Серебряная шубка

Наверное, это всё-таки был сон. А может, эпизод, вычитанный в какой-то случайной книге, подсмотренный в фильме, услышанный в чьём-то пересказе. Ведь не могли же, на самом деле, воспитатели устроить дошколятам экскурсию на пушную ферму. Да ещё и рассказывать малышам, как умерщвляют живых зверей, чтобы содрать с них шкурки и сшить для людей одежду.
Так что да — сон или уже давно ставшее чем-то вроде сна воспоминание. Но Марек отчётливо помнил, как он и ещё какие-то дети — маленькие, лет пяти-шести, и одетые по-летнему, в шорты, сандалики и панамки, — стоят у клеток со щенками соболя. «Соболята», как он их сразу же про себя назвал. Крошечные — размером меньше подросших котят — и похожие на меховые игрушки, они нервно метались из угла в угол, повизгивали, пытались грызть решётку или кусали друг друга. Один — в необычного оттенка серебристой шубке — апатично сидел в стороне и казался больным, но стоило Мареку приблизиться, как зверёк поднял острую мордочку и посмотрел ему прямо в глаза. Столько страдания было в этом взгляде, столько молчаливого укора — что у мальчика словно что-то внутри перевернулось, и солнечный свет как будто померк. Как сквозь толстую поролоновую стену доносились слова пожилого мужчины в красной кепке — то ли владельца фермы, то ли экскурсовода.
— …Очень ценный мех. Шкурки снимают обычно осенью или зимой, когда соболям исполняется шесть—восемь месяцев.
Эти фразы, обычные, вроде бы, как любые другие, произнесённые суховатым, деловым тоном, били маленького Марека словно кнутом. Мех… Просто мех, а не живые, хорошенькие зверьки. В голове возникла страшная картина: над замершим от страха соболёнком склоняется некто с огромным кривым ножом — чтобы с него, живого, содрать серебристую шубку. Наверное, в действительности всё происходит совсем не так, размышлял Марек спустя какое-то время, или не совсем так. Люди не могут быть совсем уж плохими и жестокими — во всяком случае, ему очень хотелось в это верить, — и зверьков, наверное, сначала как-то усыпляют, чтобы им не было страшно и больно. Но в тот момент мальчик просто оцепенел от ужаса, и в этом своём состоянии — когда кровь тяжёлыми толчками билась в ушах — он вдруг заметил, что клетка со щенками соболя заперта на хлипкий проволочный замок.
Не раздумывая, Марек придвинулся ближе, и ещё ближе… и, отомкнув замок, слегка приоткрыл сетчатую дверцу. Он и сам толком не понимал, чего хочет и на что надеется. Но серебряный соболёнок понял. Он словно ждал — и, тонкой змейкой просочившись в щель, метнулся к своему спасителю.
Мальчик не успел отшатнуться. Всё произошло как-то само. Зверёк прыгнул, уткнулся ему в грудь — и в тот же миг внутри сделалось пусто и тихо, как будто там появилось место, о котором Марек раньше не знал.
Он ожидал боли, царапин, возможно, крови — но не этого ощущения, как будто что-то маленькое и живое шагнуло ему прямо в сердце — и сердце на миг замерло, пропустив один-два удара. А потом вместо тяжести и страха словно появилось расстояние. Марек не понимал, как это случилось, и не смог бы объяснить потом. Но вместе с неясным чувством в груди пришла уверенность: зверька больше нет снаружи. Его не схватят, не посадят в клетку — в тесный, переполненный ад, — не убьют. Он укрыт в безопасном месте.
На этом воспоминание-сон обрывалось, и что случилось дальше, Марек не знал. Возможно, другие зверьки тоже сбежали, заметив, что клетка открыта. Может быть, их поймали. А может, и нет. Мальчик об этом и не думал, разве что иногда, ощущая в грудной клетке слабое трепыхание, словно за пазухой у него сидела — не птица даже, а стрекоза или крупная бабочка. Его это не пугало, скорее наоборот: где-то на краю сознания мелькала смутная мысль: «Я его укрываю. Всё в порядке». Он и сам воспринимал это как игру — ведь дети часто играют в невидимых друзей.
