Над городом и миром-5

«Fides fundamentum est, non aedificium»
Вера — это фундамент, а не здание


Папа смотрел на бокал долго, неподвижно, словно вглядывался в саму густоту времени. Подняв его к свету, он задумчиво рассматривал багрянистость вина — темного и густого, как кровь в жилах самой истории, застывшей в стенах дворца.

Альберто Лучини смотрел на понтифика и ждал. Он сидел прямо, со спокойным достоинством человека, привыкшего измерять жизнь десятилетиями, а не минутами. Следил за каждым движением Святого Отца — за тем, как дрогнул палец на тонкой ножке бокала, как тень легла на бледную морщинистую щеку. В этом молчании Лучини читал больше, чем в Катехизисе.

Наконец, умиротворяюще, едва заметно склонив голову, он произнес:

— Святая Церковь не совершает ошибок, падре.

Слова упали в тишину столовой тяжелые и гладкие, как полированный мрамор. Папа не поднял взгляда, продолжая смотреть в бокал:

— А инквизиция? А индульгенции? А дети?.. — Папа осекся.

Лучини не шевельнулся. Его лицо осталось непроницаемым, лишь в глубине зрачков отразился свет тусклого апрельского солнца. Отразился — и угас.

— Поколебимо все, кроме веры. Церковь — не скрижали, спустившиеся с Сиона. Не мне вам рассказывать это, ваше святейшество. Церковь — творение рук человеческих с Божьего благословения. — Лучини перекрестился. — Она обречена на поиск истины. А поиск всегда сопряжен с оши... — Кардинал запнулся. — С трудностями...

— Это хорошо, Альберто, что ты напоминаешь мне истины, усвоенные мной еще с семинарской скамьи. — Иоанн Павел наконец чуть отпил из бокала. — Знаешь, как говорят в Украине? «Повторение — мать учения». Но вот что я подумал: повторение, слишком частое повторение, зачастую превращается в мантру. А мантра — первый шаг к изотерике. Но мы ведь — не буддисты.

Папа слегка улыбнулся и посмотрел Лучини прямо в глаза. Мурашки пробежали волной по всему телу, от макушки до пят.

Глаза Папы, казалось вечно слезящиеся, были полны какого-то неизъяснимого спокойствия, тепла, любви и, одновременно с этим, твердости, непоколебимости. Именно такой взгляд тогда, во время конклава, заметил кардинал, и подумал: «Воистину это — папа!» Но сейчас решил приземлить беседу:

— Полтора миллиарда душ... Они не ищут извечной правды. Они ищут пристанища. И они верят слову того, кого выбрал Сам Господь.

— Альберто, мы знаем оба, кто выбрал меня. Я взял этот крест, но, боюсь, мне уже не унести самому... — рука с бокалом медленно опустилась на стол. Нашла опору в массивном дубе, помнившем многих. Вино волной прошлось по хрустальным стенкам и застыло.

Лучини выждал паузу, позволив тишине двора Сан-Дамазо проникнуть в комнату. Затем, склонившись над тарелкой, спросил почти шепотом:

— Как думаешь: Он знал или верил?

Кольнуло сердце. Тадеуш замер на мгновение, чувствуя, как холод древних стен дворца просачивается сквозь шелк его праздничных одеяний. Дрожь пробежала по старческому телу — едва заметная со стороны, но мучительная внутри. Он выдохнул ее медленно и глубоко:

— И знал, и верил... Ты же помнишь, Альберто: «...вся полнота Божества телесно» в Нем. Но там, на кресте... Он вопил: «Для чего Ты Меня оставил?» — Тадеуш поднял глаза, наполнившиеся вдруг скупыми старческими слезами. — В тот миг Он был один. Совершенно один... Одиноким Богом, одиноким человеком одновременно...

Кардинал проглотил комок в горле. На мгновение он сам поддался немощи безответной веры. Но выпрямился и снова опустил взгляд. Хотел наколоть морковь, но вместо этого спросил:

— С Богом или человеком пойдешь? — Голос Лучини обрел глубину, словно равняясь со святыми таинствами. Как дальний гул колоколов над базиликой, что слышат на окраинах Рима два друга за аббаккьо и артишоками по-римски под Cesanese del Piglio.

