Дырки в сыре

Аннотация

Человек становится взрослым, когда осознаёт реальное состояние дел [расцвет цивилицида]. А свободным – когда понимает, как всем этим можно пользоваться, несмотря на весь этот бардак.

Дисклеймер

Вам решать – продолжить ли погружение в авторскую Вселенную или остановиться, схватившись за буй [в виде точки в конце этого предложения]. Те, чей инстинкт самосохранения перевесил, – Прощайте!

А тем из вас, кто хотя бы время от времени пренебрегает правилами и не приемлет ограничений, – Добро пожаловать! Для вас – очередной текст, хотя... скорее это яркий литературно-инженерный образ видения под названием «профессиональный дизель-панк», позволяющий взглянуть на окружающее глазами мастера или глубокого идеолога, который поднял увлечение нишевой эстетикой на уровень виртуозного ремесла или целостной философии. Зато вы прямо сейчас имеете возможность ощутить мир как человек, который не «фанатеет» от дизель-панка, а живёт в этой парадигме, делая её убедительной для других. В обычном же словоупотреблении в этом смысле вы такого термина не встретите, его не существует – есть просто талантливые художники, писатели и инженеры, работающие в стилистике «дизель-панк». Но это – другое.

Ограничение по возрасту: 21+


ДЫРКИ В СЫРЕ

И вот тут автор, отхлебнув вечернего чаю, вкус слегка окисленных контактов этой самой реальности которого можно сбалансировать лишь правильным малиновым сиропом из брендовой литровой стеклянной бутылки, готов с вами поспорить. Готов. Но не станет. Вернее, не поспорить, а пояснить мысль, вынесенную в аннотацию. Потому что мысль эта – лишь половина карты, и притом нарисована чрезвычайно жирной, уверенной и даже несколько наглой кистью. Свою половину вы дорисуете самостоятельно, когда дочитаете до конца.

Взрослость. Да, это диагноз. Но не все ею переболеют в течение своей жизни. Не у каждого однажды наступит момент, когда твой внутренний ребёнок, наконец, уползает в угол, сворачивается там калачиком и замирает навсегда, потому что в операционной системе его бывшей наивности активировался устойчивый к антивирусам системы вирус под названием «Как всё обстоит на самом деле».

Цивилицид – ПРЕКРАСНОЕ(!) [привет, мистер Трамп!] слово. Автор завёл и содержит его [поглаживает, чешет за ушком, кормит и подливает свежую воду в миску] в своём внутреннем словаре, между «ирония» и «абсурд». Это не громкий апокалипсис, а тихий, перманентный распад парадных фасадов. Когда в том числе понимаешь, что метро – не артерии города, а подземная змеиная скорлупа для перевозки населения по установленным тарифам [которые с 1994 года выросли с менее 15 центов уже до доллара в январе 2026; и существует версия, что в 2042 году проездной в метро на шесть месяцев будет стоить примерно половину однокомнатной квартиры возле МКАД, радиус которой найдёт прибежище где-то за Рязанью]. Что новости в СМИ – не информирование граждан, а продуманная инженерия раскачивания фоновой тревоги. Что «успешный проект» – это чаще всего элегантная упаковка для компромисса с совестью. Взрослый – это тот, кто научился считывать этот код распада и прогрессирующего цивилицида не с отвращением, а с холодным, клиническим интересом патологоанатома. Его сердце больше не глупая мышца, что сжимается и разжимается. Но бесстрастно фиксирует происходящее.

Признак первый: профессиональная немота перед лицом бардака и глупости.

Но свобода! Ха, вот здесь и начинается самое интересное. Потому что «понимать, как всем этим можно пользоваться» – это не манифест циничного манипулятора. Нет. Это искусство навигации в среде с отрицательной температурой смысла.

Свободный – не тот из луддитов, кто ломает систему. Он тот, кто обнаружил, что система изначально дырява, дырява как швейцарский сыр, и эти дыры – не брак производства, а штатные аварийные люки. Он не идёт против течения – он спокойно выходит из реки на берег, понимая, что мокрая одежда просто высохнет, а путь по берегу – короче, хоть и не предусмотрен навигацкой крысой.

К примеру, все обречённо стоят в пробке, яростно тыкая в телефоны и проклиная мир. Взрослый же констатирует: «Инфраструктура не справляется с потоком, это провал градостроительной политики». Свободный – выключает двигатель, достаёт термос и книгу, которую он, кстати, купил в том самом книжном, куда захаживают люди, озабоченные душой. Он использует факап системы как ресурс – ресурс времени, тишины и отстранённого наблюдения за горячим вокруг металлом. Он цинично пользуется пробкой.

Или другой пример. Соцсети – поле битвы за внимание, арена дешёвых дофаминовых выстрелов. Взрослый фиксирует: «Цифровой психоз, деградация коммуникации». Свободный заводит аккаунт, где выкладывает макрофотографии мхов и лишайников с заброшенных городских памятников. Он находит трёх единомышленников на весь земной шар, и их тихая переписка – его личный, суверенный цифровой монастырь. Он – пользуется цифровой платформой.

Свобода – это не лицемерное игнорирование бардака. Это умение находить в его шуме свой уникальный сигнал. В его трещинах – свои семена. Это осознание, что главный интерфейс для взаимодействия с миром – не внешние правила [они всегда и были сломаны], а внутренние настройки. Это вы случайно обнаружили признак второй: кастомизация реальности под личные, немаркетинговые нужды.

И вот парадокс, который автор заметил, пока его кот пытался поймать луч лазерной указки на стене [глубокий, кстати, хоть и весьма простой образ погони человека за иллюзией]: самый свободный зачастую со стороны выглядит якобы самым неприспособленным. Он не дерётся со свиньями за «место [у корыта] под солнцем» на перегретом пляже конкуренции – он довольствуется тенью в соседнем, забытом модными интернет-инфлюэнсерами парке. Его богатство – не в портфеле активов, а в портфеле странных, нефункциональных умений: читать следы зверей и лица людей, понимать латынь на аптечных склянках, заваривать чай так, чтобы он благоухал не просто чаем, а целой историей.

Он пользуется бардаком как индеец дикой [для приплывших чужаков], неокультуренной средой. Супермаркет для него – не храм потребления, а антропологический музей. Офис и смешные корпоративные тренинги – источник бесценного материала для изучения новой мифологии. Даже катастрофические новости он «использует» – не для того, чтобы лелеять бережно насаждаемую властями внутреннюю тревогу, а как напоминание: «Смотри, твой сегодняшний закат над промзоной – реален. И он – прямо сейчас. И он прекрасен в своём упадническом индустриальном гламуре».

Итак, автор спешит резюмировать, пока его вечерний чай не остыл окончательно и не стал ночным. Взрослый видит сломанный лифт и саркастично вздыхает [бормочет матом означающее в переводе с русского на русский что-то вроде]: «Энтропия, чёрт возьми!». Свободный видит сломанный лифт и без раздумий сворачивает к лестнице, замечая по пути, как причудливо лежит пыль на перилах, и сочиняет в уме стишок в такт шагам по лестничным маршам.

Свобода – это не громкая победа над системой. Это перевод её шума на свой собственный, тихий язык. Когда понимаешь, что самый действенный способ «пользоваться всем этим» – это иногда просто выйти из игры, сохранив фишки как сувениры. И главный признак такой свободы – это не громкое ржание довольного победителя, а едва уловимая, неуместная полуулыбка в самый, казалось бы, неподходящий для этого момент. Едва заметная улыбка того, кто только что нашёл ещё одну дыру в сыре и уже представляет, какой странный, никому не нужный, но именно его свет прольётся через неё.