1812 год не только битвы

Опубликовано в "Московском журнале" №1 за 2026г.


Богородице-Рождественский монастырь был основан по благословению преподобного Сергия Радонежского в конце XIV столетия для увековечения памяти павших воинов Куликовской битвы и для призрения вдов и сирот, оставшихся после кровопролитных сражений. Основала обитель духовная дочь «игумена земли русской» княгиня Мария Серпуховская — жена князя Андрея Серпуховского и мать князя Владимира Храброго, сподвижников Дмитрия Донского.
* * *
На территории монастыря расположены четыре храма. Старейший из них — собор Рождества Пресвятой Богородицы. Белокаменный храм в древнерусских традициях был построен в 1501–1506 годах, имел изначально один престол. Позднее с южной стороны появился придел святителя Николая, но в 1792 году его перенесли в храм святителя Иоанна Златоуста (см. далее). В мае 1814 года тщанием генерал-майорши Анастасии Федоровны Салтыковой в нововозведенный северный придел перенесли иконостас ее домовой церкви и освятили там престол в честь сошествия Святого Духа на апостолов. В 1820 году на пожертвование московского купца Д.С. Лепешкина в южной части устроили придел в честь небесного покровителя жертвователя — святителя Димитрия Ростовского, но впоследствии этот придел также перенесли в Иоанно-Златоустовский храм. В настоящее время в соборе три придела — центральный в честь Рождества Пресвятой Богородицы, северный в честь сошествия Святого Духа и южный в честь преподобного Сергия Радонежского, освященный 26 ноября 2024 года.

В XVII веке на средства княгини Фотинии Ивановны Лобановой-Ростовской был построен храм святителя Иоанна Златоуста, и каменная ограда монастыря с четырьмя угловыми башенками. Тогда же сформировался комплекс захоронений, впоследствии сделавшийся усыпальницей князей Лобановых-Ростовских (примыкает к Рождественскому собору). Златоустовский храм в настоящее время на реставрации. В нем четыре придела в честь четырех святителей — Иоанна Златоуста, Николая Чудотворца, Димитрия Ростовского и Филарета Милостивого.
Третий храм на территории монастыря (действующий в настоящее время) — надвратный однопрестольный во имя священномученика Евгения Херсонесского — был обустроен в 1834 году в колокольне, возведенной по проекту архитектора Н.И. Козловского взамен разбитой ударом молнии. Деньги на строительство пожертвовала статская советница С.И. Штерич в память об умершем сыне. После кончины благотворительницы в 1849 году по ее духовному завещанию в монастырь поступили значительные средства.

В начале XX столетия, в 1904–1906 годах, у северной стены выросла пятиглавая бесстолпная церковь в русско-византийском стиле (архитектор П.А. Виноградов) в честь Казанской иконы Божией Матери. Эта церковь ныне тоже является действующей.
* * *
В течение многих веков Богородице-Рождественский девичий монастырь, как благословил преподобный Сергий, был строго общежительным, подобно Вознесенской и Алексеевской обителям в Кремле. Но после введения в 1764 году штатов он сделался необщежительным монастырем второго класса. По штатному расписанию, в 1812 году здесь подвизались 15 монахинь, казначея и игуменья. В составе клира числились два священника, диакон, два пономаря, а также четыре служителя, «потребных для различных хозяйственных услуг». На содержание монашествующих, клира и служащих выделялись средства через Коллегию экономии, в том числе для выплат слугам, записанных оброчными крестьянами. Деньги шли также на различные церковные потребности (просфоры, свечи, содержание ризницы и так далее), дрова, ремонт помещений. В общей сложности сумма составляла 475 рублей 80 копеек в год. Монастырь представлял в Коллегию экономии ежегодные отчеты. Контроль был настолько строгим, что полагалось, «ежели в котором году положенных на то денег будет в остатке, оные содержать в казне и никакого строения без указу Коллегии не производить».
* * *
«Гроза двенадцатого года» не обошла стороной и Богородице-Рождественский монастырь.
К эвакуации церковных ценностей из Москвы приступили далеко не с началом военных действий: от публикации манифеста императора и воззвания Синода в июле минул почти месяц, прежде чем вышли распоряжения о вывозе казенного и церковного имущества — прежде всего монастырей первого класса и мужских. Обоз собрали в последних числах августа и в ночь на 2 сентября [Все даты по старому стилю. – Е.К.] отправили в Вологду. Вслед за ним выехал архиепископ Московский Августин с Иверской и Владимирской иконами Божией Матери. Но предварительных правительственных распоряжений о мерах предосторожности на случай нашествия неприятеля и специальных распоряжений по духовному ведомству не последовало, поэтому священство московских храмов и младших по штату монастырей самостоятельно сохраняло церковное имущество.

