Генерал Ордена. Глава 10. Нуте-с, приступим, благо

Глава 10
Нуте-с, приступим, благословясь…
И что это за зверь такой предивный – вдохновение? Николи генерал с ним не знался, а тут ишь, на самом что ни наесть закате лет поручкаться пришлось. И удивительное самое, похоже, они друг дружке понравились.
 Отобедав, и отобедав сытно, - генерал покуда от потери аппетита не страдал и несварением не мучился, жрал, всё что дают и нахваливал, - старик снова принялся за труд, потребовав наполнить уже третью к ряду чернильницу, подумав грешным делом, уж не заказать ли сразу ведро, чтоб, значит, даже на краткий миг не отвлекаться. Да, и гусиных перьев поболее бы надо. Не пучком, а чтоб сразу вязанкой, навроде веника, или метлы. Вот тогда оно и славно бы вышло.
Время ужина подоспело, как-то незаметно. Опять была склока со слугой. И тот, пень замшелый, опять победил. На конюшню его, что ли сослать, или вовсе от дел отстранить; пускай в садочке ромашки разводит, на бабочек любуется. По здравому размышлению, генерал от этой соблазнительной мысли, всё-таки был вынужден отказаться. Привык уже к старому мухомору. А в его возрасте от привычек, даже таких дурных, отказываться сложно. Пусть уж ходит и шипит, коли так сложилось. Кстати, о нём тоже стоит пару строк в мемуаре черкнуть – заслужил.  Не то, что пернатый; валяется на кушетке, приняв вид бродяги, даже воняет, словно год воды не видел; изображает из себя спящего. Слюни пустил. Похрапывать начал. Мечтает, что занятой сверх всякой меры, генерал, на него, лишенца, внимание обратит. Тоже об очередной сваре грезит. Нет, ну что за народ вокруг него собрался. Что ни тип, то с вывертом.
- Не придуривайся. – Перед новым штурмом писательских высот, генерал всё-таки решил немного взбодриться. – Такие, как ты, спать не должны.
- Фу на тебя. – Немедленно воспламенился пернатый. - Вот просто фу. Повозись-ка с таким неблагодарным субъектом, как ты, почитай цельный век: разве не умаешься? Даже мне, существу терпения необычайного, и то иной раз вздремнуть восхощется. Хотя и имею я стойкое опасение, что без моего рачения и догляда, почти отеческого, ты, перестарок, какую-нибудь несуразную штуку отмочишь.
Генерал хрипато хихикнул:
- Судя по тому, как моя жизнь протекала, ты, павлин облезлый, этот мой век, весь продрых беспробудно и бессовестно.
Пернатый взъерепенился, а генерал, всё заранее предусмотрев, тут же нырнул в уютный омут бумагомарательного творчества. Вот же гнусный хитрован.
* * *
- Нуте-с, приступим, благословясь, - произнёс брат-наставник именем Бернар, коему по виду его только под разбойным кустом с кистенём сидеть, купчиков сытеньких дожидаясь. Много позже Щуп прознал, что именно с того сей богобоязненный брат, свой головокружительный карьер и начинал. И на каторге побывал, и плахи миновал только потому, что вовремя исхитрился салом пятки смазать и сбежать из королевской тюрьмы. Он вообще был изворотливым и скользким, аки угорь. Но как-то утречком дождливым занесло непутёвого каторжанина в церковь. Был он тогда под хмельком и имел намерения не совсем праведные – стащить чего либо, хоть ящик с пожертвованиями, дабы излечить тяжкий недуг похмелья. Зашёл и… остался. Попался ему – в добрый час попался, чего уж там, - крепкий на руку честной отче, настоятель тамошний. Отменным ударом в челюсть он потряс естество святотатца до полного изумления, а после… Не-ет, не кликнул скорых на расправу блюстителей порядка, а добрым словом сумел проникнуть до самой его запаршивевшей души. Так и пошёл вор и мошенник по пути преображения. Теперь вот, на склоне своих лет, был приставлен пасти юных чад. А благословил его на благое сие дело, не абы кто – сам генерал Ордена. Доверял, стало быть. Отметить надобно, и Щуп в этом скоро сам убедился, что глава доверял этому монаху не зря. – Приступим, - повторил монах. – Сначала, чада мои, - молитва. Да чтоб читали не бубня, а с верою и трепетом сердечным. Кто сегодня начнёт? – Он окинул проницательным, всё подмечающим взглядом, два десятка коротко остриженным мальчишеских голов. Щуп не мог не приметить, что кое-кто из сорванцов потупил глаза и втянул голову в плечи. Ага, к цыганке не таскайся: у этих со словом Божьим не складывается. Брат наставник прижёг нерадивых суровым взором, но этим и ограничился.
