Танец с вечностью. Главы 19-20

Начало произведения: http://proza.ru/2026/01/14/554

Главы 17-18: http://proza.ru/2026/01/21/1193

Глава 19.

Тем временем Грета с Энрике нашли помещение, где можно было привести себя в порядок. Все ее вещи остались в гостевом доме, переодеться было не во что. Она попыталась вытряхнуть песок из волос, насколько это было возможно. Сняла футболку, ополоснула ее в воде и выжав, надела на себя. Шорты ждала та же участь. Грете, так привыкшей к чистоте и постоянному наличию воды, было сложно чувствовать себя комфортно. После всех побегов, гонок по пескам, ночевок в пустыне ей хотелось залезть в чан с водой и не вылезать оттуда никогда.
Энрике стоял и следил, чтобы никто не вошел, пока девушка делает необходимые для обычного человеческого комфорта дела.
Он глядел на людей. Спешащих, смеющихся. Встречающих близких. Накатила такая тяжелая тоска, которая до этого момента не могла пробиться сквозь тревоги и опасность последних суток. Кто-то встречает, а он идет провожать. Навсегда, безвозвратно и бесповоротно. Он так отчаянно защищал, оберегал ее. Ради чего? Чтобы в итоге она все равно оставила его.
«У меня есть еще время. Не прощу себе, если не попытаюсь остановить ее», — размышлял Энрике, не теряя надежды.
Грета вышла, и мужчина крепко обнял ее.
— Что за приступ нежности? — спросила она, слегка обнимая его в ответ.
Энрике ничего не ответил, лишь объятия его стали крепче.
— Хоффман, мне дышать нечем, — попыталась высвободиться Грета. — Что с тобой?
Он отстранился и тихо сказал:
— Что мы делаем, Грета?
Грета молчала. Она и сама не могла ответить на этот вопрос. Недавний шок переосмысления не успел ужиться в ее голове, как на них обрушилась реальная угроза. Но чем сильнее Грета старалась отогнать эту горькую правду своего прошлого, тем четче осознавала всю иллюзорную идиллию своей семейной жизни. Да, она очень любила мужа. Да, она была счастлива. Но только тогда, когда поступала так, как хотелось ему. Или так, как ему было бы лучше, комфортнее. Ей было легче промолчать в спорных ситуациях, чем отстоять свое мнение. Потому что Андреас будет доволен. И будет говорить, как любит ее. Говорить, но не любить.
Грета закрыла глаза. Она не имела права лишать Энрике надежды. И не потому что ему от этого будет хорошо или легко. Она знала, что он примет ее любую и любое ее решение без сомнений. Но сейчас она сама хотела, чтобы у них была эта надежда.
— У нас еще есть время, — уверенно сказала она, и сама поймала себя на том, что хочет в это верить сильнее, чем во что-либо прежде. — Последнее время все очень меняется. И все еще может измениться.
Энрике тихо и слегка с облегчением сказал:
— Спасибо.
Грета кивнула, всмотрелась внутрь здания, и прищурившись произнесла:
— Мне не нравится, как он идет.
Марк шел быстро и сосредоточенно, что не обратил внимания на встречного человека, зацепив его плечом.
— Извините, не заметил, — проговорил он, даже не посмотрев в его сторону.
Грета с Энрике встретили его настороженными взглядами:
— Уже не жду ничего хорошего, — сказал ему Энрике.
— Ничего плохого не могу сказать, как и хорошего. Скорее… — Марк задумался, глядя куда-то вверх. — Очень интересные вещи вскрываются. Отойдем?
Они вышли через заднюю дверь с другой стороны станции. Здесь было менее людно и значительно тише. Марк тяжело вздохнул и пересказал им свой странный разговор на кассе.
— Уистлер — известная точка назначения. Сам город очень маленький, ничем особенным не отличается. Бартерного или хозяйственного значения не имеет. Поглядеть там тоже не на что, — объяснял Марк. — Поэтому, когда просят туда билет, сразу становится ясно, что человек направляется в Кубиш.
— То есть, путь в Кубиш — известный и узаконенный маршрут? — предположила Грета.