Игуменья Богородице-Рождественской обители Эсфирь из-за немыслимой дороговизны подвод не смогла вывезти монастырскую ризницу, а посему приказала разделить наиболее ценное на три части и спрятать: первый тайник устроили в трапезной Рождественской церкви, второй — в кладовке под колокольней, третью часть зарыли у стен усыпальницы Лобановых-Ростовских. Затем 1 сентября игуменья не выехала, а вышла из монастыря пешком в сторону Александрова, надеясь найти приют в Александровском девичьем монастыре. Но там ее уже не смогли принять из-за наплыва беженцев и раненых; она дошла далее до Юрьева-Польского и неподалеку от города в селе Белянцы прожила у местного священника вплоть до 25 октября.

Впрочем, в воспоминаниях послушницы Богородице-Рождественского монастыря Александры Алексеевны Назаровой, записанных Т. А. Толычевой (Е.В. Новосильцевой), читаем несколько другое. О дате отъезда игуменьи ничего не говорится, зато указано, что вместе с ней выехали пять монахинь, а в обители остались казначея и десять монашествующих. Отправилась же игуменья, со слов Назаровой, во Владимирский девичий монастырь, а тайников сделали всего два — в кладовой под колокольней и под полом трапезной Рождественского собора.
Опасаясь вражеского нашествия, из монастыря уехали в другие губернии к родственникам некоторые послушницы и дворянки-белицы.

2 сентября напуганные известиями о приближении неприятеля инокини и укрывшиеся в обители окрестные жители призвали священника, который проживал поблизости, и заперли ворота. В четыре часа пополудни неподалеку проходили французские войска и была совершена первая попытка проникновения на монастырскую территорию. Опасаясь внезапного нападения, насельницы собрали свое имущество, разложили его по сундукам и корзинам и заставили ими церковную паперть. По всей вероятности, таким же образом были «забаррикадированы» паперти Рождественского собора и Златоустовского храма. Впоследствии именно этим немудрёным скарбом захватчики и удовлетворились.

3 сентября в монастырь пытались проникнуть около двадцати иноземных солдат с целью получить провизию. Сестры ворота не открыли, но через стену перекинули им хлеб. Вечером, как говорится в упомянутых выше воспоминаниях, сюда пришли бедствующие монахини из Георгиевского монастыря, на тот момент уже разграбленного.

5 сентября, когда в Москве начало действовать созданное французами муниципальное правление, Богородице-Рождественский монастырь был захвачен: вражеские солдаты вошли под угрозой стрельбы, разорения и насилия. В обители обосновались около тридцати человек во главе с «генералом» (как вспоминала А.А. Назарова). К какому полку они принадлежали, как звали командира и являлся ли он на самом деле генералом, неизвестно.

После 8 сентября монастырь окончательно был занят под жилье. Французы закрыли все входы, кроме одного, и повесили ярлыки, в которых говорилось, что это — территория именно данного воинского подразделения. Неприятельские солдаты заняли собор, стали искать спрятанное монастырское имущество, но безуспешно. Начали было снимать оклады с оставленных икон, но тоже не преуспели (монастырские предания сохранили историю о попытке некоего вояки сорвать серебряную ризу с иконы святителя Николая, закончившейся для татя внезапным параличом). В кельях и игуменских покоях французы складировали добытое в городе и устроили кузню, чтобы переплавлять в слитки награбленные изделия из драгоценных металлов.

Отношения с монашествующими и с оказавшимися здесь бесприютными горожанами сложились более или менее мирные. Первое время французы просто занимали монастырскую территорию и даже, как пишет Т.А. Толычева, делились провизией с находившимися в монастыре. Но дней через 10–12, разорив все окрестные лавки, они начали голодать и требовать провизии уже от монахинь. В обитель пришли некие мирские женщины, оказавшиеся швейными мастерицами; они даже шили французам рубашки, и те, по словам А.А. Назаровой, с ними честно расплатились. Готовил для французов повар Иван Васильевич — слуга скончавшейся незадолго до нашествия белицы Савеловой.

