Анри Алле. Анонимные письма

   Анри Алле
   АНОНИМНЫЕ ПИСЬМА

   Перевод с французского



   Старый аббат Жанель, священник из Мальбека, прогуливался по саду, читая бревиарий. Губы его беззвучно шептали слова литургии; он шагал размашисто, прикрыв глаза и заложив палец между страниц книги.
Увидев почтальона, аббат ускорил шаг, подошёл к ограде, забрал почту и, положив её на скамью в беседке, поблагодарил его молчаливым кивком. При этом губы его ни на мгновение не переставали шептать. Затем он снова принялся мерить сад шагами, как прежде.
   Однако время от времени косился в сторону беседки.
   Мимо прошла Онорина, она поздоровалась с аббатом. Войдя в дом священника, она принялась подметать пол и одновременно тихонько напевать благочестивый гимн, причём взмахи метлы строго следовали песенному ритму.
   Священник перекрестился, убрал бревиарий в суконный чехол и быстро просмотрел почту.
   — Опять! — пробормотал он. — Еще одно! Я хорошо узнаю` этот почерк.
   Затем, после минутного раздумья, добавил:
   — Ну, этому должен быть положен конец. Еду в Нуанто, в прокуратуру. Экипаж отправляется через полчаса. До темноты вернусь.

