. Как феникс, возрождающийся из пепла. Как новая вера, рождающаяся из хаоса. Это закон природы, закон истории. И это закон страсти.
      Она снова прижалась к нему, ее тело стало продолжением его собственного. Ларей чувствовал, как его желание нарастает, как оно становится неуправляемым. Он знал, что Элиза ведет его куда-то, куда-то, где нет возврата, но он был готов следовать за ней, куда бы она ни повела.
    – И ты думаешь, что его лекции, рассказы о подземельях и душах, – это способ начать такое возрождение? – спросил он, его голос был хриплым от желания.
    – Это способ пробудить людей, Ларей, – прошептала она, ее губы коснулись его уха. – Способ заставить их задуматься о том, что скрыто, о том, что подавлено. Способ заставить их почувствовать ту силу, которая дремлет внутри каждого из нас. Силу, которая может изменить мир.
      Она отстранилась, ее взгляд скользнул по его телу, оценивая, предвкушая.
     – И ты, Ларей, ты тоже чувствуешь эту силу, не так ли? Ты чувствуешь, как она пульсирует в тебе, как она жаждет выйти наружу.
      Ларей не мог ответить. Он мог только чувствовать. Чувствовать ее прикосновения, ее дыхание, ее слова, которые проникали в него, как огонь. Он чувствовал, как его собственное сознание растворяется, как он становится частью ее игры, ее ритуала.
     – Иногда, чтобы обрести новую жизнь, нужно сначала умереть, – прошептала она, ее пальцы скользнули по его груди, затем ниже, к его животу. – Умереть для старых догм, для старых страхов, для старых ограничений. И тогда, когда ты будешь готов, ты сможешь возродиться. Сильнее, чем когда-либо.
      Она подняла на него взгляд, в ее глазах отражался огонь, который она сама же и разожгла.
    – Ты готов, Ларей? – спросила она, ее голос был тихим, но в нем звучала непреклонная сила. – Готов умереть, чтобы возродиться?
      Ларей  не знал, что ждет его впереди, но  он больше не мог сопротивляться. Он был готов. Готов к любому возрождению, которое она ему предложит.
    – И что же тут сенсационного? Недавно ночью мы нечто подобное наблюдали в общественной бане, собственными глазами, – Ларей приподнял ее колени и усадил на себя, наслаждаясь видом обнаженной груди, распущенных волос и… он жаждал взглянуть ниже, но Элиза прикрыла его глаза своей ладонью.
     – И что же произошло потом? – с неприкрытым любопытством спросила она.
     – Потом мы были вынуждены совершить стремительное бегство от бандитов. Да, в морг, чтобы лицезреть бездыханные тела, обескровленные до последней капли.
    – Ларей…? – прошептала Элиза. – Ты – безумец.
    – Но ведь ты жаждала узнать, что последует дальше? Все проходят своим тернистым путем, в беспросветной тьме. Надеялись обрести покой, согреться в лучах света, очистить душу и тело. Но вышло, как всегда, непредсказуемо. Хорошо хоть не трагично.
    – Ты бредил: «Восстаньте, облачитесь в новые одежды и идите!» – Элиза замолчала, в изумлении глядя на Ларея. – Что с тобой?
       Ларей смотрел на нее с нескрываемым восторгом. Опомнившись, он зарделся и торопливо стряхнул пепел с себя.
      – Действительно, занятно. И что же ты там отыскал?
      – Ему не хватило времени. Ты же знаешь… «Лебединое озеро» было бесконечным! Народ не успевал привыкнуть к новым генеральным секретарям.
      – Блажен, кто был свидетелем этого… Гроб чуть не рухнул. Вот до какой степени были пьяны! – Ларей разразился хохотом, вспоминая потрясенные лица задержанных, которые давились смехом, видя, как в кабинетах меняют портреты вождей!
     – Мы втайне верили. Хотя, ходит немало слухов о расформировании «Дома Престарелых».
     – Но как ты решилась на такую авантюру в наши дни?