Именно это вино — вишня, красные ягоды, пряные травы — сейчас замерло в бокале понтифика.

Тадеуш медленно сделал еще глоток. Вино отозвалось во рту терпкостью земли и солнца, струилось по венам мягким, тягучим пурпуром. Сознание прояснилось, но тяжесть в груди осталась.

— С Богом, конечно. Хотя Первый... Первый трижды предал Его, прежде чем камень стал фундаментом.

Альберто выдохнул незаметно. Позволил себе отрезать крошечный кусочек мяса.
Он жевал медленно, с тем сосредоточенным вниманием к земному, которое доступно лишь тем, кто уже принял вечность.

В открытое окно вероломно проникла сырая свежесть дождя. Она смешалась с легким ароматом цветов на столе и едва уловимым запахом вареных овощей — простым, домашним, немного странным в этих таинственных залах базилики Святого Петра.

— Ты — не Он. Грехи мира уже взяты... — Лучини произнес это как непреложный факт, как формулу.

— А кажется, будто я только сейчас их принимаю, — тихо перебил его Папа.

Лучини отложил приборы. Его взгляд стал мягче, но пронзительнее.

— «Милости хочу, а не жертвы». Помнишь?

Они посмотрели друг другу в глаза так открыто, как смотрят друг на друга солдаты в окопе или старые друзья перед долгой разлукой.

— Не жертвы Он ждет от тебя, а ревности, любви через деяния. Его мир ждет, как невеста...

«Не знающая жениха своего», — подумал Папа. Но вслух произнес смиренно:

— Ты прав, Альберто, — опустил голову, и в этом жесте было больше согласия с судьбой, чем с любыми словами. — Как всегда... прав.

В саду все дышало какой-то необыкновенной свежестью. Они прошлись вдоль колоннад, обсуждая текущие вопросы курии и внешней политики. Папа, хоть и шел без трости, часто останавливался, выцветшим взором оглядывал мокрые кроны деревьев, переводя дух. Сделали круг. У массивной дубовой двери, будто предчувствуя жест понтифика, кардинал поклонился. В этот момент Тадеуш привычным жестом протянул руку, как бы соглашаясь с окончанием аудиенции. Лучини поцеловал перстень рыбака и вышел непривычной для себя тихой, умиротворенной походкой. «Разговоры с ним всегда остепеняют, как молитва перед сном», — подумал Альберто.

За бронированным окном черного лимузина кардинал Милана смотрел на празднующий Рим. Капли недавно умолкшего дождя рябью покрывали тонированное стекло, создавая иллюзию какой-то нереальности. Уже темнело, и неоновые искры ярких витрин слепили, отражаясь в каждой капле, словно звезды. Миллиарды звезд!

«Кажется, престол пустеет», — подумал Лучини, вспоминая взгляды на Иоанна Павла III во время трапезы и на прогулке. «Он теряет нить... Нить Ариадны? Куда он идет? Выход или вход? К Минотавру или его победителем?»

Семь девственниц — семь Церквей: к Фессалоникийцам, к Галатам, к Коринфянам, к Римлянам, к Филиппийцам, к Колосянам, к Ефесянам — в лабиринте Дедала! Какая ирония! Отец Икара, который так стремился к солнцу, создал адский лабиринт тьмы, где всякая надежда обречена...

Фарисей сам создал лабиринт и сам же отправил туда своих детей. А теперь носящий знак рыбака уже почти две с половиной тысячи лет пытается по тончайшей нити вывести паству к солнцу истины, в котором сам, скорее всего, и сгорит... Как Икар...

Промчались через Понте Витторио Эмануэле II. Пилон, бронзовые статуи крылатой Виктории, покрытые ядовитой патиной, а затем, как в черно-белой кинохронике, — скульптурные группы: Справедливость... Сила... Единство... Свобода... И снова: Виктория над пилонами — зеленая, окисленная медь...

Черный Тибр мерцающими бликами отражал холодный блеск подсветки моста.
Выехали на площадь Венеции, миновали Алтарь Отечества. Наконец свернули на Via Nazionale. Вот и San Lorenzo in Panisperna. Дорога заняла не более двадцати минут. Но — сколько мыслей пронеслось в голове государственного секретаря папского престола!