В шесть с половиной лет Марек, как и положено, пошёл в школу. Накануне он несколько раз проверил собранный ранец, кулёк с конфетами, тщательно отглаженную и развешанную в шкафу одежду — белую рубашку с чёрным галстучком и чёрные брюки, всё нарядное, торжественное. Ночью он долго не мог уснуть. Вернее, засыпал, просыпался, вскакивал, снова бежал что-то проверять, как будто вещи могли в темноте отрастить ноги и убежать. Да ещё и луна — огромная, жёлтая, как отмытый до блеска уличный фонарь, — беззастенчиво заглядывала в окно, заливая комнату ярким, почти дневным светом. Её плоское лицо как будто насмехалось над волнением малыша. Эта любопытная луна словно хотела сказать: «Первый школьный день? Подумаешь! Я и не такое видела». И кто бы мог с ней поспорить?
Под утро обессилевший от тревоги Марек словно провалился в странную, прозрачную дрёму. И в этом непонятном то ли сне, то ли полуяви вдруг почувствовал, как в груди разлилось густое тепло — необычное, почти живое, словно кто-то осторожно раздвинул рёбра изнутри. Потом тепло исчезло, но что-то стало иначе. Он открыл глаза — или ему почудилось, что открыл, — и увидел, что комната почти не изменилась, только воздух слегка мерцал зелёным и в нём витал едва ощутимый аромат леса, сырого мха и палых листьев.
А в изножии постели, в темноте и тишине как будто кто-то сидел. Марек пригляделся и понял, что это соболёнок. Тот самый, в серебряной шубке. Его гладкий мех слабо сиял — но не отражённым светом луны, а как будто изнутри. Острая мордочка казалась задумчивой — и даже мечтательной. А взгляд чёрных, как виноградинки, глаз больше не колол и не упрекал. Зверёк смотрел безмятежно, и это спокойствие каким-то образом передалось Мареку. Соболёнок как будто говорил — не словами, а одним лишь своим присутствием: «Не бойся, всё будет хорошо. Я с тобой. Я теперь всегда с тобой». Марек вздохнул и задышал ровно, постепенно погружаясь уже в настоящий сон — без сновидений, глубокий и освежающий.
Первый школьный день не задался с самого утра. Серое, как мокрая промокашка, небо набухло холодной осенней моросью. На асфальте плескалась вода, а газоны в редких пятнах опавших листьев сделались похожи на грязные щётки для мытья посуды. Марек гордо вышагивал рядом с мамой, прижимая к себе шультюте — огромный картонный кулёк в виде зелёного дракона, набитый конфетами, печеньем и всякими ластиками-карандашами. Он толком и не знал, чем именно: все эти подарки купили и упаковали родители.
После первого урока — а по сути просто знакомства с учителем и друг с другом — первоклашек вывели во двор фотографироваться. Марек, неловкий в своём новом парадном костюмчике, оступился и уронил кулёк в лужу. Цветной картон быстро размок, разбрёлся в холодной воде, и мальчик беспомощно смотрел, как другие дети нарочно наступают на конфеты ногами. Карандаши и фломастеры раскатились по асфальту, а лужа сделалась шоколадно-зелёной в мелкую крошку.
Марек отвернулся. Почему-то к глазам подступила солёная влага — хотя и повод, вроде бы, пустячный. Подумаешь, сладости. Ну и что, что уронил. С кем не бывает. Но что-то подсказывало, что среди этих ребят ему будет нелегко. И предчувствие его не обмануло, конечно. А в тот раз он просто растерялся, не знал, что делать, и только незаметно — как ему казалось — утирал кулачком слёзы.
В этот момент что-то мягко ткнулось ему в рёбра. Как удар сердца, только чуть более сильный, необычный, словно кто-то невидимый хотел сказать: «Я с тобой». Как будто кто-то добрый и умный протянул руку, заверив: «Ничего страшного не случилось. Не плачь. Ты сильный. Мы вместе — сильные».
Возвращаясь домой из школы, Марек уже беззаботно болтал, рассказывая маме, какую девочку учитель посадил рядом с ним за парту — красивую и смешную, с волосами огненными, как у Симбы шкурка, и какой у неё нос в веснушках, а сам учитель — похож на долговязую цаплю в очках. По пути они зашли в магазин — купить карандаши и прочие мелочи взамен рассыпанных. Там, на полке, Марек приглядел плюшевого зверька. Судя по надписи на ценнике, это был лисёнок, но какой-то странный — вытянутый, с плоским хвостом, и не рыжий, а чернобурый. Его шубка отливала серебром.