Ого ж, случись такое на уроке в гимназии, которую посещал Элоизий Штармер в славном граде Аушенбурге, не миновать бы им порки, прямо тут, в классе во время урока. К тому делу там даже специальный человек приставлен был. А тут что? Ежели при Ордене таковы мягкие порядки заведены, то жить можно. Эх, сёстры из странноприимного дома, может, зазря вы страху нагоняли.
Святая простота. Да-с, ошибку свою Щуп осознал позже, а тогда духом воспрял, посчитав, что судьбина, проведя его, окаянца, через узилище и эшафот, поместила в место, прямо, райское.
Брату-наставнику, наконец, прискучило любоваться на тыковки своих подопечных, и он вперился в лицо Элоизия. Тот взгляд ледяной выдержал, только коленками дрогнув. Но коленки под партой, их не видно. А в лице юный храбрец не изменился. Монах одобрительно хмыкнул.
- А и разрисовало тебя вчера, - сказал без особого сочувствия. – Больно, поди, было занозы из задницы извлекать?
- Не только из задницы, - буркнул Щуп, невольно припомнив, как вчера лекарь до самой полуночи избавлял его шкуру от застрявших в ней колючек. До сих пор саднит и щипет, просто жуть, какая-то.
- Вот во избавление тебя от мучений… Заслуженных, нет?.. Думаю, что заслуженных… Наслышан о твоих выкрутасах. Ты нам сегодня первую молитву и прочтёшь.
Эк, напугал. Элоизий личико, случаю приличествующее слепил: глазки плутоватые долу, морда - умеренно постная, и носом шмыгнуть не позабыл. Не громко, но так, чтоб наставник понял, как глубоко его ученик правильным чувством проникся. Тому бы оценить старания, а он, к Щупу подойдя, прошипел ему горячо, прямо, в ухо:
- Будешь пред Господом лицемерить, лишенец, епитимью наложу. Суровую. Не у мамки ты нынче под подолом. В Ордене ни с кем не нянчатся. Внял?.. А коли внял, то читай, молитву так, как нашим Спасителем заповедано. И чтоб без фиглярства.
«Ага, - смекнул быстрым своим умишком Элоизий. – с этим умным дядькой простые фортели не пройдут. Хитёр. И таких, как Щуп, он насквозь видит. Ладно. Учтём».
Элоизий лицемерную личину скинул: на кой судьбу испытывать. И начал молитву, с должным вдохновением. А читать он умел. Спасибо матушке, уж святое писание и весь молитвенник, она ему в забубённую голову втемяшить сумела. Кто бы ведал, что в нужный час пригодится.
Брат-наставник остался доволен и первый урок слова Божьего прошёл гладко. К слову молвить, среди всех воспитанников не отыскалось ни одного, кто бы в писании был полным неучем. Кто сильнее, кто слабее, но его знали все. А многие и на зубок.  Да, господин Щуп – это тебе не гимназия. Тут, в Ордене, к образованию богословскому, а может и не только к нему, отношение было серьёзным. Ещё, каким серьёзным. И хочешь, не хочешь, брат Элоизий, а науки тебе постигать предстоит со всем тщанием.
Но ведь не хотелось снова школяром становиться. Особенно учитывая день вчерашний. После такого желалось тощий матрасец избитыми боками давить и на судьбу горько жаловаться. Но у судьбы свои резоны и на мнение Щупа ей, скаженной, было решительно наплевать. Ведь, что вчера стряслось…
Помощь из монастыря подоспела вовремя не потому, что кто-то пальбу за его стенами услыхал. В таком разе она ни за чтобы не поспела. Но углядел стаю глоппи дозорный на самой вершине шпиля, что украшал собою центральную башню, каменной иглой пронзающей само небо. Да, в монастыре и «воронье гнездо» было. Мирное там время или иное какое, а Орден Святой Церкви во всеоружии и настороже был всегда. Имелись к тому причины. Так вот, углядел недремлющий часовой крылатых хищников и дал знак дежурному сержанту. Тот, не будь дурак, сразу доложил офицеру и всё; группа солдат при одном рыцаре и монахе тут же вскочила в седло и на шенкелях встречь кругляшу и Щупу. Так и спасли.