Кардинал Милана — Альберто Лучини — вышел из машины. Оправил сутану. Пурпурный шелк скользнул по морщинистой руке. Телохранители прикрыли с двух сторон незаметно, словно он проходил через галерею, где застывшие статуи одновременно и защищали, и отбрасывали длинные тени.

Краем уха уловил, как скрипнула дверь. Это дежурный телохранитель или дворецкий вышел встретить.

«Раб не знает всех замыслов господина...» — пронеслось в голове Альберто.

Он медленно, устало поднимался по ступеням к портику.

«Понтифик — в Киеве?»

Ступенька.

«Это невозможно!»

Ступенька.

«Но он не отступит...»

Еще ступенька.

Ступил под своды портика. Каблук скользнул по булыжнику — привычно, как всегда. Быстро, едва заметно, нанес крестное знамение, подняв взгляд на крест над церковью. Дворецкий с поклоном открыл дверь.

Отец Сантьяго — личный секретарь кардинала — тихо постучал, не дожидаясь ответа вошел, принес черный, густой кофе без молока — как любил Альберто.

Это была традиция: вечером, перед сном, кардинал выпивал чашку кофе с фисташками.

— Благодарю вас, отец Сантьяго, — произнес Лучини, принимая чашку с едва заметной улыбкой. Было видно, что кардинал устал. — Отдохните! Вы понадобитесь мне завтра с самого утра. У нас много будет работы. Храни Господь! — Привычным движением руки перекрестил. Отец Сантьяго тоже нанес знамение, слегка поклонился, молча вышел. Дверь бесшумно закрылась.

«Вашингтон расценит как вызов... Европа примет — кроме маргиналов... Москва? Стамбул? Там будут смотреть иначе... А что вообще он хочет предпринять? Визит поддержки или вежливости?»

С первым глотком кофе ощутил новый прилив сил. Аккуратно поставил чашечку на блюдце. Пальцами собрал крупинки гущи с языка.

Привычный жест. Но руки почему-то дрожали...

***

В минуты самых сложных наших выборов мы ищем поддержки: кто в идее всеобщего благоденствия, кто в пресвитере, держащем тебя за руку, пока ты окунаешься с головой в воду, кто в формулах и сообщениях NASA, кто в погружении в бесконечное течение вод карт Таро, астрологии и изотерики.

Мы ищем помощи извне. Нам нужна поддержка. Ибо в мучительные часы, дни, недели неопределенности мы остро ощущаем, что остаемся один на один с миром, с его вызовами. Мы ощущаем извечное одиночество. Такова природа человека, его дань за самоосознанность. Но за всю историю человечества еще ни один не нашел того, чего жаждал.

Никто не приходит к тебе на помощь в последний миг вздоха и смертного выдоха. Никто не приходит, когда боль сильнее желания жить. Никто, кроме тебя, не почувствует, как дух покидает тело, а сломленное тело и разум погружаются в небытие. И пусть у смертного одра стоят все те, о ком ты беспокоился во все дни суетной жизни своей; пусть знания, которые ты с безумством фанатика копил, переполняют тебя; пусть слава, деньги, признание обеспечили мир твоего смертного одра... Рожденным в одиночестве, ты уходишь одиноким...
Лучини выдохнул.

Взгляд блуждал — от обнаженных тел на картинах Возрождения к тяжелым шторам цвета запекшейся крови, к стенам, полу, потолку... Келья.

Это действительно была келья. Резиденция кардинала размещалась в нескольких помещениях бывшего монастыря клариссок (Poor Clares).

Всесильный кардинал Милана — государственный секретарь державы, чье влияние, как ладан, ощущается далеко за официальными границами, — допил уже остывший кофе.
Колокола пробили 20:00. Кардинал ложился поздно. Иногда засиживался далеко за полночь.

«Сегодня точно не уснуть».

Привычным жестом развернул голограмму. Лет десять уже она заменила и смартфоны, и компьютеры, и ИИ-ассистенты.

Сообщения, новости, звонки, на которые ответил ИИ. Ничего важного. Только заявление премьер-министра Словении об отставке.

«Баланс в Европе сдвинулся в пользу либералов — не хороший знак».