Непорочное зачатие

Меня пугали ранней беременностью. И пусть я тогда даже не целовалась. Есть же фраза «непорочное зачатие». Я в это зачатие верила.

В школе пугали. Родители кричали: «Принесешь в подоле — выгоним!»
Я боялась забеременеть в бассейне. Между нами, девочками, ходили слухи про ту самую Катю, которая в шестнадцать забеременела в воде.
Мы верили. Наивное, тёмное поколение без интернета, боящееся спросить у матерей, потому что за вопросами следовали крики и оскорбления. Не у всех, конечно. У многих.

И этот страх отравлял мне жизнь. Я ходила в бассейн, и каждый раз — будто шла по лезвию бритвы: залечу или нет. Ты не плаваешь — ты балансируешь на острие страха. Холодный кафель, запах хлорки, смех подруг — а у тебя внутри тикает. Тикает один вопрос: «А если?..»

Мы были поколением тёмных комнат и шёпотов в подъездах. Поколением, где слово «беременность» произносилось хриплым шёпотом, как проклятие. «Принесешь в подоле — выгоним». И мы верили, что «подол» — это не просто одежда, а зыбкая, ненадёжная граница между «нормальной» жизнью и жизнью изгнанной. И что оттуда, из этого подола, может случиться что угодно. Даже без твоего участия.

Мы верили в Катю. В бассейн. В то, что вода, эта прозрачная, пахнущая хлоркой вода, может быть коварной. Что в ней плавают невидимые угрозы. И ты выходишь из душа, растираешься жёстким полотенцем и думаешь не о том, как хорошо и свежо, а вслушиваешься в себя. Не кольнуло ли? Не тянет ли? Не началось ли?

А ещё была дикая, обидная мысль, стучавшая, как назойливая муха: «Как же несправедливо. Умереть от пули, ни разу не выстрелив. Утонуть, ни разу не войдя в воду. Испугаться до смерти того, чего даже не знаешь».

И страх был липким. Он приставал к коже, как мокрый купальник, который не высох до конца. Он был с тобой не только в бассейне. Он был в лифте с соседом. В тёмном переулке. Даже в собственной комнате, когда ты просто лежала и думала. Он отравлял простые вещи, делал из твоего тела врага, шпиона, который в любой момент мог выдать тебя с потрохами за какую-то неведомую, несовершённую тобой вину.

Мы не знали ничего. И поэтому верили во всё. Во всё самое страшное. А наши тела, которые должны были учиться радоваться, доверять, чувствовать, — учились только одному: сжиматься и ждать удара.

А вот это — и есть та самая разбитая чашка. Та самая двойка. Невысказанный, липкий ужас, который ты носила в себе вместо знания. И принятие себя начинается с того, чтобы наконец вынуть его на свет, посмотреть и сказать:
«Да, было страшно. Да, это была я».