Два камня

  На самом краю мира, где песок сдается гальке, лежали два Брата-Камня. Они родились из одного вздоха земли, отколовшись от материнской скалы ударом древнего ледника. Их положило рядом, будто две запятые в недописанном предложении о вечности.

 Дни их текли в блаженном покое: они грелись в утренних лучах, слушали однообразный шепот прибоя и радовались, что вода лишь ласково лижет их подножия, не смея увлечь за собой. Их миром была стабильность. Их счастьем — неподвижность. Они не знали, что у этой неподвижности есть иное имя — ожидание.

 Однажды небо поссорилось с морем. Шторм, рожденный этой ссорой, обрушился на берег. Неведомая сила ворвалась в их устроенную жизнь. Могучая волна, пенящаяся яростью, накрыла братьев. Один, вцепившись в древний корень, удержался, ощутив головокружительный ужас и восторг выжившего. Его мир сузился до одной мысли, высеченной страхом: «Я!» Мысль второго, сорванного с места и летящего в кипящую неизвестность, была не «спастись», а «стать!» — и это «стать!» было самым головокружительным расширением мира.

 Оставшийся долго лежал, чувствуя пустоту рядом. Страх стал частью его природы. Чтобы заглушить его, он нашёл общество: сухие, рассыпчатые комья глины, которые боялись даже лёгкого дождя. Им он стал рассказывать. Рассказывать о том, как гигантская стихия пыталась его сдвинуть, а он устоял. С каждым рассказом трещины на его поверхности казались ему не изъянами, а шрамами доблести. С каждым годом его рассказы становились суше, а сам он — рыхлее. Он уже не просто напоминал комья глины — он мыслил как они. Его страх, обрастая оправданиями, стал не защитой, а оболочкой, которая медленно заменяла собой камень. С каждым годом он всё больше походил на своих робких собеседников. Он научился называть этот покой — мудростью, а страх — осторожностью.

 А его Брат путешествовал. Море не было к нему ласково. Оно швыряло его о рифы, перекатывало в темных глубинах, стачивало острые грани в подводных пещерах. Волны сдирали с него покров за покровом, как снимают пергаментные слои с древней рукописи. То, что со стороны можно было принять за уничтожение, было болезненным, неумолимым прочтением. И под смытыми наслоениями времени проступал истинный текст — огненная сердцевина кремня. И в этом движении, в этой вечной борьбе, он открыл странную вещь: от каждого удара он не разрушался, а менялся. Он стал гладким, твердым, обрёл ту внутреннюю плотность, которой не знают камни на берегу. Шторма перестали быть для него угрозой; они стали языком, на котором он научился разговаривать со стихией. Гладь его отполированной поверхности ловила не только солнечный свет, но и призрачное сияние глубин. Он впитывал отсветы лунных путей и немое свечение живых звёзд, пасущихся в подводном мраке.Ему открылись чудеса, для которых у суши нет названий: изумрудные отсветы на сводах пещер и немые хороводы существ, чьи тела курились холодным сиянием в вечной ночи.

 Прошли годы. Однажды утренний прилив, нежный и настойчивый, выкатил на привычный берег нечто ослепительное. Это был Кремень. Его поверхность была отполирована до зеркального блеска, и в нём отражалось всё небо.

— Брат... — голос был похож на шорох гальки на отливе, в котором слышались все глубины.

 Растрескавшийся Камень с трудом узнал в сияющем страннике того, с кем когда-то делил тишину. — Тебя... унесло. Я думал, тебя нет.

— Меня не унесло, — поправил Кремень, и в его тишине звенела отточенная твердость. — Меня избрали. Я научился не цепляться, а отвечать. Движением — на напор. Формой — на силу. Покоем в сердце — на рев стихии.
— Иди со мной. Целый океан ждет. Ты просто забыл, что не только вода может течь.

 Растрескавшийся Камень посмотрел на свои трещины, на комья глины, съёжившиеся от одного слова «океан». Его мир, такой тесный и безопасный, вдруг показался ему единственно верным. Страх был его фундаментом. Он отшатнулся, и мелкая пыль посыпалась с его бока.
— Ты называешь это свободой? — его шёпот был сухим, как трение одного сухого листа о другой. — Я называю это потерей себя. Моя сила — в неизменности. Моя мудрость — в том, чтобы знать своё место. Твой океан — это бегство. Мой берег — это верность.
— Нет, — прошептал он. — Это не для меня. Ты выбрал свою долю. Я выбрал свою. Здесь мне хорошо.

 Кремень помолчал. В его отражении промелькнула тень печали, быстро смытая пониманием.
— Будь счастлив, — сказал он просто. И следующая волна, как верный конь, приняла его и унесла прочь, в сияющую даль.

 На берегу воцарилось долгое молчание. Потом Растрескавшийся Камень, чувствуя, как его трещины глубже въедаются в его сердцевину, произнес:
— Слишком зазнался. Ищет приключений, не ведая покоя. Где же справедливость? Разве правильно, что непоседа обретает блеск, а верный страж своего места — лишь тихое разрушение?
И комья глины, ставшие его единственной вселенной, зашелестели в ответ:
— Нет в мире справедливости. Нет.
И они были правы в рамках своего берега. Их правда была сухой, как пыль, и неподвижной, как камень, который боится быть подхваченным волной.

 А Камень-кремень, уносимый волной, чувствовал в своей сердцевине ровное, неукротимое горение. Он познал простой закон: мир предлагает не выбор между судьбами, а выбор между двумя видами огня.

 Один огонь — это тление. Беспламенное сжигание себя по крупицам под равнодушным солнцем.

 Другой огонь — это вспышка. Рождённая в ударе, в столкновении, в дерзком ответе стихии.

 Он выбрал вспышку. И теперь каждый шторм был для него не угрозой, а наковальней. Местом, где его внутренний огонь, встречаясь с яростью мира, высекал новую искру.  Искру осознания. Что твоя суть — не в точке, где ты лежишь. А в линии, которую ты режешь в пространстве, отдаваясь движению.