Были разрешены богослужения (при этом запрещалось звонить в большой колокол — громкий звон якобы раздражал командира, дозволили пользоваться маленьким). Поскольку антиминс скрыли в одном из тайников, совершались только вечерня и часы — в Златоустовском храме священником Александром Васильевым. Помолиться в храме сестрам удавалось не всегда — например, к великому их огорчению, не состоялась служба на праздник Покрова Пресвятой Богородицы (1 октября)

5 октября вечером вестовой привез приказ французскому отряду выходить из Москвы, а также готовить в городе взрывы. Об этом сообщили мальчишки-переводчики из числа прислуги окрестных лавок, которых призывали для переговоров и для общения с французами. Оккупанты решили принудить мужчин рыть подкопы и рвы для взрывчатки. Некоторых им удалось под конвоем отправить в назначенные места, в том числе в Кремль, — например, Михаила, дворового человека белицы Каменской. А вот повар Иван Васильевич сумел скрыться и просидел в своем убежище, пока французы окончательно не ушли из монастыря.
Оставление обители вражескими солдатами послушница Назарова относит к 6 октября. В этот же день она описывает сильный пожар, бушевавший поблизости. Монахини сначала молились у иконы Божией Матери «Неопалимая Купина» перед храмом, затем, опасаясь, что огонь перекинется на монастырские постройки, решили выйти за ограду и около двух часов пробыли на площади, но сильный дождь заставил их вернуться. Они боялись, что, уходя, французы попытаются как-то навредить монастырю, однако эти опасения не оправдались: в отличие от некоторых других, обитель серьезному разорению не подверглась.

7 октября священник побывал в городе и видел в Кремле еще остающихся там французов. А через несколько дней ночью монахини слышали отдаленные взрывы. Последующие события в воспоминаниях А.А. Назаровой не зафиксированы.
* * *
Сведений о дате возвращении игуменьи Эсфири не имеется. В конце октября в Москву вернулся преосвященный Августин. В течение ноября производилась ревизия церквей и монастырей Первопрестольной. 1 декабря владыка начал освящение всех уцелевших храмов. 12 декабря проходило освящение храмов Белого города, в том числе Богородице-Рождественского монастыря.

В конце года архиепископ Августин направил рапорт в Священный Синод, где характеризовалось состояние московских монастырей. О Рождественском монастыре в рапорте говорилось: цел, только разграблен.

В течение осени 1812-го и зимы 1813 года проводился сбор средств на восстановление разрушенных монастырей и храмов. По данным консистории, почти три с половиной миллиона рублей было частью выделено из казны и частью пожертвовано населением губерний, не пострадавших от захватчиков. В 1817–1818 годах появились первые отчеты об использовании собранных средств. Богородице-Рождественский монастырь в отчетах не значится. В то же время документы свидетельствуют: монастырь был в числе тех, где проводился кружечный сбор в пользу людей, разоренных войной, причем в течение не то что нескольких лет — десятилетий!

* * *
Обитель упоминается также в ряде относящихся к 1812 году светских официальных документов и в записях частных лиц.

Так, в прошении коллежского секретаря Недосекина об отыскании имущества, разграбленного во время нашествия неприятеля, упомянуты монахини Рождественского монастыря Евгения и Алфея, принявшие на хранение вещи от своего родственника — дьячка Знаменской церкви у Петровских ворот, а тому, в свою очередь, Недосекин оставлял перед отбытием из Москвы домашние принадлежности, чайную посуду, одежду, обувь и золотые женские украшения в футляре красного сафьяна.

Сохранились также воспоминания священника кремлевского Успенского собора Иоанна Стефановича Божанова (Бажанова), где в частности читаем: «Рождественского девичьего монастыря монахини Павла, Надежда и Паисия, которые не токмо мне были знакомыми, но одна из них и родственница, узнавши, что я много пострадал от неприятеля, но еще жив и брожу яко некий странник по обгорелым домам для куска хлеба, прислали ко мне с приглашением, чтоб я пришел в смиренную их обитель, и приказали притом уверить меня, что у них очень покойно и что они имеют все нужное к продолжению жизни, ибо остановившийся в их монастыре неприятельский начальник столь был человеколюбив и снисходителен, что, видя их смиренную, убогую и святую жизнь, дал твердое и верное обещание, что не допустит сжигать их келий, производить грабеж и чинить какое-либо оскорбление. К великой чести достойного сего воина служит, что он свято и верно выполнил свое обещание».