   ****

   Прокурор Артур Шуазелен грелся у камина, покуривая сигарету, когда судебный исполнитель принёс ему визитку священника.
   — Аббат Жанель… чего ему нужно?
   — Не знаю, господин прокурор. Он очень настаивает, чтобы его приняли немедленно.
   — Ишь ты, настаивает! Скажите ему, пусть подождёт. Я занят.
   Прокурор закинул ногу на ногу и развернул газету. Спустя десять минут он зевнул, выложил на стол объёмистую папку с делами и наконец велел впустить священника. Тот вошёл с самым смиренным видом, неловко прижимая к себе зонтик, шляпу и перевязанный бечёвкой пакет, а затем присел на краешек стула.
   — Что вам угодно, господин пастор?
   — Господин прокурор, я пришёл просить суд избавить мой приход от позорной травли, глубоко опечалившей христианские души. Вот уже полгода нас засыпают самыми гнусными анонимными письмами, которые отправляют из нашего же Мальбека. Они огорчают пастыря и деморализуют паству.
   — Кем оплачены эти письма? И кому они адресованы?
   — Их получила почти вся община, но больше всех — я сам; и направлены они против особы, состоящей у меня на службе, девушки по фамилии Дифтен; Онорины Дифтен, она сирота.
   — И какого рода эти обвинения?
   — Я не смею их повторять, господин прокурор. Нет, не смею. Но если вы сами пожелаете ознакомиться…
   И он протянул ему перевязанный сверток.
   — Чёрт возьми, пастор, да тут целый тюк!
   — Да, арсенал зла поистине огромен, господин прокурор. Убедитесь сами!
   Артур Шуазелен перелистал письма. Он усмехнулся.
   — Да это же Золя, господин пастор! Чистый Золя! Вы читали «Землю»?
   — Нет, господин прокурор, священнослужителю не подобает знать творения сынов века сего, он отдает предпочтение трудам сынов света.
   Он произнёс это как нечто совершенно очевидное и естественное. Шуазелен пожал плечами и продолжил просматривать письма.
   — Вашу Онорину тут честят на все лады. У неё есть враги? Что это за девушка? Какой у неё характер?
   — Господин прокурор, она невежественна, любит духовные поучения, и у неё доброе сердце. Господь явил ей свою любовь, лишив её земных благ и преходящей красоты. Она смягчила бы и тигра. Она скромного нрава, и, полагаю, я вправе сказать, что она дурнушка. Эти две причины и побудили меня взять её на службу. Она в высшей степени достойна похвалы. Она отличается пламенным благочестием, а рвение, с которым она посещает службы, прямо-таки образцовое. Внешность её, как мне кажется, вовсе не такая, чтобы пробуждать желание. На всех праздниках в честь Девы Марии она несёт хоругвь Общества добродетельных дев. Провидение допустило, чтобы она была испытана преследованием, и она славит замыслы провидения. Тем не менее я подумал, что ей вовсе не заказано защищаться от этих позорных пасквилей. Власть доверена некоторым людям — к коим принадлежите и вы, господин прокурор, — чтобы сокрушать козни зла.
   — Вы совершенно правильно рассуждаете, господин пастор. Скажите, девушка живёт под вашей крышей?
   — Нет, господин прокурор, поскольку она ещё не достигла совершеннолетия, она приходит лишь готовить мне еду, чистить облачения и одежду и подметать дом. Весь остальной день она пасет свою корову на обочине дороги. Живёт она в бедном домике, доставшемся ей от дяди, который когда-то был моим ризничим. Я видел, как Онорина взрослела, обретая силу добродетели. Я полностью ручаюсь за неё.
   — Кого же вы подозреваете, господин пастор?