      – А вот подфартило.
      Элиза не спеша одевалась, и Ларей смотрел на нее с немым вопросом. Она всем своим видом давала понять, что разговор исчерпан и каждый из них вынес что-то новое для себя. А что касается любовной утехи? Нет! Секс – это отнюдь не тарелка борща на голодный желудок. Тем более что Элиза и в самом деле была голодна. И вся эта бурная страсть лишь разбередила в ней аппетит.
       Элиза расправила кофту, бережно заправив её в юбку. Шелковая ткань приятно скользнула по коже, но это не принесло ей никакого утешения. В голове роились мысли, одна тревожнее другой.
    – Перестройка, говоришь? – пробормотала она, обращаясь скорее к себе, чем к Ларею. – Да здесь перестраивать нечего, все давно возведено. Только смахнуть пыль, да озарить тьму потаенных ходов.
      Она повернулась к Ларею, который, казалось, все еще пребывал в трансе от ее откровений. Его обычно проницательные глаза были затуманены, а губы слегка приоткрыты, словно он пытался уловить каждое слово, каждый оттенок ее голоса.
     – Знаешь, Ларей, боюсь, Новак раскопал нечто более зловещее, чем подземелья Кремля. Он нащупал тот нерв, который держит всю эту прогнившую систему. И если этот нерв дернуть, то мало не покажется никому.
       Элиза взяла со стола наполовину опустошенный бокал коньяка и сделала жадный глоток. Обжигающая жидкость разлилась по горлу, но не смогла заглушить нарастающую тревогу. Ее не покидало чувство, что она забрела слишком далеко, что перешла невидимую черту, за которой начиналась территория, куда не стоило соваться. Но остановить поток, который вырвался из нее, она была уже не в силах. Слова сами собой слетали с губ, облекаясь в форму, которая пугала ее саму.
    – В его лекциях слышен не только бред умалишенного, но и четко выстроенная система. Он говорит о власти, о тайной власти над людьми!
     Голос Элизы дрогнул на последнем слове, выдавая ее внутреннее смятение. Она видела, как Ларей медленно кивнул, словно только сейчас осознал всю глубину ее слов. В его глазах мелькнуло понимание, смешанное с ужасом.
     Элиза встала. Ей нужно было уйти, проветрить голову, собраться с мыслями. Она чувствовала, что воздух в кабинете стал слишком плотным, пропитанным невысказанными страхами и предчувствиями.
     Она вышла. Шофер, как всегда, уже ждал ее, стоял у дверцы служебной машины, готовый исполнить любое ее желание. Элиза скользнула на заднее сиденье, откинувшись на мягкую кожу.     Машина тронулась, плавно выезжая со двора. За окном мелькали огни сверкающего города, но Элиза их не видела. В ее голове продолжали звучать слова Ларея, вопросы о тайной власти, о нерве, который держит систему. И она знала, что этот нерв уже нащупан. И что рано или поздно его дернут.
    Новак, этот «Князь Тьмы», не докучал ей своими приставаниями и ухаживаниями. Элиза была из тех женщин, кто,  как жена не устраивали никого: властная, себялюбивая. А для любовных утех есть много девушек, кто использует рот не для того, чтобы быть властью. Для Элизы, Новак был человеком, с которым она могла попасть в эшелон, ведущий к власти. А уже будучи на верху, она сама разберется, с кем ложиться в постель. Сейчас Элизу интересовало только дело. Все понимали, кто и почему нужен друг другу. Поэтому на вопрос шофера «Куда?» она лишь кивнула – « В Орден».

   Глава 21. Элиза .Орден тамплиеров и Князь Тьмы.

     Шофер, привыкший к ее лаконичности, без лишних вопросов вырулил на проспект. Элиза закрыла глаза, пытаясь отстраниться от навязчивых мыслей. Но образ Новака, его пронзительный взгляд, его слова о "тайной власти" не давали покоя. Она вспомнила их последнюю встречу, когда он, с какой-то зловещей усмешкой, обронил фразу: "Власть – это не то, что лежит на поверхности, Элиза. Это то, что скрыто в глубинах, в самых потаенных уголках человеческой души."