Энрике поддержал:
— Получается, существует некая система, которая его регулирует? Или просто, все знают про Кубиш, и как бы, идите, раз не хотите жить?
—  Да, эти люди знают о Кубише, — кивнул Марк. — И их отношение — не ужас, они не удивлены. Для них это норма. Это нечто вроде... ритуального почтения.
Все замолчали. Если раньше Кубиш казался тайной, загадкой, не имел определенной природы, то теперь становилось жутко от того, что он прекратил быть слухами, и обрел реальную форму.
— А что там конкретно, она не сказала? — спросил Энрике. — Ты сам вообще когда там был в последний раз?
Марк бросил недовольный взгляд:
— Не сказала. Скорее всего, не имеет права. Или просто вредничает, — он достал бутылку воды и сделал несколько глотков. — А был я там чуть больше ста лет назад. Тогда там была пещера. Города никакого там еще не было. Я тогда просто бродил и исследовал то, что осталось, и изучал как сейчас выглядит планета. Но я был в пещере внутри. И ничего не произошло. Обычная каменная дыра. Поэтому и не мог понять, что в ней такого. Я сам недавно услышал, что оттуда не возвращаются.
— Просто не возвращаются? — Грета стояла, уперев руки в бока. — То есть, не умирают, а не возвращаются? Может, там просто суперцивилизация с вай-фаем, метро и доставкой пиццы?
На слове «пицца» Грета поняла, что хочет есть. Неудивительно, последней их пищей был непонятный суп в постоялом дворе.
— Грета, в нашей реальности люди не исчезают просто так. Они либо кочуют, как я, но имеют дом, либо все же умирают.
Энрике пытался рассуждать:
— Подожди. Я, конечно, все понимаю. Наша нынешняя жизнь — самая что ни на есть научная фантастика, выкидыш неудачного заговора ученых. Но мы по-прежнему люди. Не маги, не колдуны. У нас нет волшебных палочек, заклинаний и порталов. Мир не стал сказочным. И как можно поверить, что люди входят в пещеру и не возвращаются?
Марк лишь вздохнул. У него не было ответов. Он услышал новость, зацепился за эту соломинку и пошел, не сомневаясь. По пути рассказывал людям, куда идет, но несмотря на страдания, жалобы на усталость от жизни, люди все же не решались идти с ним. Так было до Рассвета. После того, как Грета присоединилась к нему, как рассказала о своей трагедии, его миссия приобрела другой смысл. Он решил, что помочь ей — его долг. Раз он не смог спасти своих мальчишек, он должен спасти хотя бы одного человека. От жизни и от бесконечных страданий.
— Супер, — сказал Энрике. — А теперь мы идем в узаконенную гробницу, или что там такое.
— Но теперь мы должны проверить, — рассуждала Грета. — Мы проделали такой путь не для того, чтобы просто все бросить.
— А почему нет? — вскипел Энрике. — Какие у тебя обязательства? Ты решила не жить, ты сама можешь решить обратное!
— Я знаю, — твердо ответила Грета. — Но я должна увидеть все своими глазами. Если я передумаю, я должна знать, что сделала все, что в моих силах. Прошла этот путь. Сдалась в конце, но прошла. Ты можешь не идти с нами, — сказала она, глубоко в душе надеясь, что Энрике так и сделает, и его мучения закончатся. — И теперь мы должны знать, что это такое, хотя бы для того, чтобы уверенно говорить об этом. Если выживем или передумаем, то будем останавливать таких как мы. А если нет… Это будешь делать ты. Будешь знать правду.
— Ага, да. Не дождешься, — резко ответил Энрике. — Никуда я от тебя не уйду, я уже сказал.
Марк произнес:
— В общем, я думаю, делаем так. Едем, смотрим, действуем по обстановке. Если что, передумать и повернуть всегда можно.
— А если нет? — беспокойно сказал Энрике.
— Нет? — Грета не поняла.
— Если нельзя назад. Что, если ты пришел, и назад пути нет. Мало ли что там за черная дыра? — Энрике беспокоился и пытался максимально просчитать все ходы.
Грета твердо сказала:
— Хоффман, мы не узнаем, пока не увидим.