   — О, господин прокурор, вы ставите меня в крайне неловкое положение! Я произнёс с амвона три проповеди о клевете — в надежде, что виновный сам явится и покается. Но увы! Этим я лишь ещё больше распалил воображение прихожан. Несомненно, в наказание за мои предположения Бог допустил, что прихожане увидели в моих словах намеки, и теперь многие меня возненавидели. Так что я поостерегусь кого-либо обвинять.
   — Как вам угодно, господин пастор. Как угодно! Но если вы не дадите мне никаких зацепок, я и пальцем не пошевелю. Итак, есть у вас кто-нибудь на примете? Да или нет?
   — Я служитель мира и сострадания, господин прокурор. Мне не подобает выносить несправедливое, быть может, суждение о ком бы то ни было. Я донёс до вашего слуха жалобу оскорблённой невинности. Моя роль на этом завершена.
   — Тогда доброго вечера, господин пастор. Молитесь вашему богу сострадания, чтобы он помиловал Онорину и защитил её. А я умываю руки… как мой покойный коллега Пилат.
   Аббат Жанель, казалось, погрузился в размышления.
   Артур Шуазелен заговорил снова, на этот раз тоном совершенно детского добродушия:
   — Право же, господин пастор, вы меня огорчаете. Неужели вы проделали такой долгий путь лишь затем, чтобы принести мне какие-то ребусы для разгадывания? Послушайте, я действительно хочу помочь несчастной. Неужели вы скорее дадите ей дойти до отчаяния, чем назовёте мне её врагов? Ну же, смелее! Садитесь и напишите мне имена здесь, на этом листке. Не хотите? Ну что ж, оставим это. Если случится беда, вы будете знать, кто виноват.
   Аббат пробормотал:
   — Зачем мне их писать?
   — Боже мой, просто чтобы я не забыл имена!
   — Хорошо, я так и сделаю. Но вы обещаете мне, что эти сведения останутся в тайне и меня самого не впутают в это дело…
   — Полноте, господин пастор! Будьте совершенно спокойны.
   Священник написал:
   «Вдова Сандувиль;
   Мадемуазель Фоше (дочь учителя);
   Госпожа Бино (жена бригадира)».
   Прокурор заглянул ему через плечо.
   — Кого из этих троих вы подозреваете особенно сильно?
   — Ах да, господин прокурор. Простите мне мою дерзость, но я подозреваю госпожу Бино, супругу вашего бригадира.
   — Вот как, и почему именно госпожу Бино?
   — Видите ли, господин прокурор, я должен признаться, что Онорина первая навела меня на мысль подозревать эту женщину; она постоянно повторяет: «Господин пастор, это г-жа Бино, и никто другой. Она меня терпеть не может». В самом деле, господин прокурор, у госпожи Бино довольно острый язык, и она несколько властолюбива. К тому же весьма привлекательна. Она не раз поднимала на смех благочестие Онорины и распускала злые слухи о её честности и поведении. И всё из ревности. Так я, по крайней мере, думаю.
   — Из ревности?
   — Да, дело это странное, а предмет щекотливый. Между тем моя служанка, краснея, призналась мне, что бригадир позволяет себе в отношении неё неподобающие взгляды и двусмысленные речи. Законная супруга, должно быть, узнала об этом и, решив, что Онорина этому потакает, её возненавидела. К тому же эта дама, во многих отношениях особа вполне почтенная, боюсь, слишком кичится своими внешними достоинствами. Она явно грешит гордыней. Именно в неё, господин прокурор, я и метил в своей проповеди о клевете.
   — Хорошо, этого достаточно, господин пастор. Мы проведём расследование со всей деликатностью, как того требуют подобные случаи. И я буду держать вас в курсе.