— Можно, мама? — спросил Марек, прижимая лисёнка к груди.
Мать сперва нахмурилась, словно желая возразить: «Ты уже большой мальчик, учишься в первом классе, зачем тебе игрушка для малышей?», а потом улыбнулась.
— Хорошо, бери. Пусть он будет твоим талисманом.
— Я назову его Фердинандом, — обрадовался Марек. — Правда, красивое имя? Пойдём домой, Фердинанд!
С того дня они стали неразлучны — мальчик и плюшевый лисёнок. Вместе ходили в школу, вместе делали домашние задания, учились читать и писать. Правда, неловкие, набитые поролоном лапы не держали ручку, а пуговичные глаза не различали буковок в книжке, как ни таращился упрямый Фердинанд на эти непонятные чёрные значки на белом листе. Но Марек сам читал своему новому другу вслух, а во время уроков тайком держал его на коленях — и так они вместе слушали объяснения учителя.
Занятия в школе увлекали. Марек с удовольствием раскрашивал яркие карточки, рисовал картинки, разучивал короткие стишки. Правда, от выписывания букв в тетради уставала рука, но это была приятная усталость. А похожий на цаплю долговязый учитель оказался хоть и подслеповатым, но весёлым и справедливым. Когда он, размахивая по своему странному обыкновению указкой, словно дирижёрской палочкой, принимался что-то рассказывать, весь класс замирал и боялся вздохнуть.
А вот подружиться с одноклассниками у Марека не получилось. Не то чтобы он делал что-то неправильное или плохое — или был слишком застенчивым. Он подходил к ребятам на перемене, начинал о чём-нибудь говорить, но разговор почему-то обрывался, и кто-нибудь махал рукой: «Ладно, потом». Но это «потом» так и не наступало. Он показывал рыжей девочке — Саре, соседке по парте, — свои рисунки, давал ей поиграть с Фердинандом, угощал яблоками и конфетами. Она брала, бросала небрежно «спасибо» и убегала болтать с подружками.
Потом стало хуже. Шёпотки за спиной, смешки, кривые ухмылки, обидные прозвища, а то и болезненные тычки. Марека называли странным, «бэби», «детсадовцем». Насмехались над его манерой всюду таскать с собой плюшевого лисёнка. Иногда просто повторяли его фамилию, растягивая гласные, как резину. Он делал вид, что не слышит, но слова били больнее кулаков.
Марек терпел и не жаловался, но иногда накатывало отчаяние, такое, что хоть плачь. Запах жертвы ощущается всеми вокруг, и если вначале его хвалил хотя бы учитель, то вскоре и он перестал обращать внимание на хорошего и старательного, но тихого ученика. Не замечал его поднятой руки, не вызывал к доске, как будто Марек был тенью, невидимкой. Он уже и сам чувствовал себя таким и после звонка старался побыстрее выскользнуть из класса, прижимаясь к стене и наклонив голову, пока его кто-нибудь не толкнул или не выбил портфель из рук.
Однажды зимой, когда снег в школьном дворе уже успели утоптать до серой каши, Марек задержался после урока — записывал домашнее задание. Он быстро, не глядя, надел куртку и вздрогнул от холода и отвращения. Один рукав был тяжёлый, мокрый и грязный. Марек посмотрел вниз и увидел, что вся куртка в бурых разводах, а подкладка потемнела, словно её долго топтали ногами.
Он не стал никого звать. Просто стоял и смотрел, как на пол медленно капает грязная вода.
— Ой, это что, твоя? — сказал кто-то за спиной.
Марек обернулся. Двое мальчишек из параллельного класса смотрели на него с одинаковым, ленивым интересом.
— Мы думали, это тряпка, — добавил второй и засмеялся.
Они ушли, не оглядываясь. А Марек по дороге домой изо всех сил сдерживал слёзы. Почему-то казалось, что если заплачешь на улице, станет ещё холоднее.
Вечером он долго сидел на кровати, не раздеваясь. Куртку мама постирала (Марек соврал ей, что упал, поскользнувшись), — но как отстирать от души обиду и это неприятное чувство, будто ты один на свете и некому за тебя заступиться? Фердинанд лежал рядом, на подушке, глядя пуговичными глазами в потолок.
