Яблоко на тумбочке

Я всегда считала: мать должна быть твёрдой. Не из жестокости — из любви. Чтобы уберечь. Чтобы не дать наделать глупостей, за которые потом придётся расплачиваться всю жизнь.
    Соня — открытая книга: пятёрки в школе, помощь по дому, тихие вечера за чтением.. Её поездки к бабушке и дедушке в деревню являлись чем;то правильным, устоявшимся. Там она была под присмотром, среди родных стен, где всё знакомо до последнего гвоздя в заборе.
     Но в тот день, когда она не вернулась ночевать… Всё рухнуло.
     Она ушла в клуб на дискотеку, пришла утром. Мои родители искали ее всю ночь. Все подруги в один голос говорили, что она уехала с парнем на мотоцикле. Несмотря на все запреты и обещания. Она пришла утром, чужая и виноватая, и ничего не сказала в своё оправдание.  Да и кому они были нужны, её оправдания...
    В тот день Соня встретилась с этим ненормальным, который потом прислал ей признание в любви  телеграммой-молнией,
    Соня сидела передо мной с этим куском бумаги, близоруко разбирая слова, и вдруг счастливо улыбнулась. Это было так по-настоящему, что я испугалась. И вырвала из её рук этот проклятый бланк.
    Телеграмма упала на пол, словно ядовитая змея.
— Объясни! Кто такой Иван Матвеев?! — мой голос дрожал, но я старалась держать себя в руках.
   Соня, бледная, с глазами, полными слёз, пыталась что;то сказать — про серьёзность, про доброту, про любовь. Но слова тонули в потоке моих обвинений.
— Он тебя совратил! — выпалила я. — Никто не поверит, что взрослый мужчина будет до утра соловьёв слушать! Утром — визит к гинекологу.
    Я говорила жёстко, даже жестоко. Но внутри всё кричало: «Защити её! Защити от этого мира, от ошибок, от боли!»
    Она настояла на осмотре сама. Этот жест заставил меня отступить, но не успокоил. Я видела, как она закрывается — словно раковина, в которую больше не проникнуть.
    Время шло, как в тумане. Соня ходила в школу, делала уроки, помогала по дому. Но я чувствовала — она где;то далеко. Каждый день она проверяла почтовый ящик, прятала что;то в ящик стола. Я знала — письма. От него.
   Однажды я не выдержала. Пробралась в её комнату, когда она была в школе. В ящике — аккуратно сложенные листки, исписанные её почерком. Я прочла несколько строк.
«Ваня, я смотрю на небо и думаю, что ты видишь то же самое. Мне так хочется верить, что ты помнишь обо мне…»
    Руки задрожали. Я хотела разорвать эти письма, сжечь, стереть эту любовь из её памяти.
И делала всё для этого. Приводила примеры. Подкладывала статьи — про военных, которые соблазняли девушек в каждом гарнизоне. Хотела, чтобы она увидела реальность. Чтобы выбрала надёжное. Чтобы не повторила моей ошибки.  Да, моей!
   Я ведь тоже когда;то любила. Он тоже был военным. Но жизнь расставила всё по местам. И я научилась ценить то, что есть: крышу над головой, стабильный доход, порядок. Разве этого мало?  
   Когда она объявила, что рассталась с ним, я не стала ликовать. Просто выдохнула. Наконец;то. Наконец она поняла.Но в глазах её была пустота.
Я делала вид, что не замечаю. Засыпала её практичными советами, говорила,  что встретит хорошего парня среди сокурсников.  Говорила бодро, деловито. А внутри — ком. Потому что знала: она не счастлива. Но считала — это пройдёт. Привыкнет. Найдёт другого.
    Потом были письма. Она писала о новых друзьях, о прогулках, о том, как интересно учиться. Я читала и не верила. Слишком гладко. Слишком ярко. Но молчала. Не хотела разрушать её хрупкую броню. Пусть думает, что я верю. Пусть думает, что всё хорошо.
А потом письма стали короткими. Пара строк: «Всё нормально». И в этом «нормально» было столько боли, что мне хотелось крикнуть: «Доченька, скажи правду! Я выдержу! Только не молчи!»
Но я не кричала. Я ждала. Потому что знала: если надавить — она замкнётся ещё сильнее.
Однажды, разбирая старые бумаги, нашла её тетрадь. Стихи. Не опубликованные. Не показанные никому. Про любовь. Про ожидание. Про боль.