Тогда она отмахнулась от его слов, посчитав их очередной эпатажной выходкой. Но теперь, после разговора с Лареем, все встало на свои места. Новак не просто бредил. Он видел то, что было скрыто от глаз большинства. Он видел механизм, который приводил в движение всю эту махину, называемую государством. И он, кажется, нашел способ этот механизм сломать.
      «В Орден, – повторила она про себя, и в ее голосе прозвучала горькая ирония.– Какой орден? Про  что? За то, что она, Элиза, оказалась втянута в эту иллюзию выбора, где на кону стояло нечто большее, чем просто карьера или власть? На кону стояла сама система, ее устои, ее будущее.
     Машина остановилась у массивных ворот. Элиза открыла глаза. Перед ней возвышался старинный  особняк, окутанный мраком и тайной. Здесь, в этих стенах, хранились не только ордена и награды, но и, возможно, ответы на многие вопросы.
      Она вышла из машины, чувствуя, как холодный ночной воздух проникает под одежду. Внутри здания было тихо и таинственно. Высокие потолки, тяжелые портьеры, приглушенный свет – все это создавало атмосферу величия и некоторой отстраненности. Элиза прошла по длинному коридору, ее шаги исчезали , растворяясь , в ковровых дорожках.
     В конце коридора ее ждал человек в строгом костюме. Он поклонился, его лицо было непроницаемым. «Вас ждут, Элиза Сергеевна», – произнес он, указывая на открытую  дверь.
Элиза вошла в кабинет. За столом сидел пожилой мужчина с проницательными глазами. Он был одним из тех, кто стоял у истоков этой системы, кто строил ее по кирпичику, кто знал все ее тайны и все ее слабые места.
    – Элиза, – произнес он, его голос был низким и спокойным. – Я ждал тебя.  Усаживайся поудобнее , угощайся. Я с нетерпением жду изложение  всего, к чему ты прикасалась, что создала в последние дни. Я постараюсь не пропустить ни одной детали.
     Элиза села напротив него, в мягкий уголок,  внутри которого расположился небольшой стол , для   приватных бесед и угощений, чувствуя, как напряжение медленно отступает. Она знала, что теперь она может, наконец,  выложить все, что она узнала, все свои догадки и опасения. Не думая о словах , о чувствах, о тактичности, даже о том , как она выглядит.  Это место, этот человек, сидящий перед ней, были ее жизнью, которую она получила, ее личные университеты. Этот дом  ее вырастил, здесь , как ни в одном  уголке  ее крохотного мироздания, она осознала, что такое власть. И что такое быть властелином.
     Она начала свой рассказ, и слова потекли из нее, как река, прорывавшая плотину. Она говорила о лекциях Новака, которые он  трактовал с позиции « Князя Тьмы», о его идеях, о его одержимости «тайной властью». Она говорила о Ларее, о его реакции на предложении  сотрудничества, о его сомнениях и недоверии. И она говорила о своей неуверенности, о том чувстве, что она забрела  в дебри , где с трудом  можно  искать выход, что она,  в связи  со Сьюзи перешла невидимую черту. Тренинг  устроенный тайным обществом , для посвящения, оказался кровавым  пиршеством , которое нужно теперь анализировать и разбирать. Пересмотреть все записи, чтобы понять ; «Что же вообще происходило и как это теперь использовать?»
    Тулемов слушал ее внимательно, не перебивая.
      Он кивал, иногда задавая короткие, точные вопросы, которые, казалось, проникали в самую суть ее опасений. Когда Элиза закончила, в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов на стене.
     – Ты права, Элиза, – наконец произнес Тулемов, его взгляд стал еще более острым. – Новак действительно нащупал нечто важное. Он не просто сумасшедший, как многие думают. Он, отражение  наших собственные страхов  и пороков. Он говорит о таинствах , которые открывают путь к власти, потому  сам стремится к  обладанию ими, если они конечно существуют. Но эти поиски... они опасны.