Марек взял игрушку и прижал к груди. Он сидел так несколько минут, почти не дыша, прислушиваясь — к себе, к лисёнку… И ждал, что вот сейчас внутри разольётся тепло — не сразу, не резко, а как тогда раньше, когда что-то живое отозвалось само, без просьбы. Ждал лёгкого, почти незаметного толчка в рёбра, чуть более громкого удара сердца. Он слушал очень внимательно, как будто в груди была раковина, в которой можно уловить шум моря.
Но ничего не происходило.
Марек чуть сильнее стиснул Фердинанда, прижав серебристую плюшевую мордочку к подбородку.
— Где ты? — прошептал он, едва шевеля губами.
Ничего.
— Пожалуйста… Ты мне нужен.
Он закрыл глаза, представляя себе нежно сияющий мех, серебряную шубку — гладкую, переливчатую, как лунный свет. Вот соболёнок осторожно выходит, скользит по одеялу — гибкий и странный, как пришелец из какого-то другого мира, — залезает на колени, тычется тёплой мордочкой в ладонь. Как тогда, в первый раз, без слов утешая, обещая быть рядом.
Но внутри оставалось пусто. Не больно — хуже. Как будто кто-то не ответил на письмо или не пришёл на встречу, о которой договаривались.
Марек открыл глаза и медленно оглядел комнату. Шкаф, письменный стол с аккуратной стопкой тетрадок на краю столешницы, прикроватная тумбочка, прозрачная занавеска на окне. Никакого зелёного мерцания. Никакого запаха мха, мокрой древесной коры, палой листвы. Только тиканье часов и редкие звуки из кухни.
— Наверное, ты теперь здесь, — тихо сказал Марек, поглаживая Фердинанда по серебристой спинке. — Просто по-другому.
Закусив губу, он положил плюшевого лисёнка себе на грудь — прямо туда, где раньше возникало тепло. Подождал секунду-другую. Ничего. Он отвернулся к стене. Почему-то стало стыдно, как будто он просил слишком много. Или неправильно. Или не вовремя.
«Я подожду, — подумал Марек. — Он вернётся. Он обещал».
С этой мыслью он, наконец, лёг, укрывшись одеялом и обнимая Фердинанда, как когда-то — малышом — обнимал во сне маму. За окном мягко светился снег, и ночь казалась волшебной.
Школьные дни тянулись мучительно, в постоянном ожидании обид и унижений. А весной Марек тяжело заболел. И трудно уже сказать, из-за чего: то ли из-за промозглой погоды, то ли от уныния, а может, он просто подхватил гулявший тогда по городу вирус гриппа. Начавшаяся с безобидного першения в горле болезнь меньше чем за неделю опустилась вниз и охватила пламенем лёгкие, лишила воздуха и сил, погрузила в жар и тяжёлый бред. Марек кашлял, задыхался, его губы посинели, а каждая попытка чуть поглубже вдохнуть причиняла боль. Сбить температуру не помогали никакие, даже самые сильные лекарства. Время от времени он приходил в себя, ощущал кислородную маску на лице, видел маму, сидящую у больничной койки, стакан на тумбочке, а рядом — грустного плюшевого лисёнка, чёрный экран телевизора и стеклянную стену напротив кровати — до половины занавешенную белой тканью. Кислородный агрегат шумел, и мерно, сухо гудела длинная лампа под потолком. Мареку чудилось, что мама плачет, и думалось смутно, что надо бы её успокоить, но от слабости он не мог даже пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы что-то сказать.
«Неужели я умру?» — стучало кровью в висках, но и эта мысль уже не казалась ни пугающей, ни странной. Только жалко было родителей и почему-то хотелось увидеть в последний раз рыжеволосую девочку Сару.
Он очнулся посреди ночи и сразу почувствовал: что-то изменилось. Кислородная маска больше не давила на лицо, но дышалось легко — запахом влажной хвои и мшистых кочек. И больничная палата была как будто той же самой, и в то же время другой, словно преображённой таинственной магией сна. Из трубчатой лампы лился бледно-зелёный, спокойный и как будто призрачный свет, а на экране телевизора — уже не мёртвом и не чёрном — словно в игре «Тетрис», падали шишки. Вся больница тонула в чуткой лесной тишине. А на одеяле, свесив на сторону длинный пушистый хвост, сидел серебряный соболёнок. Он слегка подрос за эти месяцы: шубка сделалась ярче, гуще, ушки встали, мордочка вытянулась, слегка заострившись, а шею украсил нарядный белый воротничок.
