Трактир

1.
Представим себе историю трактира на краю села, где сошлись два мира.

Вечер дышал негою. Небо рассыпало по бархату звёзды, точно щедрая хозяйка рассыпала мак по пирогу. В трактире, что стоял у самого края села, было шумно. Но шум этот был особенный.

В углу, за самым дальним столом, сидела не просто девушка, а существо неземное. Она была в белом платьице, которое смотрелось среди пропотевших свит и жупанов так же уместно, как лилия в корыте с капустой. Глаза её, полные небесной лазури и горьких слёз, были устремлены в потолок.

— Ах, боже мой! — восклицала она, прижимая к груди крошечный батистовый платочек. — Какое жестокое испытание! Какое падение в бездну вульгарности!

Мама и не подозревает, что её обожаемая «куколка» сидит в месте, где пахнет чесноком и потом!

В это время мимо неё проплывал сам хозяин трактира. Был он так широк в плечах, что в двери проходил только боком. Его штаны могли бы вместить в себя средний урожай овса.

— Чего ревёшь, козявка? — басом поинтересовался он, вытирая руки о фартук.— Выпей-ка лучше чарочку.
От неё сразу в душе заиграют скрипки, а в голове — пчёлы.—

Девушка вздрогнула и закрыла лицо руками.
— О, не прикасайтесь к моей раненой душе своими прозаическими предложениями! Я жду рыцаря! Того, кто поймёт трепет моего сердца, кто поклялся мне в вечной дружбе у пруда!

— Рыцаря? — трактирщик почесал затылок. — Это не того ли длинного в дырявой свитке, что давеча пытался украсть у меня гуся? Так он в кустах спит, комаров кормит.—

Вдруг дверь распахнулась,и ворвался вихрь. Это был местный дьячок, человек суетливый и до ужаса суеверный, но в этот вечер он превзошёл сам себя.

— Ведьма! — закричал он, указывая пальцем на девушку. — Глядите, люди добрые! Сидит, белая, как сметана, глазами хлопает, а в руках платочек — небось, заговорённый!
Посетители, до этого мирно поглощавшие галушки, оживились. Старик, чей нос напоминал спелую сливу, прищурился:
— А что, дамочка, не умеешь ли ты оборачиваться в кошку? Нам бы в амбаре мышей погонять...
Девушка вскочила, её щеки пылали огнём благородного негодования.
— Как вы смеете! Я — лучшая ученица в лицее! У меня медаль за кротость и знание французских глаголов! О, если бы вы знали, как больно ранит ваша грубость это хрупкое сердце, созданное для фиалок и лунного света!
Она так картинно всплеснула руками, что случайно смахнула со стола тарелку с жирным борщом прямо на сапоги дьячка.

Тишина воцарилась в трактире. Чёрт, который наверняка прятался где-то под лавкой, довольно потёр лапки.
— О, какой пассаж! — прошептала она, падая в обморок (по всем правилам искусства — сначала медленно оседая, потом картинно раскинув руки).

Хозяин вздохнул, поднял «куколку» одной рукой, и усадил на лавку.
— Вот же народ... — проворчал он. — То им дружбу подавай, то французские глаголы. А ведь всё от чего? От пустого желудка!
Когда девушка открыла глаза, перед ней стояла миска горячих, дымящихся галушек, обильно политых сметаной.
— Ешь, — велел он. — А то бледная, как смерть на именинах.
И — о чудо! О, великая сила кухни! Девушка, забыв о манерах, о «тайных клятвах» и о том, что в лицее её называли эфирным созданием, подцепила галушку. Потом вторую.

— Как это... экзотично, — прошептала она, вытирая жирный подбородок батистовым платочком. — В этом есть какая-то дикая, первобытная поэзия. Пожалуй, я останусь. Напишу об этом эссе. Назову его «Слёзы в сметане».

В ту ночь было весело. Пели песни, дьячок сушил сапоги, а девушка рассказывала суровым дядькам про «святую дружбу», и те, утирая слёзы рукавами, соглашались, что дружба — это дело хорошее, особенно если под неё есть ещё четверть горилки.
Так встретились две души: одна — пахнущая ладаном и старой сказкой, другая — французскими духами и невинным восторгом. И, честное слово, мир от этого стал чуточку веселее.


2.
На следующее утро: суровая кузница, где воздух пропитан запахом угля и железа, и наша эфирная девушка, пришедшая туда с целью «облагородить грубую натуру творчеством».

Подкрепившись остатками вчерашних галушек (которые она в своём дневнике назвала «загадочными облаками из теста»), наша героиня решила, что её миссия — нести свет просвещения и нежной чувствительности местному населению.
— Я пойду к кузнецу! — провозгласила она, поправляя помятый, но всё ещё гордый бант. — Говорят, он художник! Он малюет святых! Это родственная душа, заточённая в темницу из чугуна!
Девушка представляла его себе эдаким бледным юношей с томным взором и пальцами пианиста. Каково же было её изумление, когда, подойдя к кузнице, она увидела гиганта, чьи руки были толщиной с хорошую берёзу, а плечи могли бы служить фундаментом для небольшой хаты.