       Он встал и подошел к  камину, глядя на огонь.
    – Эта система, которую т многие сейчас  называют  прогнившей, держится на балансе. Хрупком балансе. И Новак, со своими идеями, может повлиять на  то , чья сторона перевесит. Ради блага? А ,  может хаоса, который , возможно, и есть благо?
    – Но что мы можем сделать? – спросила Элиза, чувствуя, как ее собственный интерес утекает, в  рассуждениях Тулемова.
    – Мы должны понять  чем он располагает, – ответил Тулемов, поворачиваясь к ней. – Мы должны действовать не силой, Элиза. Сила порождает только большее насилие. Мы должны действовать  лишь умом и знаниями. И ты, Элиза, будешь в этом ключевой фигурой.
     Он подошел к своему столу и взял со стопки бумаг один документ.
     – Вот. Это информация о  ближайших планах  Емшина. Ты должна использовать эту информацию максимально. Узнать, кто его поддерживает, кто ему помогает. И, самое главное, понять, чего он хочет добиться на самом деле. Хотелось бы знать мнение и «Запада».
     Элиза взяла документ. Его содержание было пугающим, но в то же время давало ей цель. Она больше не была просто служебным агентом, посвященной в  государственные дела. Она стала частью государства, где ставка была  одна – Власть! Где, ей хотелось  получить свое значимое место.
    – Я понимаю , что от меня требуется, – сказала она, ее голос звучал твердо, словно она клялась в верности – присяге.
   Тулемов  улыбнулся, но в его глазах не было  радости.
     – Я надеюсь на тебя, Элиза. И помни, что в выполнении задачи, нет места слабости. Только холодный расчет и непоколебимая  воля. А теперь иди. Отдыхай.
      Элиза вышла из кабинета, чувствуя, как на ее плечи ложится новая ответственность. Ночной город за окном оказался теперь не просто фоном, а полем  для размышления, где разворачивалась невидимая борьба за власть.
      … Однажды Емшин, один из лидеров Партии с семьей отправился на взморье.  Он всегда таскал портфель, говоря , что там  дела , государственной важности , представляющие самый ценный интерес, содержащий немедленные решения , которые выделялись Партией. Правки, выполнения, он фиксировал с завидной педантичностью , даже находясь на отдыхе. Прибыв на взморье, он неожиданно  пропал  из поля зрения как охраны, так и других официальных лиц. Он ни при каких обстоятельстве, не должен был пересекать границу, в условиях совершенной секретности информации , которой он обладал. Слишком много знал. 
       Даже выезжая из города,  любой партийный деятель не мог  брать с собой  секретные материалы государственной важности. Но наступило время, когда Емшин, почувствовал, что настал его шанс, сделать то, чего никто до него не мог и не смел сделать. Разум и воля попеременно владели его сознанием; патриотизм и строжайшая партийная  дисциплина продолжали в нем  бороться и, в конце концов, должны были его вразумить. Но…
      Демократия и  философия свободы, старались вернуть людей к человеческому осознанию своего  существования, посредством гласности – открытости и собственного волеизъявления.  Естественное неравенство и, монополия партии  на любую  индустрию, подменили добродетель на раболепие, предприимчивых воротил теневой  экономики. Ни одно из этих двух действий не было честным и достаточным, ни одно не привело людей к совершенству и собственному пониманию момента.
    Емшин  решил основательно изменить концепцию государственного строя, ибо две великие силы человеческой души не более противоположны друг другу чем пол мужчины — полу женщины; без сомнения, они несходны, но их на вид противоположные расположения зависят от их способности встретиться и соединиться.
   – Возвратился? – спросил «Князь Тьмы»
   – Кто? – не поняла Элиза.
   – Емшин.
   – Куда бы он делся… – усмехнулась она. – Воспользовался удобным случаем. Выступил в зарубежных университетах, парламентах и даже в конгрессе. Еще и свою преемственность на власть, озвучил и получил одобрение и поддержку «западных сил».