Энрике удрученно покачал головой:
— Если бы это было в двадцать первом веке, я бы уже умер от сердечного приступа. Ты бы меня довела.
— Значит, хорошо, что ты не увел меня у моего парня в школе, — улыбнулась она. — Видишь, сколько прожил.
Энрике снова покачал головой, но промолчал.
— Когда отправление? — спросила Грета.
— После полудня, нас позовут. — ответил Марк.
Как он и сказал, после полудня к ним подошла та самая рыжеволосая девушка и проводила их в вагон. Поезд состоял из трех вагонов, в одном из которых были вещи, коробки, сумки. Хотя людей больше в поезде не было, кроме машиниста и двух помощников.
— Марк, она тебя чуть не съела глазами, может, не стоило теряться? — поддела кочевника Грета, пытаясь отвлечь себя от некомфортного чувства, возникшего в момент посадки на поезд.
— Мы, если что, могли бы сходить погулять, — поддержал ее Энрике, усаживаясь на полку.
Марк только ответил:
— Не удивлюсь, если вы сами меня проводите гулять.
Энрике подмигнул Грете, и та покраснела. «Интересно, это когда-то проходит с годами или надо тысячу лет прожить, чтобы не краснеть от слова «секс» и всего, что с ним связано»,  — подумала она.
Поезд, конечно, отличался от тех, что помнила Грета. Во-первых, скоростью. Он ехал значительно медленнее. Во-вторых, самим внешним видом и обстановкой внутри. Стекол, как у его предшественников, не было. Лишь проемы, кое-где заделанные поликарбонатом от старых баннеров. Внутри купе с закрывающимися дверьми, полки только снизу, столы по-прежнему были. Скорее всего, это и были прежние поезда, только отремонтированные, восстановленные насколько позволял нынешний прогресс и технологии.
Грета сидела и смотрела в окно. Энрике расположился рядом. Он прижался спиной к стене и, сложив руки на груди, сидел с закрытыми глазами. Марк на полке напротив рылся в сумке.
— Где твоя? — спросил он Грету.
— Там все равно ничего нет, зачем она тебе? 
Марк задумчиво произнес, все еще копаясь в оставшихся вещах:
— Я у Шона стрельнул воды, провизию и розжиг. Дай мне рюкзак.
Грета хмыкнув, кинула ему пустую сумку.
— Зачем розжиг? Мы разве не сразу почти попадем, ну, туда? А сколько ехать, кстати? — спросила она и высунула руку в окно, ловя прохладный ветер.
Марк отвечал, не отрываясь от перекладывания еды в сумку Греты.
— Около десяти часов. Но это примерно. Можем и ночью прибыть. Тогда розжиг точно пригодится. Будет наша последняя ночь под звездами.
Он говорил обыденно, будто не понимая до конца, но его слова отозвались тоской у Греты. Последняя ночь во всех смыслах: и в их жизни, и в их долгом тяжелом путешествии. И потому что, если они вернутся из Кубиша, то точно не теми, кто они есть сейчас. Что бы там ни было, все поменяется.
Грета слегка неуверенно произнесла:
— Марк, как ты думаешь, если мы попадем туда, но точно назад пути нет? Все?
Марк поднял на нее глаза. Внимательно, долго всматривался и молчал.
— Марк? Ау.
— Я не знаю, Грета. Сама понимаешь, что мое представление о Кубише было изначально ошибочным, — он подсел ближе к окну и посмотрел на небо. — Я законченный циник и скептик, и то почему-то верил, что могу войти в пещеру и… раствориться? Исчезнуть? Не знаю даже. Не помню уже, о чем я думал. Но мы по-прежнему живем в мире без магии и волшебства, верно Энрике сказал. И теперь…
— Что теперь? — Грета нетерпеливо спросила и присела рядом с Марком.
Возможно, в глубине души она хотела, чтобы он сказал, что передумал. Она не признавалась себе, но искренне желала, чтобы Марк жил. Он стал ей небезразличен, она уважала его и считала, что он заслуживает самопрощения.