Юноша в этот момент был занят делом: он с такой яростью лупил молотом по раскалённой полосе стали, что искры разлетались во все стороны, точно огненные мухи.
— О, мсье кузнец! — воскликнула она, замирая на пороге и театрально прижимая руки к сердцу. — Умоляю, прекратите этот грохот! Он терзает фибры моего существа!
Юноша остановился, вытер пот со лба ладонью, чёрной как сажа, и уставился на пришельца с другой планеты. В его глазах отразилось искреннее недоумение. Он видел в жизни всякое — и чёрта в мешке, и бабку на метле, но «лицеистку» видел впервые.
— Ты чья ж будешь? — спросил он. — И чего это ты в ночной рубашке средь бела дня по улице бегаешь? Озябнешь ведь, дура.
— Это не рубашка! Это парижский фасон «утренняя роса»! — всхлипнула она. — Я пришла к вам как к художнику! Я слышала, вы изобразили на стене церкви чёрта так правдоподобно, что все старухи плюются, выходя из неё. Это так смело! Прямо в духе современного реализма!

Парень почесал в затылке, оставив на волосах жирный след сажи.
— Реализма, говоришь? Да я просто малевал, чтоб бес знал своё место. А ты, я гляжу, из тех панночек, что только и умеют, что вздыхать да платочки марать. У нас тут, в селе, от вздохов корова не подоится.
Девушка почувствовала, как в ней просыпается «великая педагогическая искра», о которой так часто говорила их классная дама.
— О, вы заблуждаетесь! — вскричала она, вбегая в кузницу (и тут же испачкав подол платья в угольной пыли). — В каждом человеке спит ангел! Позвольте мне прочесть вам стихи о неразделённой любви лебедя к лилии! Это смягчит ваш нрав!
И, не дожидаясь ответа, она начала декламировать, закатывая глаза так сильно, что видны были одни белки:
— «О, лебедь томный, в тишине пруда... Ты плачешь горько, как всегда...»
Юноша слушал, опершись на молот. В его голове проносились странные мысли. Он думал о том, что если эта девчина не перестанет так странно дёргаться, то её придётся окропить святой водой — уж не припадочная ли она?

В это время из-за горна высунулся... нет, не чёрт (хотя он там определённо был и уже задыхался от смеха), а старый облезлый кот, чёрный и коварный. Услышав высокие ноты, кот решил, что это вызов, и с диким мяуканьем прыгнул прямо на наковальню.
Девушка вскрикнула: «Ах, зверь! Монстр!» — и, потеряв равновесие, полетела прямиком в объятия юноши.
Кузнец поймал её одной рукой, словно пушинку.
— Ну вот, допелась, пташка, — усмехнулся он. — Ты бы лучше, панночка, вместо лебедей научилась вышивать рушники. Глядишь, и жених бы нашёлся, не такой «томный», зато с хатой и волами.
— Вы... вы спасли меня! — прошептала она, глядя снизу вверх на его закопчённое лицо. — Вы — мой рыцарь в железных доспехах!

Девушка уходила с высоко поднятой головой, хотя её платье теперь напоминало карту звёздного неба из-за пятен сажи.
«Он влюблён! — записала она позже в своём дневнике, макая перо в чернильницу. — Его суровость — лишь маска, за которой скрывается нежный вулкан! Он назвал меня "пташкой" — это так поэтично!
А юноша в это время крестился и качал головой:
— Ишь, городская... Лебеди у неё плачут. Тут свинья опороситься не может, а она про лилии. Господи, помилуй нас, грешных.


3.
Девушка приближалась к хате матери кузнеца с трепетом. В её воображении она была эдакой мадам — женщиной с трагическим прошлым и глубоким взглядом.
Сама же женщина в это время была занята делом весьма приземлённым: перебирала сушёные грибы. Увидев в окно девушку — в порванном кружевном платье и с выражением лица «ангел в изгнании», — женщина поправила платок и хитро прищурилась.
— Пожалуйте, панночка в мою скромную обитель! Голос её был сладок, как мёд, смешанный с перцем.
— Ах, мадам! — девушка присела в глубоком реверансе, едва не запутавшись в собственных оборках. — Простите мой неожиданный визит! Моя душа ищет прибежища у тонкой и понимающей натуры. Мне сказали, вы обладаете... особенными знаниями.

Девушка окинула взглядом хату. В углах висели пучки трав, на печи грелся кот.
У вас так романтично!