Я сидела и читала, а слёзы капали на страницы. И понимала: я не уберегла. Я думала, что веду её к счастью, а привела к молчанию. К холоду. К одиночеству.
И тогда я впервые призналась себе: я боялась не за неё. Я боялась за себя. Потому что если она будет счастлива по;своему, значит, я ошибалась. Значит, моя жизнь — не образец. Значит, я тоже могла выбрать другое.
Прошло несколько лет. Дочь закончила институт. Работает. Выглядит спокойной. Иногда улыбается. Но в глазах — тот же холод.
Я стараюсь не лезть. Не задавать вопросов. Просто ставлю на стол её любимое варенье. Просто говорю: «Надень шапку, на улице холодно». Просто молчу, когда она уходит в свою комнату и закрывает дверь.
Иногда по ночам я встаю, подхожу к её двери и слушаю. Тихо. Ни звука. И мне кажется, что там, за этой дверью, она всё ещё пишет стихи. В уме. Про себя. И не решается их записать. Потому что знает: я опять буду говорить о реальности. О стабильности. О том, что «надо жить, а не мечтать».
А я стою и думаю: может, надо было позволить ей мечтать? Хотя бы попробовать?
Но потом вспоминаю её пустые глаза и понимаю: уже поздно.
Или нет?
Иногда, когда она спит, я захожу в её комнату. Тихо. Просто посмотреть. Убедиться, что она дышит. Что она жива. Что она здесь.
И шепчу:
— Прости меня, дочка. Я просто хотела, чтобы ты была счастлива.
Она не слышит. Я ухожу, оставляя на тумбочке маленькое яблоко — её любимое. И надежду. Слабую, как утренний свет. Что однажды она скажет: «Мама, я попробую стать счастливой».

      Мне всегда казалось, что сестра — как солнце: светит, греет, а если хмурится — сразу темно становится. Когда она уехала, в доме будто свет выключили. Мама ходила тихая, папа чаще молчал, а я… я просто ждал. Письма? Нет, писем от неё почти не было. Зато были редкие звонки — короткие, будто она боялась надолго задерживаться в нашем мире.
Я тогда в девятый перешёл. Все вокруг обсуждали моё будущее: «куда пойдёшь», «кем станешь». А я только и думал: «Когда Соня приедет?» Однажды не выдержал — спросил маму:
— А когда сестра вернётся?
Мама посмотрела так, будто я спросил что;то очень сложное. Потом улыбнулась — не по;настоящему, я;то знаю, как она улыбается, когда ей хорошо.
— Скоро, сынок. Она просто занята.
А я знал: не занята. Просто… не хочет. Или не может.
Однажды, когда я возвращался из школы, увидел её. Она стояла у подъезда, смотрела вверх — на наши окна. Я подбежал:
— Соня! Ты приехала!
Она вздрогнула. Потом обняла меня — крепко, так, как раньше, когда я был маленьким и боялся темноты.
— Привет, мелкий.
Голос у неё был тихий, будто она долго молчала и забыла, как говорить громко.
Мы поднялись домой. Мама выбежала в коридор, замерла на секунду, а потом бросилась к ней. Я стоял в стороне и смотрел. Они обнимались, а мне казалось, что я вижу кино: всё красиво, но немного не по;настоящему.
Вечером Соня сидела на кухне, пила чай. Я пристроился рядом.
— Расскажи, как там, — попросил я.
Она посмотрела на меня, улыбнулась. Но глаза остались грустными.
— Нормально. Учусь. Работаю. Всё хорошо.
— А почему тогда ты плачешь? — спросил я прямо.
Она замерла. Потом быстро вытерла щёку, будто сама не заметила.
— Это… просто устала.
Я не поверил. Но не стал спорить. Просто подвинулся ближе и взял её за руку. Она сжала мои пальцы — сильно, как будто боялась, что я исчезну.
Потом мы сидели молча. Я слушал, как тикают часы, и думал: «Почему так? Почему она несчастная, если всё „хорошо“?»
Ночью я лежал в кровати и слушал, как за стеной плачет Соня. Тихо, чтобы никто не услышал. Я накрылся одеялом с головой, чтобы не слышать, но слёзы сами потекли из глаз.
На следующий день я пришёл к ней в комнату. Она сидела у окна, смотрела вдаль.
— Соня, — сказал я, — а помнишь, как мы в детстве строили штаб во дворе?
Она обернулась. В глазах — удивление, а потом… свет. Тот самый, который я так любил.