    ****

   Бригадир Бино, вызванный телеграммой к прокурору, спешил по шоссе весёлой рысью на своей руанской кобыле. Три с половиной мили, отделявшие Мальбек от Нуанто он одолел очень быстро. Отряхнув себя от пыли с головы до шпор, он велел доложить о себе.
   Это был действительно красавец жандарм. Он держался очень прямо, твёрдо стоял на своих крепких ступнях и ждал, пока ему зададут вопрос.
   — Вчера, — сказал прокурор, — я услышал, что ваш приход изводят анонимными письмами. Они отправлены из того же Мальбека и содержат пасквильные утверждения о девушке по фамилии Дифтен. Вы знаете об этом?
   — Ещё бы мне не знать!.. Обвиняют в этом мою жену! И хватает же наглости! Она чуть не заболела от возмущения.
   — О, неужели?
   — Да, и клянусь вам, господин прокурор, от этих историй у меня кровь закипает.
   — Успокойтесь, бригадир. Вы тоже получали анонимные письма?
   — Никогда. Все вокруг получали, но только не мы. Мои жандармы ими завалены. Тут ведь тоже такая особая цель, чтобы подозрение пало именно на нас.
   — У вас нет никого на примете?
   — Вовсе нет, господин прокурор. Но у меня есть идея. Если вы дадите мне три дня, я обязуюсь разыскать автора, или я не достоин своих нашивок.
   — Три дня, отлично. Что за идея?
   — Как раз начинается оценка имущества. Формуляры уже прибыли. Я буду сопровождать общинного служителя и прослежу, чтобы опросные листы заполняли при мне.
   — Правильно. Вам бы не помешал образец для сравнения…
   — Каретник дал мне письмо, которое он получил на этой неделе, так как я и сам уже решил провести расследование и, если что-то выяснится, сообщить о результате господину прокурору.
   Шуазелен одобрительно кивнул.
   — Кстати, что это за девушка, эта Дифтен?
   — По-моему, довольно пустая особа. Если недалеко от нее развешивают бельё, всегда чего-нибудь не досчитаются.
   — Вот как, а в остальном?..
   — Да уж, в остальном! В этой девке бес сидит. Она бегает за всеми мужчинами.
   — Странно, очень странно… Можете идти, бригадир.