     – Однако вернемся к кулуарам во власти… — перебил ее снова «Князь Тьмы». Итак, дело идет только об универсальном решении всех проблем?
    — Без сомнения, так как надо объяснить понятие  философский камень, как беспрерывное движение, секрет великого делания и всеобъемлющую науку для обладания полнотой власти.  Нужно быть готовым, что вас обвинят в безумии, подобно  всем великим, или в шарлатанстве. Хотя костер инквизиции давно потух, , но остается глухая опала – запрет на публикации, выступления  и клевета.
      Я не бравирую  слухами, но я их изучаю. Сама я не могу публиковать эти материалы по Емшину, потому как не обладаю никаким статусом .А вот вас могут услышать – главное  не то , что знают все, а как и кем информация о высшем  партийном чиновнике будет сказана;  при этом нужно оставаться всегда  спокойными  и  ждать реакцию.
       Не стоит уповать на время, его теперь у вас достаточно ; впереди если не вся жизнь во власти , так в политике, а это не маловажно , ваша жизнь может быть обеспечена. Тулемов  заинтересован в том , чтобы вы всегда были  в обсуждении , даже в самых бредовых идеях и проектах. Вам лишь остается , анализировать и ждать  то , что обязательно произойдет ! 
      Сейчас многие из «Дома Престарелых», рассказывают о тайниках, собранных ими за годы нахождения во власти. Уверена скоро  в ходу будут мемуары , наполненными интригующими делами и фактами.  « Большой Дом», много раз проводил подобные  тайные взбросы. Факт : «Лебединое озеро»  стало итоговым пророчеством , в смене власти.
    – Каков прогноз  у  Тулемова?
     – Он выбрал выжидательную позицию.– Элиза , помолчала и добавила. –  Под Кремлем, и Слободой выявлены обширные каменные лабиринты, в которых может находиться тайник  Партии, с Золотым запасом , на случай– на всякий.
      Элиза , тайком взглянула на Новака. Почему то ей расхотелось  называть его князем , находясь с ним наедине.  С информацией, которую она озвучивает , ей самой в пору  получить Графский титул. Она смотрела всякий раз на  Новака и ждала , что он скажет  что то и о ее заслугах и дальнейшей роли, в его  походе за власть .
   – Тогда почему он до сих пор не найден? – Новак взглянул на нее , без всякого интереса, к ее статусу. Он использовал Элизу  и пока даже не задумывался; «А кто она для него?»
   – Не знаю. Со мной такие разговоры никто не ведет .Да и вряд ли когда представится такая возможность. Уровень не тот. Майор из следственного Управления , интересуется «Золотом Партии» ? Это бред !
   –  Что , даже обожающий тебя Тулемов , не станет обсуждать тайник ? – спросил Новак
   – Думаю , что даже вы, никому не расскажите ни о своих тайниках, ни об архивах. Ведь наверняка у вас , человека который  столько лет служит власти , есть чем удивить ...– она не стала договаривать «шантажировать». –  Многие во власти как вели , так и продолжают вести дневники, а кто то пишет с непонятными сокращениями и знаками, на полях.
    – По-видимому, на то у всех есть серьезные причины. Во время подобной смуты , что мы переживаем сейчас, что то всплывает , а что и уничтожается теми , кто добрался до компромата на себя .
     –  Вы не поверите! – Элиза оживилась. – Я нашла  выписку, о том , что профессору Боброву , когда-то  выделили участок  под строительство дома. И где бы вы думали? На Шелепихе! Может быть, на том самом месте, где теперь стоит его дом. Слишком много совпадений, а значит, нужно искать  подтекст во всем, даже в том, что сегодня я разговаривала  со своими источниками и мы говорили, в том числе  о нем. И потом, эта история с убийствами и тайном знаке, на зеркале  в котором не отражалась убитая… Все складывается,  постепенно, как мозаика из маленьких частей. И все  может вполне предопределено.