Склонившись над святым писанием, Элоизий припоминал день вчерашний в подробностях, мозгуя, что да как, и всё больше убеждаясь в истине сермяжной: «А и не простые дядьки сей Орден создали. И дела у них – не только нежить по кустам гонять». Вот хоть бы взять момент, казалось бы незначительный. Ну, было ему сказано, мол, приглядись к чудовищу, мол, пригодится. Хорошо – внял. Присмотрелся и кое-что заметил. У старшего глоппи в месте, где чудовищно мускулистая грудь переходила в необъятно широкую шею был странный рисунок. На шкуре его, оливкой в пятнах, клеймо в глаза не особо бросалось, но ведь Щуп приметил. Воде как вытянутое женское лицо – уродливое, патлатое, горбоносое, чисто ведьмачий нечестивый лик. А в неестественно широко раззявленной пасти один единственный длиннющий клык. Из-под верхней морщинистой губы, что твой кривой кинжал торчал. Эвон как…  Тавро! У глоппи, адовой отрыжки, – тавро! Это, что ж получается?..
Вот на этот самый вопрос Элоизию Штармеру и пришлось отвечать, как только он пони своего в конюшню под присмотр знающего ветеринара пристроил.
Как оно там было-то… А… Выходит, значит, он на свет божий из конюшни и видит, что спасители его и кругляш с ними, никуда не разошлись: стоят, какого-то лешего дожидаются. У Щупа тут же мелькнуло подозрение, что – его, и от чего-то вдруг стало несостоявшемуся висельнику на душе тоскливо. Подозрения его отчасти оправдались. Действительно, ватага бесстрашных рубак ожидала его «царственного» выхода из конюшенных врат. Однако ж ждали не только Элоизия, но и не шибко осанистого дядьку в облачении… Тут Щуп несколько замялся, не зная к какому сословию отнести явившеюся пред его очи персону. Мужчина был росточку низенького. Телосложения – хлипкого. Лицом был ряб. Носик имел длинный и острый. Глаза косые. Тщедушный плюгавец, с какой стороны на него ни глянь. Среди крепких, широкоплечих солдат Ордена он и вовсе смотрелся убого: уродец, как есть, насмешка над образом человеческим. И одет странно - в рясу… или не рясу? Нечто короткое, по бёдра, но с капюшоном. От того и цвет волос не углядеть. И вообще не ясно были у него волосы, али нет. А поверх власяной хламиды – ну не ряса это! – напялена… Тут у Элоизия глаза вовсе на лоб полезли. Кольчуга!?. Как есть она. О, Господи прости, да где ж этот скоморох такую древность отыскал. Их ведь, почитай уже два века никто на себя не вздевал. А этот вырядился. Тут предусмотрительный Щуп мордаху свою кирпичом сделал, смекнув, что смеяться над этим дядькой – себе дороже. Да и уважительные рожи солдат, с явной примесью робости, к веселью забубённому николи не располагали. Дядечка шёл себе неспешно, чему-то своему, потаённому улыбаясь, и Щуп продолжил изучение его потешной персоналии. Штаны незнакомец носил покрою неопределённого, не то военные, не то крестьянские: широкие, в карманах раздутые. На ногах сапоги с короткими голенищами, что мелкому лавочнику, как раз по фасону. С торгашом или писарем из зачуханной конторы, его роднила и походная чернильница на поясе и торчащий из кармана пучок перьев. И как тут разобраться, что это за крендель такой?
Солдаты, не сговариваясь, склонив головы в почтении, расступились перед ним давая дорогу к притихшему Элоизию. Дядечка почтительно раскланялся с каждым. Кое-кому и руку пожал, при этом глаз своих, неприятно водянистых с неуклюжей мальчишеской фигуры не спуская. Щуп не выдержал – поёжился. Неприятный то был взгляд, душу ледяной липкой патокой обволакивающий.