Воспоминания очевидцев событий 1812 года, записанные Т.А. Толычевой, содержат одну любопытную деталь. Речь идет о белицах. К их числу традиционно относили обитавших в монастырях женщин из богатых сословий — на покое по возрасту, или после смерти мужей, или по иным обстоятельствам. Эти достаточно состоятельные женщины жили не строго по монастырскому уставу, а зачастую с немалым комфортом, с прислугой и мужской и женской. Были, как уже сказано, белицы и в Богородице-Рождественском монастыре. Т.А. Толычева называет некоторых из них в числе тех, кто довольно рано, еще до отбытия игуменьи, покинул монастырь. Без указания имени-отчества названы Евлашова (по ее поводу говорится, что она имела при себе шестерых служанок, что за территорией монастыря, примыкая к ней, стоял домик для прислуги и там же жили монастырские певчие), Салтыкова, Савелова, княжна Хованская. Поименованы: Мария Степановна Каменская, Евпраксия Сергеевна Чаплина и Елена Сергеевна Шереметева.

Кто же были эти дамы?

Евлашова, скорее всего, — Наталья Петровна Евлашова, урожденная Толстая, бригадирша, похоронена на Лазаревском кладбище, даты жизни пока неизвестны. Ее имя возникает еще и в связи с тем, что в Пречистенской части через некоторое время после Отечественной войны 1812 года учредили Евлашовскую богадельню.
Кто назван княжной Хованской — установить не удалось. Предположительно это могли быть Прасковья Васильевна Хованская или Елена Васильевна Хованская, похороненная в некрополе Донского монастыря вместе с мужем Петром Алексеевичем Хованским.

Евпраксия Сергеевна Чаплина собиралась уехать с племянником (имя и фамилия у Толычевой не указаны), раненным в Бородинском сражении и привезенным в Москву. С большим трудом удалось добыть экипаж, но при выезде из Москвы французы отняли карету и лошадь, и всем пришлось почти 20 верст идти пешком до подмосковного имения племянника. О дальнейшей их судьбе автор воспоминаний ничего не сообщает.

Савелова, скончавшаяся от нервного потрясения при извести о движении французов к Москве, — это Екатерина Автономовна, девица, дочь прокурора. Местом погребения указан Богородице-Рождественский монастырь. В сочинении Л.М. Савелова (см. список источников в конце) указано, что родилась она в 1735 году, ее отец Автоном Афанасьевич Савелов — прокурор Монетной канцелярии в 1740 году, а затем — прокурор в Белгороде вплоть до кончины (1752).

Информации о Марии Степановне Каменской обнаружить также не удалось. Но в метрических книгах монастыря уже после 1812 года находим имя коллежской советницы вдовы Марии Степановны Бантыш-Каменской.

Анастасия Федоровна Салтыкова (1758–1818) — генерал-майорша, урожденная Головина, дочь казанского губернатора Ф.И. Головина и правнучка адмирала Ф.А Головина. Она также приходилась правнучкой графу Б.П. Шереметеву и внучкой генерал-прокурору П.И. Ягужинскому. Имя А.Ф. Салтыковой встречается в реестре исходящих бумаг канцелярии обер-полицмейстера Москвы П.А. Ивашкина за 1814 год: в конце этого года было выдано «свидетельство генерал-майорше Настасье Федоровне Салтыковой о разграбленном имуществе, оставленном в бытность неприятеля в Москве в Рождественском монастыре, на какую сумму неизвестно». Кроме того, А.Ф. Салтыкова выступала благотворительницей при постройке Святодуховского придела собора Рождества Пресвятой Богородицы (1814). Сохранился ее портрет кисти неизвестного художника, относящийся к 1790 году, находится он в Рыбинском государственном историко-архитектурном и художественном музее-заповеднике и принадлежит собранию Мусиных-Пушкиных.

Елена Сергеевна Шереметева (1754–1833) через несколько лет после наполеоновского нашествия стала послушницей, а затем приняла монашеский постриг в Богородице-Рождественском монастыре с именем Евгении. Сведения о ней приведены в родословии графов Шереметевых, составленном А.П. Барсуковым. Она — праправнучка Ф.А. Головина, как и А.Ф Салтыкова, в родстве с Б.П. Шереметевым и с Долгоруковыми, троюродная сестра обер-прокурора Синода князя А.Н. Голицына. Ее портрет можно видеть в Челябинском государственном музее изобразительных искусств. На обороте сохранилась часть надписи: имя портретируемой и дата — 20 августа 1815 года.