ИИ. Олеша -1

Олеша -1

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)



Мой текстик:

В колесницу вместо лошади впряженный одноглазый пират. Вместе с другими пиратами. Попались, голубчики. Напали на богатых купцов, но это подстава была и их быстро связали. Эти купцы не купцы, а грозные ханы. Такая мафия, что пиратам не снилась. Могут и кожу снять, и живьём закопать, так что колесница - это ещё ничего. Пирату даже понравилось ржать. "Не поржешь - не пожрешь" - учит он жизни новоприбывших. Как крыс наблошился пиратов ловить этот купец. По берегу моря, по песку в каких-то  средних веках мчит колесница, купец уже слишком тяжёл, чтобы на прогулке ездить верхом...



Пародии ИИ в стиле Олеши

1

Колесница тащилась по песку, как глиняный горшок, в котором кипят кости.

Одноглазый пират ржал, и ржание его было похоже на скрип блока, поднимающего на рею тюк с соленой селедкой. Он ржал, потому что иначе нельзя было есть. «Не поржешь — не пожрешь», — говорил он, и зубы его сверкали, как мокрые гальки. Он был впряжен вместо лошади, и спина его, покрытая синими якорями, налилась кровью, будто туша на рынке.

А купец сидел на колеснице, тяжелый, как мешок с золотом персидских шахов. Он не купец был, а хан, и глаза у него были плоские, как две монеты, которыми платят за предательство. Он поймал пиратов, как ловят тараканов в трюме — без злобы, деловито. Он мог содрать кожу, сделать ковер, мог закопать живьем, чтобы только ноги торчали, как столбики для привязи коней. Колесница была милостью. Шуткой.

Пираты молчали. Только одноглазый ржал. Он видел все одним глазом, и этот глаз видел теперь не море, не паруса на горизонте, а только полосу песка, уходящую под деревянные колеса. Песок был желтый, как старый зуб, и горячий, как позор.

Купец-хан сидел и дышал. От него пахло дорогим восточным ядом и сушеной дыней. Он стал слишком толст, чтобы ездить верхом. Теперь он ездил на людях. И это было даже удобнее — люди, в отличие от лошадей, понимают, когда их везут на погибель.

Колесница скрипела. Одноглазый пират ржал. Море шумело где-то за спиной, но это уже не было морем свободы. Это была просто синяя краска, набрызганная по краю мира.

А купец смотрел вперед своими монетными глазами и думал о том, что завтра, может быть, впряжет в колесницу кого-то еще.  Жизнь, думал купец, это большой рынок. Все продается. Даже смех. Особенно смех.

И пират, понимая это, ржал громче — горько, с надрывом, как ржут на скотобойне, зная, что завтра твоя шкура пойдет на барабан, который будет бить поход для других пиратов, таких же глупых, как ты.

2


Колесница. Тяжелая, как сон после дождя. Вместо коней – пираты. Один особенно – одноглазый, с лицом, будто вытесанным из морской соли. Он ржет. Его смех – скрип ржавых петель на двери, за которой пустота.

А купец. О, этот купец! Он восседает на груде ковров, и тело его – бочка, налитая властью. Он не едет – он плывет по песку, как утлое судно, севшее на меч-риф своей тяжести. Он хановской породы, этот купец. Его усмешка – это щель, в которой исчезают судьбы. Кожа его – дубленая кожа, он мог бы снять ее и повесить сушиться, и надеть другую, но он не станет – ему лень.

Пираты, эти морские крысы, попались, как воробьи в силок. Их связали веревками, которые пахнут далекими караван-сараями и верблюжьим потом. А колесница мчится вдоль кромки моря, и колеса ее вязнут в песке, как в желтом сахаре времени. Это – средние века. Точка на карте, которую уже стерли.

Одноглазый учит новичков: «Не поржешь – не пожрешь». И он прав, как прав тот, кто упал на дно колодца. Смех здесь – монета. Покорность – пропуск. А купец смотрит вдаль мутными глазами, в которых плавают, как дохлые рыбы, чужие корабли. Он – ловец. Он набросился на пиратскую вольницу, как кот на тараканов. И теперь мчится в своей странной упряжке, и от этого зрелища солнце на небе кажется сумасшедшим, пустившимся в пляс.

И кажется, что всё это – не всерьез. Что вот-вот одноглазый пират ляжет на бок, колесница рассыплется в прах, а купец-гора вздохнет и растает в зное, как кусок сала. Но нет. Она мчится. Мчится по краю мира, где небо сшито с морем грубой ниткой горизонта. И песок летит из-под колес – золотая пыль, на которую не купить уже ничего, кроме этого безумного  мгновения.

3


А на колеснице — хан. Нет, не хан — апельсин в бархате, человек-гора, для которого пираты были лишь мухами, налетевшими на липкую сладость его каравана. Он был купцом, да. Но таким купцом, для которого золото — лишь тень от тела, а настоящее тело — власть. Он был мафией, которая не прячется, а восседает, отяжелевшая от мяса и вин.

Песок — шелк, который тут же рвется. Век — средний, смутный, где все можно: и кожу снять, и живьем закопать.

Море смеялось. Оно смеялось, как тот пират. Тихо, иронически, одним голубым, бескрайним глазом.

--