   ****

   В полумиле от Мальбека Бино заметил Онорину, которая пасла корову и при этом вязала чулок.
   — Ну вот, — сердито проворчал он, — опять она! И трёх шагов не сделать, чтоб на неё не наткнуться.
   Тем не менее он вежливо обратился к ней:
   — Ну, Онорина, как дела на любовном фронте?
   — Неважно, господин Бино, могло бы быть и лучше.
   — Тебе надо замуж, тогда всего будет вдоволь.
   Она покраснела и сказала:
   — Есть только один, кто мне нравится настолько, что я бы за него пошла.
   Затем она снова замолчала, в то время как её корова начала продираться сквозь живую изгородь.
   — Корова, твоя корова! — закричал бригадир. — Да живей же! Ты что, хочешь, чтобы я составил протокол?
   Она ответила, потупив взор:
   — Всё, что вам угодно, господин Бино.
   — Глупая девчонка! А ну-ка, живо вытаскивай корову! Лучше веди её сразу домой, я зайду к тебе попозже насчёт оценки.
   — Как вам угодно, господин Бино. Я только сначала схожу в дом священника приготовить ему обед, а потом вернусь домой.
   Красавец жандарм покачал головой и поскакал прочь, бормоча себе под нос:
   — Я тебе покажу… с твоей хоругвью Святой Девы и белыми одеждами невинности… Определённо, эта Онорина — та ещё шельма, а её пастор — осёл… Он ещё всю округу своими проповедями подожжёт. Учитель на него злится, его дочь тоже, госпожа Сандувиль тоже… и моя жена, а прежде всего — я сам… Зачинщика этой истории нужно найти во что бы то ни стало.
   Внезапно им овладела новая мысль, поначалу смутная, которая постепенно всё глубже проникала в его сознание: Да уж, только женский ум мог до такого додуматься. Это проделка какой-то взбалмошной бабы, дьявола в юбке. Но вот… вопрос только в том, кто бы это мог быть?
   И он решительно закончил свой монолог:
   — Но уж если я тебя поймаю!.. А я тебя поймаю!
   После ужина бригадир и общинный служитель отправились к дому Дифтен. Она уже ждала их и пригласила сесть. Даже предложила вишнёвой настойки. Они уселись за стол. Бино разложил перед собой бумаги и объяснил, как их заполнять. Онорина наклонилась через его плечо, используя любую возможность, чтобы прижаться к нему и прикоснуться. Он позволял это, хитро улыбаясь в усы.
   — Ну, дитя моё, теперь ты, небось, всё поняла; пиши свои ответы в опросный лист.
   Высунув кончик языка и вытянув шею, она заполняла бумагу своим крупным, тяжёлым, медленным и витиеватым почерком.
   — Чёрт возьми! — сказал бригадир. — Ты и впрямь можешь гордиться прекрасным почерком. Ну, давай дальше, это интересно.
   Она продолжала писать, раскрасневшись от усердия.
   — Ты, верно, много наград в школе получала?
   — Получала, да.
   — Ты прям-таки меня удивляешь… Ну, готово. Давай сюда.
   — Подождите, сначала промокнуть надо…
   Она высушила опросный лист, прижимая промокашку крепким кулачком. Он задумчиво наблюдал за ней. Когда она закончила, он взял в руки промокашку. Рядом со свежим отпечатком видны были старые следы букв.
   — Можешь отдать мне это, Норина? Чтобы я мог проложить между листками. А то они у меня быстро пачкаются.
   — Да конечно, господин Бино. Нужно ли вам что-нибудь ещё? Не стесняйтесь.
   Они ушли и до поздней ночи продолжали обход деревни. Но бригадир спокойно проигнорировал все женские почерки, не проявляя к ним ни малейшего интереса — и даже почерки вдовы Сандувиль, и мадемуазель Фоше, дочери учителя.
   На следующий день, пока общинный служитель в одиночку объезжал фермы и хутора в округе, бригадир во весь опор поскакал в Нуанто.
   — Как, вы уже здесь? — воскликнул Артур Шуазелен.
   — Да, я уже здесь, и виновный у меня в руках.
   — Черт возьми, это впечатляет. И кто же этот виновный?
   — Сама Дифтен. У меня есть доказательство.
   — Сама Дифтен… Да, неплохо. И что за лицо будет у священника, когда он об этом узнает! Ох уж эти женщины-чертовки, никогда не знаешь, чего от них ждать.
   Бригадир достал оценочный лист и письмо, которое дал ему каретник. Сходство было поразительное.
   — Это совершенно очевидно, господин прокурор. А теперь, если желаете взглянуть ещё и на это…
   Он протянул ему кусок тонкой розовой промокашки, сплошь покрытый неразборчивыми отпечатками букв. Шуазелен равнодушно осмотрел её с обеих сторон.
   — Да, но я ничего не вижу… Ничего не вижу!
   — Прошу, господин прокурор, смотреть на оборотную сторону и держать бумагу против света.
   — Понимаю, понимаю! — вскричал Шуазелен. Он прижал перевёрнутую бумагу к оконному стеклу.
   Теперь стали видны строки в форме адресов на письмах. Прокурор разобрал:
   — Господину Ко… ка… трикс…
   — Это торговец табаком.
   — Ага! Господину аббату Жанелю… один… два… три Жанеля. А это… это я не могу прочитать. Кто это?
   Прижав носы к стеклу, они азартно расшифровывали:
   — Это, господин прокурор - Пержего, пекарь… а это Бобе, каретник.
   — Да, да, всё сходится. Ну и пакость же эта девчонка! Но какой смысл писать такие гадости о самой себе?
   — Не знаю, что у неё в голове, но в ней действительно бес сидит. Она помешана на мужчинах. И потом, ей, должно быть, доставляет удовольствие перессорить всю общину, особенно натравить друг на друга супружеские пары. Ей ведь удалось навлечь подозрение даже на мою жену.
   — Ах да, верно! Она когда-нибудь ссорилась с вашей женой? Искала повода для ссоры?
   — Не раз. При раздаче хлеба бедным, на празднике Тела Господня и мало ли ещё при каких случаях. Она пытается настроить против неё абсолютно всех.
   — И она бегает за мужчинами, вы говорите?
   — Ещё как бегает, господин прокурор! Даже мне от неё покоя нет. Она только и делает, что подкарауливает меня.
   Артур Шуазелен минуту размышлял, со смеющимся лицом оглядывая Бино с головы до ног. Наконец расхохотался во всё горло.
  — Во всём виноваты вы сами, бригадир.
  — Кто, я?
  — Да, вы и виноваты. Вы слишком красивый жандарм… Дифтен кажется мне истеричкой. Она ревнует к госпоже Бино, а так как она злобная и лживая, как все истерички, то ищет способа погубить свою соперницу клеветой. То, что при этом она губит саму себя, ей совершенно все равно. Раз она не может заполучить бригадира своей мечты, она хочет отомстить ему за то, что он её отталкивает… Ну, мы сейчас же решительно наведём порядок и защитим добродетель жандармерии… Можете идти.