    – Опять вы за свое, – Новак сердито посмотрел на нее. – Жертва, есть определяющее сознание. Какова жертва на капище, перед алтарем, такое и  станет определение.
    Несколько мгновений Элиза молчала, потом тихо проговорила.
    – Когда известный философ, принял за основу нового откровения человеческой мудрости рассуждение: «я думаю, следовательно, я существую», – он сам, того не зная, следуя христианскому откровению, несколько изменил древнее понятие о Всевышнем. У Моисея Бытие говорит: «Я есмь тот, кто есмь». У Декарта человек говорит: «я – тот, кто думает», и, так как думать значит внутренне говорить, то человек Декарта, подобно Богу святого евангелиста, Иоанна может сказать: «Я – тот, в котором и посредством которого проявляется слово». Принцип…–  Элиза  замолчала.
    – Что такое принцип? Это – смысл существования, слова  Вербальный. Сущность слова в принципе – это то, существует; разум — это принцип, который говорит.
  – Что это значит? – Элизе, было важно понимать буквально,  каждое слово.
  – В переводе с арабского – судьба.
  – Совсем близко от Шелепихи ?
  – Видите! Ничего случайного. – Элиза встала, взяла книгу.
  – Как  в городе оценили «шоу» Сьюзи? – спросил вдруг Новак, меняя тему разговора. Элиза явно не годилась ему в собеседники , действительно – не ее уровень.
  – Все своим   чередом .Публикации  в СМИ, решают любые обсуждения. Перефразирую вас – это не оценка происходящего , а всего лишь расходы.
     – Ходят слухи, что  к архивным  документам «желающие» получат доступ. – Она встала и направилась к выходу.
    – А подробнее?  – Новак хотел услышать ответ .
    Элиза, решительно направляясь отдыхать, не желала слушать никаких возражений, она  шла, и ничто не могло остановить ее. Слова, уговоры, даже угрозы – все это было бессмысленно. Она не собиралась ничего обсуждать. Ее путь лежал в апартаменты, которые ей назначил сам «Князь Тьмы». Место, где, ей обещали, она найдет покой и забвение.
      Двери распахнулись, пропуская ее в просторный холл. Апартаменты были оборудованы всем, что только можно пожелать для комфортного пребывания. Элегантный кабинет с массивным столом и книжными полками, где, казалось, хранились тайны веков. Зал для небольших заседаний, с мягкими креслами и приглушенным освещением, готовый принять гостей, если таковые когда-либо появятся. Уютная спальня, обещающая сладкие сны, и, конечно же, огромная ванная комната, где, как она надеялась, можно будет смыть с себя всю грязь этого мира.
      Но самым удивительным было наличие лифта, ведущего прямо из кухни. Не для того, чтобы спускаться в подвалы или подниматься на крышу, а для доставки пищи. Любой каприз, любая прихоть – стоило лишь позвонить, и служба внутреннего обслуживания, словно невидимые духи, мгновенно выполняла любое желание .
      Элиза, наконец, позволила себе расслабиться. Она сбросила с себя все, что сковывало ее тело и душу. Платье, туфли, даже кружевное белье – все полетело в мусорный отсек. Она любила расставаться с ношеными вещами, словно сбрасывая с себя груз прожитого дня. Каждый новый день для нее был чистым листом, и она старалась надевать на себя новый наряд, новую оболочку, чтобы начать все сначала.
      В гардеробной, словно в сокровищнице, находилось несколько комплектов одежды и обуви. Не для того, чтобы кто-то завидовал, а для того, чтобы ее узнавали. Это был ее ритуал, ее способ заявить о себе миру, чтобы о ней не прекращались суждения и ожидания. Каждый наряд был частью ее личности, созданной для того, чтобы никто не мог проникнуть в ее истинную сущность.