— Теперь я понимаю, что, возможно… Возможно, там то, чего нам лучше не видеть. И Грета… Я не хочу, чтобы ты туда ехала, — он положил свою руку на ее. — Ты помогла мне многое понять за это время. Я видел в тебе только уставшую, не желающую жить женщину. Потому что сам такой же. Но все, что произошло, — Марк посмотрел на дремавшего Энрике. — В этом мире, гнилом, страшном, безвыходном, есть место для чуда. Глупости говорю, но по-другому я это назвать не могу. Ты изменилась, ты же чувствуешь?
Грета согласно кивнула. Как бы ни отрицала, так оно и было.
— И я тоже, — продолжил Марк. — Может, и не изменился, но взгляд и мнение о многих вещах точно поменял. И я считаю, что это только начало. Ты должна жить.


Глава 20.

Эти слова, странные и непривычные на его языке, прозвучали как приговор ему самому и его старой цели.
Грета поняла, что с трудом сдерживает слезы. А еще, что она сейчас может сломать руку Марку. Так она отчаянно в нее вцепилась.
— Прости, — отпустила она его ладонь, на которой остались белые следы ее пальцев. — Все действительно так изменилось. Я поняла, что сама себе настроила воздушных замков, и многое не замечала. О своем прошлом я сейчас говорю. И теперь в свете этого всего… Я не знаю.
Она запустила руки в волосы и что есть силы сжала их.
— У нас есть еще время, — сказал ей Марк.
Грета ухмыльнулась:
— Я то же самое Энрике сказала. Только не знаю, верю ли я сама в эти слова. Но знаю, что очень хочу верить.
Марк улыбнулся:
— Ты не представляешь, как он меня раздражал сначала.
— О-о-о, отлично представляю, — согласилась Грета. — И знаю, что тебя он тоже нервировал.
— Просто пришлось признать, что не смогу дать тебе того, что может он, — Марк ласково провел рукой по щеке Греты.
— Уиндфри, ты чего расчувствовался? — прищурилась Грета.
— Я все еще живой, так ведь? Твои слова, — улыбнулся Марк. — А вообще, если бы я захотел, у него бы не было шансов.
Энрике проговорил с закрытыми глазами:
— На каком интересном моменте я проснулся. Вы уже построили план, как выкинуть меня из поезда?
Грета ухмыльнулась:
— У Марка, кажется, обострение брачного периода. Не обращай внимания, сам не свой.
Грета поднялась и подошла к Энрике. Смотря на него сверху вниз, ласково взъерошила его волосы:
— И давно ты не спишь?
— Если скажу, что давно, ты свернешь мне шею? — усмехнулся Энрике.
Грета покачала головой, вроде раздумывая:
— Возможно. Будешь всю жизнь ходить кривой. А то уж слишком красивый.
Марк поднялся и произнес:
— Я пойду к машинистам. Попробую у них что-то узнать о том, что нас ждет.
— Ты думаешь, они расскажут, даже если знают? — сказал Энрике. — Мне показалось, то, что они не берут платы, это лишь одно из условий. Вряд ли они болтливы.
Грета задумалась:
— То есть, ты думаешь, что им нельзя говорить, что там на самом деле? Чтобы не испугались? Не передумали? Если это так, то получается, там мало того, какая-то жуть. Но еще и кому-то выгодна?
Марк согласился и сказал:
— Я понимаю только то, что это узаконенный механизм. В чем суть и выгода, — он развел руками. — Даже представить пока не могу.
Грета подошла к окну, откуда дул вечерний ветерок. Энрике проводил ее взглядом и предположил:
— У меня есть вариант, что тут не обошлось без паразитов. Не зря мы наткнулись на них. Это только малая часть того, что происходит. Либо они нашли способ убивать, либо им подсказали и используют их жестокость.
Мужчины переглянулись. Грета произнесла, глядя в окно:
— Человечество обречено. Нам дали бесконечное время. Исследуй, учись, узнавай. Используй этот дар во благо. Но нет, — она покачала головой, не отрывая взгляда от проносящегося пустынного пейзажа. — Я сто с лишним лет топила себя и жалела, какая я несчастная. И я такая не одна. Но люди пошли дальше. Использовать страдания и обостренную депрессию выживших ради выгоды? Выгоды в мире, где даже денег больше нет.