— Ты? — прошептал Марек, едва веря своим глазам.
Зверёк скользнул ближе и потёрся влажным носом о его руку, всю замотанную бинтами, из-под которых торчала прозрачная трубочка капельницы. Но и сквозь бинты мальчик почувствовал его прикосновение. Стало щекотно и почему-то — весело. Как будто с груди упал тяжёлый камень.
— Где ты был? — тихо спросил Марек. — Я звал тебя. Мне было очень плохо.
— Прости, — ответил соболёнок, и его серебряный голос в полутьме струился мягко, как свет, и каждое слово искрилось, на мгновение повисая в воздухе ярким зигзагом, а потом быстро таяло. — Я заигрался и не услышал. Но, кажется, у тебя есть новый друг?
Зверёк слегка скосил свои чёрные глаза-смородинки в сторону тумбочки, так что стало понятно: он говорит о Фердинанде.
— Какой же он друг? — запротестовал Марек. — Он ведь неживой! И ты поэтому на меня обиделся? Хочешь, я его выброшу?
Соболёнок слегка шевельнул кончиком хвоста, и по его гладкой шерстке словно растеклась хрустальная радуга.
— Не надо. Он просто игрушка. Прости, — повторил виновато. — Я правда не знал, что тебе плохо. В следующий раз зови меня громче. Вот так.
И он действительно закричал — но не голосом, а яркой вспышкой охряного света, такой, что мальчик невольно зажмурился, а в голове у него словно взошло солнце — и оно звало, манило так отчаянно и сильно, что хотелось немедленно бежать на помощь. Кому или чему, Марек и сам не понимал.
— Ой, не надо так, — пробормотал он испуганно, и яркий свет погас, снова сделался приглушённым, зеленоватым. — Но как же ты мог меня не слышать? Ведь ты живёшь у меня внутри?
Зверёк насмешливо моргнул, оскалив, словно в улыбке, мелкие острые зубки.
— Ты правда так думаешь?
— А разве нет?
— Нет, — сказал соболёнок. — Ты — дверь, открытая в другой мир. В мир-убежище. Хочешь посмотреть? Идём со мной.
— Конечно! — воскликнул Марек и легко, как здоровый, вскочил с постели.
Он не стал искать ускользнувшие под кровать тапочки, а как был, босиком, бросился вслед за своим меховым другом. Всё казалось сном, но Марек знал, что не спит. Сновидения — не такие: они расплывчатые и странные, словно подёрнутые туманом. А сейчас всё вокруг было слишком живым, ярким, подробным — до мельчайшей чёрточки, до паутинки в углу, до распущенной нитки на занавеске и пятнышка от мятного чая на его собственной пижаме.
Дверь палаты распахнулась от одного прикосновения, но не в больничный коридор, как следовало ожидать, а на лесную просеку.
Мягкая и тёплая, как махровый коврик, трава согрела босые ступни. Сквозь древесные ветки — искристые и плещущие на ветру — лился нежный изумрудный свет, от которого Марека сразу же стало чуть-чуть клонить в сон. Над головой щебетали птицы, а под ногами суетились — то ли играя в догонялки, то ли просто бегая туда-сюда без всякой цели — мелкие зверьки: мыши, белки, крольчата, юркие зелёные и серые ящерки.
— Не бойся, — звал соболёнок, волшебно распушившийся под зелёным солнцем и словно сделавшийся больше, солиднее. — Ты не наступишь на них. Они проворны и внимательны. Иди смело.
Они вышли на широкую солнечную поляну, на которой кувыркались, играя, звери покрупнее. Кошки, собаки, зайцы, волки. Даже медвежонок. И парочка соболей — не таких серебристых, как его соболёнок, но тоже очень красивых. Их густой мех переливался на свету, как самая драгоценная шуба в дорогом магазине. И лиса-чернобурка, немного похожая на Фердинанда, только живая. Жираф и огромная, плоская черепаха. И девочка, рыжая, как Сара, соседка Марека по парте, но явно младше — лет четырёх-пяти. Она могла бы оказаться Сариной младшей сестрой. В её огненных кудрях ярко-голубой бабочкой запутался бант. Девочка сидела прямо на траве, а на коленях у неё дремала белоснежная кошка с плоской, как у перса, мордочкой.