     Элиза закрыла дверь ванной комнаты, оставляя позади шумный мир и его невысказанные вопросы. Впереди была только вода, пар и тишина. Вода омывала ее нежные руки, грудь, щекотала соски и живот. Она нанесла на себя гель для душа, который цветными мыльными пузырьками покрыл все тело. Она наслаждалась его гладкому скольжению. Руки проникали в каждое потаенное место ее охваченного страстью тела.
     Влажный воздух обволакивал ее, словно мягкое одеяло, принося с собой аромат цитрусовых и чего-то неуловимо цветочного. Пузырьки лопались на коже, оставляя легкое покалывание, которое приятно разливалось по телу. Элиза провела рукой по животу, ощущая гладкость кожи под слоем пены. Вспомнился Ларей, его взгляд, его слова, которые так и остались недосказанными. Легкая улыбка тронула ее губы. Почему она не отдалась ему? Этот вопрос, который раньше вызывал смятение, теперь казался забавным, почти нелепым. Она рассмеялась, и смех этот, тихий и искренний, растворился в шуме воды.
      Струи душа меняли свою интенсивность, то ласково обнимая, то напористо массируя. Этот контраст был не просто физическим ощущением, он пробуждал что-то внутри, очищал не только тело, но и душу. Элиза чувствовала, как с каждой каплей воды уходит усталость, как растворяются мелкие обиды и тревоги, которые так плотно облепили ее за день. Она закрыла глаза, позволяя себе полностью погрузиться в этот момент. Мысли, словно легкие облака, плыли по небу ее сознания, не задерживаясь ни на чем конкретном, просто существовали, давая ей возможность дышать полной грудью.
     Она ощущала, как вода смывает не только грязь, но и груз прошлого, освобождая место для чего-то нового, чистого и светлого. Это было не просто принятие ванны, это был ритуал очищения, момент полного единения с собой. Когда она, наконец, открыла глаза, мир за дверью ванной комнаты казался уже не таким шумным и требовательным. Она чувствовала себя обновленной, готовой встретить новый день с легкостью и спокойствием.
     Когда она вышла из ванной, обернувшись в мягкое пушистое полотенце, мир вокруг казался ярче и четче. В воздухе витал легкий аромат свежести, смешанный с едва уловимым запахом дорогих эфирных масел, которые она только что использовала. Элиза подошла к огромному панорамному окну, за которым, где то там внизу , простирался ночной город, мерцающий миллионами огней. Это был ее  мир, ее  продолжение сказки , которую ей устроил  старик Тулемов, и она принимала мир  как то , что и должно было случиться.
     Она выбрала из гардеробной легкий шелковый халат цвета слоновой кости, который идеально подчеркивал ее фигуру, и надела его. Затем, подойдя к небольшому столику, заставленному различными косметическими средствами, Элиза начала свой ночной ритуал ухода за собой. Каждое движение было отточено и привычно, словно художник, занялся созданием фона картины. Она нанесла на кожу увлажняющий крем, затем легкий тоник, а после – сыворотку, которая, как ей казалось, придавала ее коже особое сияние.
     Закончив с уходом, Элиза почувствовала легкий голод. Она подошла к телефону  и набрала  кухню. Через несколько секунд  Элиза попросила принести легкий ужин: свежие фрукты, кефир  и травяной чай. Она не любила тяжелую пищу перед сном, предпочитая что-то легкое и полезное.
     Пока ждала ужин, Элиза решила немного почитать. Она подошла к книжному шкафу, который занимал целую стену в кабинете, и провела рукой по корешкам книг. Здесь были собраны произведения самых разных жанров: от классической литературы до современных философских трактатов. Ее взгляд остановился на старой книге, такую же она получила от Сьюзи , но так и забыла – оставила в машине . Устроившись в мягком кресле у окна, Элиза открыла книгу и погрузилась в мир  чарующего таинства .
     Через некоторое время раздался тихий звонок, оповещающий о прибытии лифта с едой. Элиза подошла к нему, забрала поднос с ужином и вернулась в кресло. Мысли о  Тулемове, Новаке, и их планах иногда проскальзывали в ее сознании, но она старалась не зацикливаться на них. Сейчас было время для себя, для отдыха, для восстановления сил. Завтра будет новый день, и он принесет новые вызовы, новые возможности. А пока – только покой и умиротворение.