— Позвольте мне показать вам, как ведут беседу в высшем свете. Сначала мы должны обсудить погоду, потом — последние театральные новости, а после — глубину нашего разочарования в людях.
Женщина, подперев щёку рукой, слушала так внимательно, словно та читала заклинание для вызова дождя.

— И что же, панночка, в вашем «свете» все такие... прозрачные? — спросила она. — А если, к примеру, сосед кабана украл, вы тоже про погоду говорите?
— О, мадам! Мы выше этого! Мы живём идеалами! — девушка вскинула подбородок. —

Вот кузнец ... он назвал меня «пташкой». Как вы полагаете, это метафора его невысказанной страсти или признание моей духовной невесомости?

— А не хочешь ли ты, пташка, — вдруг вкрадчиво спросила женщина, — посмотреть, как я пыль в хате разгоняю? У нас это искусство особое, передаётся от бабки к внучке.

Она взяла в руки помело. Девушка завороженно смотрела. Ей казалось, что в руках хозяйки это не просто веник, а магический жезл, символизирующий очищение души.
— Ах, как грациозно! — воскликнула она. — Позвольте мне тоже попробовать! Я хочу почувствовать эту связь с землёй и небом!

Женщина, едва сдерживая смех, вручила ей помело. И вот — картина, достойная кисти сумасшедшего художника: «лицеистка» в грязном кружевном платье, с горящими глазами, начинает бешено метаться по хате с метлой, выкрикивая стихи французских поэтов.
— Я лечу! Я парю над прозой жизни! — кричала она, задевая метлой горшки на полке.

Девушка уходила, шатаясь от избытка впечатлений.
«Сегодня я видела Истину, — писала она тем вечером, засыпая на сеновале. — Мир гораздо сложнее, чем нас учили в лицее...»



4.
Идея «Благотворительного бала» созрела в голове девушки мгновенно. Она решила, что местному обществу не хватает лоска, эстетики и — самое главное — масок, за которыми можно скрыть свою «бренную сущность».

— Это будет не просто бал! — вещала она, стоя на пне посреди села и размахивая веточкой вербы, как дирижёрской палочкой. — Это будет симфония души! Мы все наденем маски! Кузнец станет Аполлоном, а вы, мадам, — Дианой-охотницей!

— Охотницей — это я могу, — усмехнулась мать кузнеца.
Жители села восприняли новость с опаской, но слово «благотворительный» поняли по-своему: раз дают даром — надо брать. Маскарад — это такая новая форма покаяния.

Бал решили давать в трактире. Девушка украсила стены еловыми ветками и остатками своего батистового платья, порезанного на ленточки. Музыканты — два скрипача и сонный цимбалист — получили строгий приказ играть не «Гопак», а нечто «напоминающее стоны умирающего лебедя».

Когда начался бал, зрелище открылось потрясающее.
Под потолком, в клубах махорочного дыма, кружились пары. Кузнец, которого девушка заставила надеть свой лучший жупан и маску из бересты, бережно вёл её под руку.
— Ишь, выдумала! Маскарад! У нас и без маски лицо такое, что у любого казака сердце в пятки уходит! — говорили местные девчата.

Бал закончился тем, что скрипачи всё-таки заиграли «Гопак». Девушка, поняв, что «стоны лебедя» не находят отклика в народной душе, решительно сорвала остатки кружев, подхватила подол и... выдала такое коленце, что сам кузнец одобрительно крякнул.

«Вчера я поняла главную тайну жизни, — записывала она на следующее утро, сидя на завалинке и догрызая огурец. — Благотворительность — это не маски и не танцы».
Она посмотрела на свои руки, перепачканные сажей и мёдом, и впервые за долгое время искренне улыбнулась. Она больше не была «куколкой».



5.
Это письмо стало настоящим культурным потрясением для лицея. Девушка взяла самый дорогой лист бумаги (слегка пахнущий чесноком после вчерашнего ужина в шинке) и гусиное перо.

«Дражайшие подруги! — писала она, выводя буквы с таким наклоном, будто они падали в обморок. — Пишу вам из края, где поэзия разлита в воздухе вместе с запахом свежего навоза и мистических откровений. О, милые, как мелки наши лицейские ссоры из-за лишней ленты! Здесь я познала истинную бездну.

Мой рыцарь... Кузнец! Он укрощает сталь и чертей с одинаковым изяществом. Его руки пахнут не фиалками, а сажей и немного углём. Когда он смотрит на меня, я чувствую себя не хрупкой вазой, а... наковальней, по которой вот-вот ударит молот судьбы!»

Когда письмо достигло лицея, начальница была вынуждена трижды прибегать к помощи понюшки табака и дважды — к молитве.
— Она пишет, что ест «облака из теста»! — рыдала мадам, заламывая руки. — Наша лучшая ученица сошла с ума!
«Здесь сердце бьётся громче, а воздух всегда полон всяких сюрпризов».