Чуть поодаль, в кустах, стоял мальчик-подросток лет тринадцати. Он ни с кем не играл — просто смотрел серьёзно и печально.
— Кто это? — спросил Марек, потирая глаза. Ему всё больше хотелось спать, но он сопротивлялся сонливости изо всех сил, боясь, что волшебный мир исчезнет. — Кто они все?
— Спасённые, — ответил соболёнок. — Те, кого укрывают. Такие, как я.
— И люди? — недоверчиво протянул Марек.
— И люди, — подтвердил соболёнок. — Люди тоже иногда нуждаются в укрытии. И не только дети, но и взрослые. Правда, те часто дерутся до конца, пока не погибнут, — и не позволяют себя укрыть. Но некоторые попадают к нам.
Марек хотел ещё что-то спросить — но сон, наконец, сморил его. Голова отяжелела, веки сомкнулись сами собой, и он как будто погрузился в прозрачную тёплую воду.
А когда вынырнул, в окно палаты уже вовсю светило солнце, и сам он лежал на кровати — под капельницей и с кислородной маской на лице. Впрочем, как вскоре выяснилось, ни маска, ни лекарства были ему больше не нужны. Боль и хрипы в груди стихли, температура упала, и дышалось легко — почти как ночью, хоть и не ароматами леса, а тяжёлым больничным воздухом. Кризис миновал, и врачи могли праздновать победу над коварным вирусом. Ещё через неделю Марека выписали из больницы — полностью здоровым.
Время шло, струясь, как речка по камням, то разливалось тихо и солнечно, то узким горным потоком неслось по стремнине. В целом не гладко, но и без страшных потрясений. Марек рос, переходил из класса в класс, а вместе с ним рос и его друг — серебристый соболёнок. Он сделался очень красивым и крупным, этот сказочный зверь, всё больше проявляя повадки взрослого соболя — скрытность, осторожность, недоверчивость. Всё реже Марек ощущал в груди внезапное тепло и биение второго — крохотного, звериного — сердца. Но он и не ждал его, приказав себе быть сильным: потому что если ты — дверь, а особенно дверь в укрытие, значит, должен стоять крепко на пути любого зла. Так он сказал себе и действительно почувствовал себя дверью — или, может быть, кем-то вроде часового на страже. А часовой, убеждал себя Марек, не должен спать на посту, не имеет права трусить. От его внимательности и решимости зависит жизнь других — более слабых. Так он говорил себе, и за твёрдый характер его даже стали уважать одноклассники. Правда, друзей у него по-прежнему не было. Ребята считали его странным, замкнутым, себе на уме — и сторонились. Не задирали, но обходили стороной.
Иногда серебряный соболёнок всё же являлся ему — во сне. Но это были настоящие сны, а не та странная полуявь, как накануне первого школьного дня или как в больнице. И приходил не на помощь — потому что Марек не звал его, — а скорее в награду. За красивые мысли, за смелость, за добрые поступки. Помог старенькой соседке вывезти во двор бачки с мусором, приготовил обед, объяснил однокласснику домашнее задание — и вот он, его друг, снится сытый, довольный, сияющий и пушистый, как никогда. Сидит на зелёной кочке в своём чудесном мире. Не хвалит, но как будто светится изнутри. А сделает Марек что-то плохое — солжёт, обидит кого-нибудь, нагрубит маме — и закроется дверка в сердце, запрётся на замок. Или соболёнок всё же приснится — но грустный, словно погасший. Он никогда не упрекал. Но был чем-то вроде портрета Дориана Грея, спрятанного в тёмной кладовке души. Чем-то вроде тайного зеркала…
Марек смотрелся в него, пока не стал слишком взрослым для этой наивной веры. Своё давнее путешествие в мир-укрытие он вспоминал уже не с тоской и не с восхищением, а с лёгким стыдом, словно говоря себе: «Каким же я был глупым и маленьким!» И тогда соболёнок исчез, ушёл в подсознание, как детская сказка о Санта-Николаусе.