     Постель приняла ее обнаженное тело. Она расслабилась, и вдруг ее мысли прошлись по губам Ларея. Она почувствовала его потухшее в обмороке тело, этот мертвый адреналин возбуждал ее. Она рвала на нем рубашку. Она хотела, чтобы он открыл глаза. Ее движения... О, как она рыдала, когда чувствовала, что Ларей уходит, как коченеет его тело. Она била его в грудь, вдыхала в него воздух, толкала, имитируя искусственное дыхание.
      Элиза ощутила вдруг блаженство. Ее настигли чувства, что она смогла оживить человека. Его непонимающий взгляд, ее почти обнаженное тело. Они сплелись в нежности... Элиза заснула, все еще наблюдая перед собой картину воскрешения из небытия.
      Ее сон был наполнен отголосками того момента, когда жизнь Ларея висела на волоске, а ее собственная душа металась между отчаянием и дикой, первобытной силой. Она видела себя, одержимую, движимую инстинктом, который превосходил всякое рациональное объяснение. Это было не просто желание спасти, это было желание обладать, удержать, вернуть к жизни, чтобы вновь почувствовать эту власть, эту связь, которая родилась в момент его почти полного ухода.
       Пробуждение принесло с собой не только рассвет, пробивающийся сквозь плотные шторы апартаментов, но и странное, тягучее ощущение реальности, смешанное с призраками ее ночных видений. Она лежала, ощущая тепло простыней, но в воздухе все еще витал фантомный запах его кожи, его дыхания, того адреналина, который она так отчаянно пыталась вернуть.
         Элиза села на кровати, проводя рукой по гладкой ткани. Воспоминание о его глазах, когда он наконец открыл их, было таким ярким, что казалось, она видит его прямо сейчас. Этот взгляд, полный недоумения и чего-то еще, чего она не могла до конца расшифровать, запечатлелся в ее памяти. И ее собственное тело, обнаженное и уязвимое, но в то же время наполненное силой, которая позволила ей совершить невозможное.
      Она не просто пережила ночь, она переродилась в ней. И теперь, когда она была здесь, в этих роскошных апартаментах, предоставленных   «Князем Тьмы», она чувствовала, что ее собственная сила, ее собственная власть, только начинает проявляться.
        Прошлый день оставил ей воспоминания, мысли о Ларее  проснулись в ее голове. Что это было? Страсть? Минутное помутнение рассудка? Пьяные грезы? Элиза гнала эти мысли как ненужные, как то, что уже произошло и больше не повторится.
     Она подумала о том, что хорошо бы напомнить о себе, о том, кто она. Идеально сшитый мундир, подчеркивающий ее формы. Майорские погоны Следственного Управления. Пожалуй, безупречно!
      Элиза подошла к гардеробной. Ее взгляд скользнул по рядам одежды, но остановился на том, что ей было нужно. Темно-синий мундир, сшитый по индивидуальному заказу, сидел на ней как вторая кожа, подчеркивая стройность фигуры и властность. Майорские погоны, сверкающие на солнце, были символом ее положения, ее силы. Она надела его, ощущая, как привычная уверенность наполняет ее. Это была  просто форма, которая помогала ей оставаться собой в любой ситуации.
    Она посмотрела на свое отражение в зеркале. В глазах уже не было той растерянности, что была вчера. Теперь там горел холодный огонь решимости. Ларей был лишь эпизодом, моментом слабости, который она уже преодолела. Сейчас ее ждали дела, задачи, которые требовали ее полного внимания.
      Элиза вышла из апартаментов, направляясь в город , в свой следственный комитет . Она знала, свои обязанности. И она была готова. Готова напомнить о себе, о том, кто она такая. Майор Следственного Управления, женщина, которая не боится ни тьмы, ни реальности. Женщина, которая всегда добивается своего.