— Помню. Ты тогда принёс все свои игрушки, а я пыталась их рассадить по «комнатам».
— И ты сказала, что это будет наш дом, где всегда тепло.
Она улыбнулась. На этот раз — по;настоящему.
— Да. Наш дом.
Я сел рядом.
— Давай построим его снова? Ну, не штаб, конечно. Но… что;то такое. Чтобы было тепло.
Соня смотрела на меня долго. Потом кивнула.
— Давай.
И я понял: она не сдалась. Просто устала. А я… я буду рядом. Буду напоминать ей про наш штаб. Про то, что дом — это не стены, а те, кто в нём живёт. И что солнце всегда вернётся, даже если сейчас темно.

   Я всегда считал: главное — порядок. Порядок в доме, в делах, в голове. Чтобы всё было по полочкам, чтобы каждый знал своё место и роль. Я не из тех, кто любит долгие разговоры о чувствах. Мне ближе дело: починить, наладить, решить.
Я не сразу поверил, узнав, что Соня не ночевала дома. Дочь была моей тихой гордостью: в ней всё соответствовало моим представлениям — и стремление делать все максимально правильно, и жизнерадостность. Правда, эта безудержная энергия порой пугала.
То на снег босиком выбежит, то запоёт посреди улицы, не замечая чужих взглядов. Жена сердилась. А я повторял про себя: «Повзрослеет, успокоится».
А потом появился он — этот странный парень. И всё пошло вразброс. Порядок, который я выстраивал годами, рассыпался, словно его и не было. Словно вихрь пронёсся и разметал нас по разным углам.
Когда они расстались, я выдохнул. «Теперь;то всё наладится», — подумал я.
    Дочь поступила в институт,  уехала, в квартире стало… тихо. Не просто тихо — пусто. Будто из дома вынесли что;то живое, тёплое. Жена старалась не показывать, но я видел: она ждёт писем, ставит на стол Сонины любимые блюда — как будто дочь вот;вот вернётся на обед.
А я… я просто работал. Больше, чем обычно.
Задерживался, находил дела в гараже. Лишь бы чем;то себя занять.
В тот день, когда она всё;таки приехала, я стоял в коридоре и смотрел, как она обнимает брата. Маленькая, худая, с глазами, в которых — будто зима. Я хотел сказать что;то весомое, мужское: «Всё наладится», «Ты у нас сильная». Но слова застряли в горле.
За ужином она рассказывала: «Всё нормально. Учусь. Работаю». Я кивал, разглядывал её руки — тонкие, с обкусанными ногтями. Раньше она так не делала.
Ночью не спал. Вставал, подходил к её комнате, прислушивался. Ничего. Потом — всхлип. Тихий, будто она сама себя стыдится.
Я ушёл на кухню, заварил чай. Сидел, смотрел в окно и думал: где я ошибся?
Я ведь хотел как лучше.  Хотел, чтобы она нашла свое счастье. А теперь вижу: вместо этого она погрузилась в пустоту. И я — часть этой пустоты.
На следующий день я застал её в комнате. Сидела у окна, смотрела вдаль. Я присел рядом. Молчал. Потом сказал:
— Если хочешь поговорить… я здесь.
Она повернула голову и слабо улыбнулась.
— Я знаю, папа.
И это «я знаю» вдруг стало важнее любых слов.
Я не умею утешать. Не умею объяснять, как жить. Но я могу быть рядом. Просто быть. Даже если молча. Даже если не знаю, что сказать.
Вечером, когда она уже спала, я зашёл в её комнату. Тихо. Поправил одеяло, которое она скинула. Постоял, глядя на её лицо — спокойное, будто на миг отпустило.
И тогда я прошептал — так, чтобы не разбудить:
— Прости меня. Я должен был спросить раньше. Должен был услышать.
Вышел, закрыл дверь. В коридоре остановился, провёл рукой по стене. Холодная. Как моя сдержанность. Как мои «правильные» советы.
Но теперь я знаю: порядок — это не когда всё по полочкам. Порядок — это когда близкие чувствуют: их слышат. Их любят. Даже если молчат.
И я буду учиться говорить. Хотя бы шёпотом. Хотя бы когда она спит.

Я знала, что будет скандал. Знала — но всё равно поехала с ним.
Почему? Потому что впервые за долгое время чувствовала. Не «должна», не «надо», не «как положено» — а просто жила.
Мама кричит, а я смотрю на её лицо и понимаю: она не видит меня. Она видит девочку, которую придумала.