Почти в это же самое время в жизни Марека случилось важное — он влюбился. Первая любовь — как пушинка, летящая по ветру. Невесомая, хрупкая, искрится, как драгоценность, — а поймай её в ладонь, и нет её: смялась, превратилась в ничто, в соринку. Рыжеволосая девочка Сара за одно лето — перед выпускным классом — вытянулась, превратившись в настоящую красавицу. Такую, что Марек глаз от неё не мог отвести. Казалось бы, ответственный год, надо думать об экзаменах, слушать на уроках, но какое там… Объяснения учителей — белый шум. Что он есть, что его нет. Учебники заброшены, и только она в мыслях. Сара. Кажется, совсем недавно Марек от стыда умирал, когда эта зеленоглазая девчонка при всех спрашивала:
— Ну и где твой… этот, как его? Фердинанд? Давно его не видела — не заболел?
И это при том, что плюшевый лисёнок давно уже пылился в кладовке, в ящике со старыми игрушками. Ребята смеялись, а Марек краснел и отшучивался — и готов был возненавидеть насмешницу. И что в итоге? Полюбил!
Он тайком сочинял для Сары стихи — неумелые, но пылкие — и записывал их в тетрадку, мечтая, что однажды прочтёт их ей: как-нибудь вечером, гуляя вдвоём по пыльной городской аллее или по набережной, — и это будет его объяснение в любви. Что она ответит? Засмеётся? Нет, они ведь уже почти взрослые. А взрослые люди не насмехаются над такими вещами.
Вот только одно никто не объяснил Мареку: что первая любовь — не последняя. И как бы ни была она прекрасна, по сути, это только разминка, тренировка чувств; и даже если любимая девчонка тебя отвергла — это не конец света.
Сара его не отвергла. Она просто исчезла — в один из морозных февральских понедельников, как две капли воды похожий на другие вьюжные и мутные зимние дни. Это случилось так буднично, серо, привычно, что никто — кроме Марека — кажется, и не заметил её отсутствия. Пустая парта — как рана в пространстве: не кровоточащая, но болезненная. К третьему уроку она затянулась — на Сарино место пересел мальчик с последнего ряда, пояснив, что сзади ему плохо видно. Вот и всё.
Только через несколько дней Марек сумел выяснить, что Сара с родителями переехала в другую страну. Вроде бы в Англию, а зачем и почему — никто не знал. Возможно, её отцу или матери предложили там хорошую работу. И это, конечно, готовилось уже давно, вот только ему, Мареку, никто не сказал. Ни её электронного адреса, ни контакта в социальных сетях у него не было. Любимая девочка просто испарилась, канула в никуда, как почти десять лет назад — серебряный соболёнок, оставив в груди холод и ощущение сосущей пустоты.
Две недели промаялся Марек в ознобе томительного ожидания — и сам не понимал, чего ждёт, на что надеется, может быть, на чудо. А потом поднялся на крышу своего двенадцатиэтажного дома — и, порвав на клочки тетрадь со стихами, раскидал их по ветру. Он стоял, пошатываясь, на самом краю, у низенькой ограды — перемахнуть через которую мог одним шагом, — а под ногами лежал вечерний город в тусклых огнях, весь пропитанный лунным светом и ароматами талого снега. Там, внизу, текли по асфальту ручьи и лужи, зеленели газоны и распускались крокусы, а над головой, почти касаясь его волос, парили дымные, влажные облака. Впрочем, отсюда, с крыши, они казались лёгким туманом.
Марек чуть-чуть наклонился вперёд. Страха не было. Холодный ветер выжимал из глаз слёзы, шумел в ушах. Просто шагнуть — и всё закончится. Мама, конечно, будет плакать, но… Бездна звала, сулила избавление, пахла весной и свободой. Он ещё немного наклонился, с трудом балансируя на краю. И в этот момент в голове резко — словно по щелчку выключателя — возникла картина. Соболь в серебристой шубке — а вернее, уже взрослый соболь — придавленный к окровавленному столу, а над ним занесена рука с кривым ножом.
Ещё секунда понадобилась Мареку, чтобы понять: эта рука — его собственная. И он отшатнулся, отступил от ограды. Наваждение схлынуло, как спадает горячечный жар от глотка холодной воды. Серебряный соболь соскользнул со страшного стола и убежал играть со своими друзьями-зверятами на зелёную лужайку, а Марек спустился с крыши и ушёл — в жизнь, которая вовсе не такая жестокая и страшная, как иногда кажется в шестнадцать лет. Ведь пока мы живы, с нами может случиться всё что угодно — и новая любовь, и счастье, маленькие и большие победы, и много-много хорошего.