Марк махнул Энрике и удалился в сторону машинистов. Тот кивнул и подошел к Грете, крепко обняв ее сзади. Грета прикрыла глаза от чувства необъяснимого облегчения. Она запрокинула голову, прижимаясь к плечу Энрике. И тут же почувствовала его губы на своей шее. Мужчина шумно вдохнул и еще крепче обнял Грету.
— Я бы хотел подарить тебе больше нежности. Чтобы не спешить, знать, что у нас есть время, — он говорил, целуя ее плечо. — Чтобы ты поняла, какая ты желанная. Самая желанная.
Грета улыбнулась:
— Я это уже поняла. И я ни о чем не жалею. Я тебе благодарна.
Она повернулась к нему и вложила в свой поцелуй всю нежность, желание, скопившуюся ласку, нерастраченную страсть, так долго ждавшую своего времени.
Но нежность мгновенно переросла в нечто большее. Энрике ответил ей с той же страстью, обнимая ее так сильно, что у Греты перехватило дыхание. Стук колес поезда сливался со стуком их сердец. Они без слов говорили друг другу, что пока они могут так чувствовать — они еще живы.
Все эти чувства на мгновение заставляли забыть о Кубише, о паразитах, о всей этой абсурдной реальности. Существовали только они двое, говорящие на языке, которому не нужны слова.
Энрике оторвался от губ Греты и прижался щекой к ее виску. Его дыхание было прерывистым и горячим. Грета тут же потянулась за ним, целуя его снова, жадно и требовательно, будто боялась, что эта нить, связывающая их, вот-вот порвется.
— Я здесь, — прошептал он ей в губы.
Ее руки скользили по его плечам, ощущая под пальцами знакомый рельеф шрамов — карту его прошлого, которое теперь стало и ее настоящим. И таким желанным будущим.
В этот момент двое любящих, так нуждающихся друг в друге людей словно пытались запастись друг другом впрок. На вечность, которой у них, возможно, не будет.
Под мерный стук колес Грета провалилась в полудрему. Заснуть крепко не получалось. Хоровод мыслей не давал расслабиться, несмотря на всю усталость и измотанное моральное состояние.
Марк, попытавшийся хоть немного пролить свет на тайну Кубиша, потерпел неудачу. Машинисты были очень разговорчивы, но только на все темы, не касающиеся места назначения. Что окончательно убедило его в схеме законного лишения жизни: они едут не к тайне, а на хорошо отлаженный конвейер.
Поезд ехал на невысокой скорости, поэтому в Уистлер он прибыл после полуночи. Как Марк и предугадал, что, возможно, придется ночевать под открытым небом. «Последняя ночь под звездами, — подумала Грета. — Как странно. Прощание с жизнью или с прежними нами? Все слишком изменилось».
Они вышли из вагона на совершенно пустой перрон. Хоть перроном это назвать можно было с натяжкой. То, что от него осталось. Полуразрушенный бывший вокзал в неизменном вездесущем песке.
Энрике обошел пустые залы, пока Марк пытался сориентироваться и понять, куда им двигаться.
— Никого. Вообще, — сказал Энрике, когда вернулся.
— Это хорошо или плохо? — уточнила Грета. — Хотя, скоро сами и узнаем. Но в свете последних событий, не встретить хостеса с кирпичом вместо лица на ресепшене гостиницы — уже хорошо.
Энрике тихо засмеялся:
— Угораздило. Кстати, Марк, — обратился он к вглядывающемуся в старую карту кочевнику. — Я не поблагодарил. Если бы не ты, была бы полная задница.
— Да, спасибо, Марк, — поддержала Грета.
Марк задумчиво оглядел их:
— Обращайтесь. Я вот что думаю, — он сосредоточенно вглядывался в сторону юга. — Нам туда.
Грета приподняла бровь:
— Объяснений не будет, как понимаю. Ну что ж, я уже привыкла тебе доверять. Веди, — поднялась она с широкого камня, еще отдающего дневное тепло.