Идеальную Соню: пятёрки, помощь по дому, тихие вечера. А я...  Я не знала, кто я...
Иван просто услышал, как я молчу. Заметил, как я прячу глаза, когда кто-то врёт.
Мама говорит: « Я хочу тебе счастья».
А если я уже была счастлива? Там, на его мотоцикле, под звёздным небом, когда ветер бил в лицо и не надо было притворяться.
Мама торжествует. Вижу это в её глазах: «Я спасла тебя». Но от чего? От меня самой?
  Теперь я «правильная» Соня. Хожу в институт, киваю на советы. А внутри — гулкая тишина. Как в пустой квартире после переезда.
Сегодня на паре по философии говорили о свободе. Профессор спрашивал: «Что мешает человеку быть свободным?»
Я молчала. А внутри кричало:
— Страх! Перед мамиными "нельзя", обернутыми в "забочусь".
Подруга толкнула меня: «Ты чего улыбаешься?» А я и не заметила.
Просто представила,  как отвечаю: «Меня ограничивает мамина любовь».
Но вслух сказала: «Да ничего, задумалась».
После пары сидим в столовой.
— А у тебя есть парень? — спрашивает Лена, помешивая кофе.
Я улыбаюсь.
— Есть. Его зовут «никогда».
— Его зовут «слишком страшно».
— Его зовут «а вдруг мама узнает».
— Нет, — говорю вслух. — Не сейчас.
— Ой, да брось, в нашем возрасте надо пробовать! — она смеётся. — Жизнь одна!
Жизнь одна.
Эти слова бьют сильнее, чем мамины упрёки. Потому что я знаю: моя жизнь — это череда «нельзя», «не стоит», «подумай о последствиях».
Но я киваю и улыбаюсь. Потому что если я сейчас начну говорить —  не остановлюсь.
   Иногда ловлю себя на том, что шепчу его имя. Потом пугаюсь и затыкаю рот ладонью.
    Мама прислала письмо: " Убираемся с папой,  пироги испеку, ждём тебя на выходные".
   Сегодня шла по парку и увидела пару: девушка смеётся, парень кружит её за руку, как в танце. И вдруг — боль. Острая, как иголка в сердце. За ту Соню, которая могла бы так смеяться.
Мама говорит: «Время лечит». Но оно — замёрзшая лужа, которая трескается от малейшего прикосновения.
Я научилась улыбаться, когда спрашивают: «Как ты?»
Но иногда ночью я открываю окно и шепчу в темноту:
— Я всё ещё я.
И мне кажется, что ветер отвечает:
— Я помню.
Знаете, я помню запах его куртки. Кожа и немного бензина. И как ветер свистел в ушах, когда мы ехали. А ещё помню мамины руки и телеграмму на полу.
Иногда мне кажется, что я — это та телеграмма. Меня прочитали, а потом выбросили. И теперь я лежу где;то на полу, смятая, и не знаю, можно ли меня снова развернуть.
Увидела сегодня парня на мотоцикле. Остановилась, как вкопанная.
Он просто заводил двигатель. А я уже видела: ночь, дорога, звёзды над головой. Его руку на моём поясе. Его голос в ухе: «Держись крепче».
Сделала шаг назад. Потом ещё один.
Я не боюсь мотоцикла. Я боюсь того, что он может разбудить во мне. Той Сони, которая смеялась, не думая о последствиях. Той, которую я заперла на ключ.
Интересно, если я однажды её выпущу — она меня простит?
Мама пишет: «Соня, ты поела? Одевайся теплее. Не задерживайся допоздна».
Говорит это так, будто я всё ещё школьница. Будто ничего не было.
А я смотрю в окно на огни фонарей думаю: если я скажу правду — что изменится?
Она заплачет. Начнёт убеждать, что «так лучше». Будет перечислять примеры «девочек, которые не послушались».
И я снова кивну. Снова скажу: «Да, мам».
    Они будут смотреть на меня, как на раненую птицу. Мама — с тревогой, папа — с неловкой заботой, брат — с надеждой.
Что им сказать?
«Я в порядке» — ложь.
«Мне плохо» — правда, но она их ранит.
«Я не знаю» — самое точное, но оно их напугает.
Может, просто обнять их? Молча. Так, чтобы они почувствовали: я здесь. Я пытаюсь.
Я больше не та девочка, которую они помнят. Но я всё ещё их Соня.
И, может быть, этого достаточно.