Все дети эгоисты

Банка кабачковой икры разбилась со звоном – оглушительным и окончательным. Всего одно мгновение – Гавнюшка рванул поводок за кошкой, скуля от возбуждения, и пакет выскользнул у Аграфены из руки.

Стекло разлетелось по парковке, а жирные брызги икры осели на новой куртке.

– Вот чёрт… – сказала Аграфена и тут же порезала большой палец, пытаясь собрать осколки.

Кровь выступила быстро – тёплая, липкая. Палец пульсировал. Она сжала его в кулак, но кровь всё равно просочилась между пальцами.

Груня стояла, перегруженная вещами, как мул: в одной руке – огромный мешок с бельём для стирки и сумка, в другой – поводок с пёсиком Гавнюшкой и пакет с пустыми контейнерами от супа и эта чёртова банка икры из русского магазина.

Икру она купила по дороге – порадовать папу.
Он попробовал, поморщился и тут же отправил её обратно:
– Невкусно. Совсем не как у бабушки.

Пакет шуршал под ногами, от земли тянуло холодом, пахло кабачковой икрой – сладковато и противно.

Стереть икру было нечем. Остановить кровь – тоже.
Пёс явно собирался учинить непотребство на идеально подстриженном чужом газоне.

«Ага. Эгоистка. Как же», – подумала она.

Она стояла у машины – окровавленная, перепачканная, с ноющей болью в пальце, с испорченной курткой и скулящей собакой у ног.
И вдруг почувствовала, как из самой глубины что-то поднимается – медленно, но неотвратимо.

А потом – слёзы.
Потоком и без всякого разрешения. Не остановить.

Она только что вышла от папы.

Папа сегодня был не в духе – в том особом состоянии, которое не объясняется самочувствием. Да он и не признавался никогда, что ему плохо.
«Нас с детства учили: жаловаться некрасиво», — любил повторять он.

Девяностолетний, почти слепой, с больным сердцем, бывший нейрохирург и доктор наук, он изо всех сил держался за самостоятельность. Жил отдельно. Всё в доме лежало по местам. Даже компьютером как-то умудрялся пользоваться – а вот набрать международный номер уже не мог.

Поэтому они вместе позвонили его младшей сестре, тёте Розе, в Америку.
– Как вы себя чувствуете? – всё спрашивала Аграфена.
– Ой, да ладно, – сразу уходила та от ответа. – Лучше расскажи, как дети.

Тётя тоже придерживалась принципа «не жалуйся».

– Спина у неё болит, – вздохнул папа, когда разговор закончился. – Ни ходить, ни спать толком не может. А ведь есть методы лечения! Нет чтобы со мной посоветоваться. Я же специалист.

– Папуль, они занимаются её лечением, – привычно защищала Аграфена кузенов и почувствовала, как челюсти сжимаются сами собой. – Помощь приходит.

Ну чем он мог бы помочь на таком расстоянии?
Ни снимки посмотреть, ни лекарства выписать. Да и системы здравоохранения были совершенно разные.
Она не сказала этого вслух.

– Просто они чёрствые и эгоисты, – отрезал папа.

Они вышли гулять.
Папа вцепился в роллатор, и Аграфена автоматически придержала его за локоть. Он привычно оттолкнул её руку – и тут же снова ухватился, наехав на ветку.

– И твои дети такие же, – добавил он. – Могли бы почаще приезжать.

У Аграфены перехватило горло – знакомо, до боли.
– Но они живут на другом конце света…

Продолжать она не стала. Бесполезно.

Решила сменить тему.

Папа любил фантастику. Аудиокниги он слушал часами – они заменяли ему разговоры, спасали от тишины и одиночества. Потом мог долго рассуждать о сюжетах, писателях, внеземных цивилизациях, будущих открытиях.

– Ты слушал последнего Лукьяненко? – осторожно спросила она.

Папа остановился, вцепившись в роллатор.

– Я всё думаю о своей последней книге, – сказал он. – Виктор, мой ассистент, всё испортил. А я, дурак, дал ему карт-бланш. Её бы переписать. Перевести. Опубликовать…

– Отличная книга получилась, – быстро сказала Аграфена. – Прекрасное руководство по гидроцефалии.

Она знала, куда ведёт этот разговор.

– Ты не понимаешь, – горячился папа. – Мне по ночам такие идеи приходят… Открытия! А сил уже нет. Лучше бы у меня была деменция — я бы ни о чём не думал и был доволен.

– Только не деменция, – быстро сказала она, пытаясь перевести в русло шутки. – Мне тогда будет очень тяжело за тобой ухаживать. И с кем я буду тайны Вселенной обсуждать?

Он посмотрел на неё внимательно.

– Вот видишь. И ты туда же. Все дети – эгоисты. И ты тоже.

На этом они и расстались.

– Вы в порядке? – спросила проходящая мимо немецкая старушка в норковой шубе, выгуливавшая пуделя.

Аграфена вытерла лицо рукой – той, где была кровь.
– Да-да, всё хорошо, – сказала она по-немецки, стараясь улыбнуться.

Старушка кивнула, но не ушла. Стояла в сторонке и следила внимательно и подозрительно.
С них станется и скорую, и полицию вызвать.

– Спасибо. Правда, всё нормально.

Старушка наконец отошла.

Аграфена подхватила Гавнюшку и села в машину.

В зеркале заднего вида она вдруг увидела своё лицо – усталое, напряжённое, неуловимо похожее на папино.

И поняла, что расстроилась не из-за разбитой банки и не из-за резких слов.
Просто папа больше не был опорой – и сам это знал.
У него всё ещё были мысли, идеи, открытия, но сил на них уже не оставалось.

А она вдруг оказалась не дочерью, а взрослым человеком, на которого скоро будет некому опереться.

И однажды в этом зеркале она увидит не сходство, а себя – с теми же страхами, упрямством и словами, которые кто-то другой примет за эгоизм.

И стало страшно.