Они двинулись на юг, как указал Марк. Ночь была на удивление теплой. Ветер изредка еле касался лица и волос Греты. Кочевник шел впереди, задавая направление, Энрике рядом с Гретой. Он все больше молчал. Они были на финишной прямой и все, что теперь он может сделать — это идти с ней. Его роль заключалась не в том, чтобы остановить ее у входа, а быть с ней до самого конца, чтобы в последнюю секунду она чувствовала себя любимой и нужной. Энрике — живое доказательство того, ради чего стоило бы остаться. Хотя, что он мог ей предложить? Что он скажет? «Давай жить обычной жизнью»? Энрике сам толком не знал, как жить в этом мире. Его любовь — это чудо, но оно не отменяло всего ужаса непрошеного, ненужного бессмертия.
— Энрике, — выдернула его из раздумий Грета. — Мне кажется, я слышу, как кипят твои мозги. О чем ты думаешь?
Энрике усмехнулся:
— О чем? Уже все передумано, пережевано и переосмыслено сто тысяч раз. Я столько раз уже сам с собой договорился, поругался, опять договорился. Даже, наверное, подрался, — он улыбнулся глядя на Грету. — Но исход один. Я полюбил тебя не слабую и сломленную, а сильную, решительную, пусть и с таким разрушительным решением. Я уважаю твою силу, упрямство и несгибаемость, — он остановился и поправил взлохмаченные волосы Греты, убирая их с лица. — Я же понимаю, что тебя ведет не каприз, а многолетняя, выстраданная боль. Такую цель нельзя отменить одним решением, как выключатель. Даже осознав, что хочешь жить, ты не знаешь, как это сделать.
Грета все понимала. А еще понимала то, что перед ней необыкновенно умный и проницательный мужчина. Бесконечно уважающий ее.
— Я бы хотел схватить и отнести тебя к себе домой и закрыть там, пока ты не забудешь о том, что собиралась сделать. Но если бы ты на это не решилась, то нас бы не было. Да и силой заставить тебя жить — значит, уничтожить ту самую тебя, которую я полюбил.
Грета была благодарна за это понимание. Если он сейчас начнет ее ломать, запирать, силой удерживать, то просто станет таким же, как Андреас, который ставил условия. Но он любит ее свободной, даже если ее свобода ведет к гибели.
Она больше века была в глубокой депрессии. Несколько недель счастья не могут просто так это стереть. Вдруг это иллюзия? Вдруг она очнется, и боль вернется? Кубиш для нее — проверка. «Если я дойду туда и все равно захочу жить — значит, это по-настоящему», — так думала Грета. Старая личность должна дойти до конца и умереть, чтобы родилась новая. Бегство сейчас было бы фальшью. Ей нужно либо окончательно убедиться в своем решении жить, либо поставить точку.
— Давайте еще поднажмем до тех деревьев. Передохнем, до утра немного осталось, — крикнул Марк, видя, что они остановились.
Это последние часы, когда они могут побыть вместе. Марк это понимал и не торопил.
Остановившись у деревьев на небольшой привал, мужчины развели костер, благодаря розжигу Шона и сухим веткам.
— Тебе надо поесть, — подсел Энрике к Грете. — Силы еще нужны.
Грета хотела есть, но кусок не лез в горло.
— Не хочу, — пробормотала она, взяв Энрике под руку и положив голову ему на плечо. — Не могу.
Она сидела и не сводила глаз с красноватых угольков, которые ярко вспыхивали от легких дуновений ветра.
Марк лежал на песке, положив голову на рюкзак, и смотрел на небо. Он шел избавиться от столетнего груза вины, но обрел новую — перед Гретой. Это он принес ей эту идею, был ее проводником. Теперь он обязан довести до конца, чтобы либо исправить ошибку, либо разделить с ней ответственность. Марк хотел знать правду. Его цинизм рухнул, и теперь им двигало не чувство долга, а жгучее желание увидеть лицо системы, которая также использовала и его. Он шел, чтобы понять, во что чуть не втянул себя и Грету. А теперь и Энрике.
Именно сейчас, когда они все изменились, их решение пойти дальше приобрело совершенно другой смысл и силу. Теперь они шли не потому, что не видели выхода. Они шли взглянуть в лицо вечности, так извратившей и без того потерянное человечество.