   ****

   Спустя двадцать четыре часа следствие было открыто, и у Онорины провели обыск. Было найдено множество краденых вещей, в том числе постельное бельё священника Жанеля, с которого были неумело срезаны монограммы. Онорину упекли за решётку.
   Однако добрый пастор с его невинной душой, несмотря на обилие улик, остался непоколебимым защитником Дифтен. Он заклинал прокурора, следователя, чтобы они остерегались судебной ошибки. Он заваливал их защитительными записками. Он отрицал, что на промокашке можно что-либо разобрать. То, что у неё нашли его бельё, он приписывал рассеянности служанки. Она, вероятно, взяла его с собой, чтобы удобнее было чинить. Правда, он признался, что думал, будто она вовсе не умеет писать, и перед заполненным ею налоговым листом стоял, открыв рот. Но он оставался упрям до конца. Он возносил к небу пламенные молитвы. Он даже пытался склонить Общество добродетельных дев к девятидневному молебну во благо их знаменосицы. Те отказались. Он просил Господа расстроить козни лукавого. Он молил о чуде, и чудо свершилось.
   Уже неделю Онорина сидела в тюрьме в Нуанто, когда почтальон принёс священнику новое анонимное письмо, точь-в-точь похожее на прежние.
   Аббат Жанель едва не лишился чувств. Он произнес бесчисленное множество «Те Deum» и, преклонив колени перед алтарём, дал обет увековечить память об этом событии большим даром ex-voto. Добродетель восторжествовала. Он понял, что Господь явил ему своё благоволение и ведёт его за руку.
   И эта рука несла его на полной скорости всё те же три мили по дороге, прямо к кабинету господина прокурора. Он ворвался туда как вихрь и, охваченный эмоциями, а также небольшим приступом астмы, упал в кресло. И когда к нему вернулся дар речи, он обрушил на Артура Шуазелена и следователя бурный поток своих чувств.
   Оба авгура слушали его неподвижно и в полном молчании. А добрый аббат не переставал говорить о милостях небесных. Он размахивал своим письмом, подчёркивал его полное сходство с прежними письмами — теперь, мол, невозможно и дальше подозревать Онорину! Он приводил доводы, ликовал и благословлял.
   Оба авгура переглянулись. Шуазелен позвонил в колокольчик.
   — Приведите Дифтен.
   Она появилась в сопровождении монахини. При виде заблудшей овцы с уст священника готово было сорваться nunc dimittis* доброго старца Симеона.
   Следователь протянул Онорине письмо:
   — Кто это написал?
   С глупым видом, сложив руки на животе, она ответила:
   — Я, господин судья.
   — Когда?
   — Вчера.
   — Где?
   — Здесь, в этой комнате, под вашу диктовку.
   — Хорошо, ведите её обратно, сестра.
   Затем он повернулся к священнику.
   — Вы всё ещё уверены, что мы здесь все недотепы, а она не при чем?
   Аббат Жанель сидел как громом поражённый, молча и не двигаясь. Положив кулаки на колени и склонив голову, он тяжело дышал, и тихие слёзы катились по его щёкам.  Наконец он поднялся и пробормотал:
   — Господа, я приношу вам свои смиренные извинения. Я согрешил гордыней. Я, обвинявший других в этом грехе, поддался поспешным суждениям. Но намерения мои были чисты. Призываю в свидетели Того, кто ведает все наши помыслы. Простите меня, как я прощаю эту несчастную и как, надеюсь, простят меня прихожане… Я великий грешник, но я никак не мог поверить в такую злобу в ребёнке, которого видел перед собой буквально с самого рождения.
   И священник из Мальбека, шатаясь и всхлипывая, направился к двери.
   — Один момент, сударь, один момент, — сказал прокурор. — Слушайте меня внимательно и взвесьте мои слова. Если мы и согласимся закрыть глаза на вашу опрометчивость, то знайте по крайней мере, что власти отныне будут присматривать за вами. Так что никаких больше приторных проповедей на тему обмирщения образования, иначе я предам вас правосудию, на растерзание госпожи Сандувиль и учителя, на которых вы письменно донесли мне, возведя на них клевету. Статья 373 Уголовного кодекса. От одного месяца до года тюрьмы, не считая штрафа и гражданских исков о возмещении ущерба.
   — Ах, господин прокурор, любое наказание было бы слишком мягким за мою ошибку. Между тем, разве я не выдал вам имена вопреки моим сомнениям и лишь потому, что вы на том настояли?
   — Потому что я настоял?! Вам это снится, господин аббат, и я бы не советовал вам при случае рассказывать это суду; нет, честное слово, не советовал бы!
   В следующее воскресенье священник из Мальбека как обычно взошёл на свою кафедру. После оглашения имён брачующихся и молитвы за усопших он выпрямился и начал проповедь необычным образом, без жестов и латинских цитат. Его проповедь была публичной исповедью, как во времена ранней церкви. Его обычно ясный, звонкий голос прерывался. С простым достоинством, без всякого пафоса, но ничего не упуская, он обвинял себя. Он просил своих духовных детей о молитвах и сострадании. Он признался в своих укорах совести, своём ослеплении, в своих оскорбительных подозрениях против некоторых из присутствующих и публично попросил у них прощения. В заключение он объявил, что епископ позволяет ему уйти.    
   Примирившись таким образом с самим собой, он закончил тем, что отслужил свою последнюю большую мессу.
   Он умер в Руане, в Доме престарелых священников.

   ****

   nunc dimittis* - ныне отпущаеши
   _