- Значит, сей отрок, наш новый рекрут, - произнёс маленький человечек, ни к кому не обращаясь. – Что ж, вьнош, я брат Юлиан, а вас, как звать-величать. - Щуп, сказал, что он – Щуп и потупился. Куда только бойкость нрава подевалась рядом с этим неказистым. – Вот, значит, и свели знакомство. – Брат Юлиан покосился на солдат. – А скажи мне отрок, правду ли мне рассказали сии достойные воители и, особо, Бер… - Бер?.. Вот оно как. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что речь зашла о кругляше. - … что явил ты… гм-гм… в некоторых моментах похвальное мужество. – Тут он извлёк из правого кармана тоненький свиток и сунув в него нос пробубнил: - На допросах в префектуре не скулил… Так… На колени не падал и по полу не валялся… Ага… Об отмене смертного приговора слёзно не молил… Ух, ты, надо же… Далее… У эшафота… - Тут он углубился в чтение, что-то неразборчиво бормоча себе под нос и то и дело странно поглядывая на Элоизия. – Хм… Ладно, сие до времени пропустим. А вот и приключение твоё на дороге… Этого пока не записано, только со слов людей знаю. Бой принял ты доблестно. – Щуп чуть со стыда не сгорел. Какая доблесть в мокрых-то штанах. Мелкотравчатый дядька, словно мысли его прочёл: - Штаны отстираются, а вот честь – никогда. Ты мне лучше другое скажи… - тут он чуть помолчал и огорошил Щупа вопросом: - А что ты там, на дороге видел?
Мальчишка непонимающе уставился на собеседника.
- Что я видел?.. Дорогу. Глоппи. Что ещё я мог видеть?
- Ну, что-то ты должен был видеть, заметить… - мягко, но вполне себе ощутимо давил брат Юлиан. И взгляд его при этом менялся – уже не липкая патока, но едрёная кислота. Элоизий понял – соврать или хоть, что-то утаить от этого человека ой, как непросто. И ему, Щупу, подобное уж точно не под силу.
 Надо было говорить. Но о чём? Что такого мальчишка мог поведать о происшедшем, что могло заинтересовать брата, будь он неладен, Юлиана.
- А… - вдруг встрепенулся Щуп.
- Ну-ну… - подбодрил его таинственный брат.
- Думаю, что про наш путь вам не интересно будет слушать. Дорога да дорога. Разговоры пустопорожние. Но про одну вещь... Про одну вещь я вам расскажу. – В плывущих куда-то глазах Юлиана появилось, что-то похожее на интерес. – Метка… э-э-э… клеймо возле шеи глоппи.
- Ты не ошибся?
Щуп замотал головой:
- Нет-нет, достойный брат. Я не ошибся.
- Опиши… клеймо.
Мальчишка напряг память. Каким же оно было. Чёрт! Ага, вспомнил. И он в подробностях обрисовал тавро.
Брат Юлиан выслушал его со вниманием и закусил губу.
- Хорошо, вьнош. Как, говоришь, тебя зовут?.. А, Щуп. Хм. Ну, над прозвищем мы подумаем. А сейчас, - он обернулся к солдатам, - отведите его к лекарю. Постойте… ещё секунду… - и он снова обратился к Элоизию. – Щуп… - он поморщился. Прозвище ему явно не нравилось: - Не скажешь ли мне, что может значить это тавро?
Во, даёт! Да откуда же, ему, малолетнему аушенбургскому хулигану знать про такие вещи? Щуп уже хотел бухнуть, что-то вроде, «я чо, яйцеголовый умник?», но почему-то осёкся.
- Брат Юлиан, - начал он с нужным градусом почтения, - что означает тавро?.. Только одно: у стаи, напавшей на нас, есть хозяин.
Брат Юлиан задумчиво посмотрел на мальчишку, почесал свой остренький нос и бросил:
- К лекарю его, а потом в мыльню.
Таким вот оказалось его прибытие в обитель.
- О чём мечтаете, сударик мой? – Голос брата Бернара не сулил ничего хорошего. – О девицах, вами в Аушенбурге оставленных?
 Щуп резво подскочил, по опыту зная, - промедли и тебя поднимут за ухо.
- Нет, почтенный брат. Был я погружён в осмысление псалмов.
- О, как!? – картинно изумился Бернар. – Такой отговорки я ещё от вас, балбесов, не слышал. И какой же из псалмов заставил тебе так глубоко задуматься?
- Тридцать второй, - честно соврал Щуп, опустив бесстыжие очи долу.
- Хм… тридцать второй. Нуте-с, прочтите его нам, чтобы мы, всем классом, помогли вам в его осмыслении. – Последнее слово было произнесено с нескрываемой издёвкой.
Делать нечего, пришлось читать.