Энрике подбросил веток в костер и поправил угли. Тишина, треск горящих дров, шелест песка от ветра. Что-то внутри мужчины отозвалось, и сами собой зазвучали слова старой, самой любимой его песни. Той, что должна была принести Грете победу.

«Soy el fuego que arde tu piel
Soy el agua mata tu sed
El castillo, la torre yo soy
La espada que guarda el caudal…»

Грета вздрогнула от его низкого, льющегося, такого красивого голоса. И в этот раз она не стала бежать от этой мелодии. Это ее последний танец, и она станцует его. Для Энрике. Марка. Пустыни. Для себя.
Она тихо поднялась, обойдя костер. Ее тело знало каждое движение этого танца. Стройные ноги рисовали изящные узоры, руки взмывали и ловили ночной воздух. Гибкая, как шелк, она извивалась в медленных, выверенных движениях. Под тихий, хрипловатый голос Энрике, она танцевала не ту румбу: страстную, огненную, что танцуют для глаз. Прощание и освобождение. Вот чем был этот танец. Обнимая себя за плечи, покачивая бедрами, плавно поднимая руку, Грета не соблазняла, а выпускала наружу тяжелую, застывшую вековую боль. Энрике допел и замолчал, борясь с непрошеным комом в горле.
Грета завершила танец, застыв с опущенными руками и закрытыми глазами, которые не смогли сдержать слез.
Энрике не остановился, когда увидел танцующую Грету. Ей нужно было закрыть этот гештальт, и он не смел вмешиваться и прерывать песню, как бы больно ему самому не было. Сам того не зная, он заставил Грету завершить, вытанцевать свою трагедию.
Марк смотрел и практически не дышал. Такой Грету он никогда прежде не видел: открытой, женственной, мягкой. Такой, какая она есть, какой она была за много лет до того, как они встретились.
Он любовался каждым ее движением, не помня, когда в последний раз вообще чем-то мог так засматриваться.
В повисшей тишине Энрике подошел к Грете:
— Поплачь, прошу тебя.
И она заплакала так, как никогда этого не делала. Без стыда и попыток сдержаться. Горько, обиженно. На несправедливость, на само существование. На вечные муки жизни и выбора. Она плакала навзрыд, в последний раз. Чтобы высказать этому миру всю ненависть, чтобы он видел, во что вечность их превратила.
— Энрике… Dios m;o…
Она захлебывалась слезами, пытаясь, но не справляясь с чувствами. Грета обхватила Энрике за шею, так отчаянно сильно прижимая его к себе.
— Те недели с тобой — мое самое большое счастье. В них было столько жизни, сколько не было… никогда прежде, — она до боли в пальцах вцепилась в него. — Только с тобой я поняла, что жива. Это время… да, оно и было настоящей жизнью. Что бы ни случилось дальше, какой бы выбор я не сделала… Энрике… Спасибо. Ты — свет, мой огонь. Не гасни, прошу тебя.
Энрике сжимал челюсти, не замечая, как и по его щекам катятся слезы.
Марк, ставший невольным свидетелем самого искреннего признания, боялся вздохнуть и сделать лишнее движение. Он был лишним в этой болезненной сцене, но пошевелиться и невольно привлечь внимание не имел права.
Эти двое заслужили хотя бы на краю пропасти сказать друг другу слова, которые и не требуют, чтобы их произносили. Все и так было понятно. С самого начала они были обречены и на любовь, и на расставание. Грета это понимала, поэтому сразу пыталась сбежать. Энрике это понимал, и именно поэтому он что есть силы старался удержать ее.
Слезы Греты закончились так же внезапно, как и появились. Она поняла, что просто всхлипывает, словно по инерции, после такого острого приступа горького признания.
Грета с трудом и неохотой отстранилась от Энрике.
Он убрал волосы с ее лица, заправив растрепанные локоны за ухо. Энрике ничего не говорил. Никто ничего не говорил. Марк поднялся и стал засыпать костер песком. Время пришло.
Грета обхватила лицо Энрике руками и нежно прикоснулась обветренными губами к его губам в долгом последнем поцелуе.

Глава 21-22. Финал: http://proza.ru/2026/01/21/1205