Право силы

Досье на мир: Записки юриста, разучившегося верить в бумаги.
(Размышления на стыке дневника, юридического меморандума и геополитического прогноза)
Автор: Метамонах Владимир Ангелблазер (Methamonk)
Остров Вакашан, Каскадия
20 января 2026 года



       Пролог: проклятый вопрос

Есть у юриста проклятый вопрос — такой, который стыдно задать вслух на факультете. Он звучит почти как детская загадка: что тяжелее — тонна юридических кодексов и конституций или килограмм свинца?

В 1989 году, на юридическом факультете МГУ, я знал ответ. Право. Всегда право. Оно — светоч. Оно — плотина против хаоса. Устав ООН, Венские конвенции, pacta sunt servanda… Мы разбирали казусы, как хирурги — тела, веря, что мир можно починить правильной статьёй международной конвенции.

Сегодня, глядя из окна своей канадской кельи на мир, который трещит по швам, я задаю этот вопрос снова. И слышу в ответ не тишину библиотеки, а грохот «Градов» и смертельное жужжание дронов где-нибудь под Авдеевкой — и тихий, методичный шелест долларов и евро, печатаемых для новой войны.

Эта запись — не статья. Это протокол моего личного поражения. Поражения веры. И обретения более холодной, более страшной ясности.

       Глава I. Криминалистика распада, или почему я перестал верить в 1991 год.

Всё началось с попытки доказать очевидное — прежде всего самому себе. Как правовед, я выдвинул аргумент: Беловежские соглашения ратифицированы, СССР мёртв, границы священны.

Моё внутреннее знание ответило сухо, как приговор:

В тот момент ещё существовал Съезд народных депутатов СССР — высший орган власти страны. Именно ему, и только ему, принадлежало право принимать подобные решения. Во всём остальном — превышение полномочий. В этом и заключается ложь.

И я не смог возразить по существу. С точки зрения Конституции СССР 1977 года — это был государственный переворот. Точка. Республиканские советы народных депутатов вышли за пределы своей компетенции. Формально — безупречно.

Но тут в дело вступает главный следователь мировой истории — принцип эффективного контроля. Съезд в Москве уже не контролировал территорию РСФСР. Его власть стала юридическим призраком. Власть же Ельцина, при всей её кровавой спорности — вплоть до расстрела парламента из танков — была фактом.

Мир признал не красоту устава, а грубую реальность: того, кто держал власть на земле.

Мой внутренний оппонент был безжалостно точен:

Сила создаёт порядок лишь для тех, кто находится под её защитой. Для всех остальных она — угроза и источник хаоса.

Распад СССР не был узаконен правом. Он был узаконен победителями в тихой гражданской войне — и теми международными третьими лицами, которые признали их победу.

Первый кирпич из моей правовой картины мира выпал.

Глава II. Будапештский меморандум: гарантия, в которой не было главного.

Я полез в текст. В статью четвёртую. И обомлел.

Мой правовед утверждал, что там зафиксирован нейтралитет Украины. Но в документе не было ничего подобного. Там содержалось лишь обязательство гарантов — России, США и Великобритании — воздерживаться от применения силы против Украины.

И тогда пришло осознание: спор шёл не о тексте. Он шёл о неписаном договоре, о понимании.

Запад понимал, что Украина останется в серой зоне. Россия понимала, что Украина не уйдёт в НАТО. Украина понимала, что её безопасность гарантирована.

Но на бумаге этого не было. В меморандуме не существовало ни механизма принуждения, ни санкционного триггера, ни автоматизма коллективного ответа. С точки зрения позитивного права это был политический акт, а не договор безопасности.

Когда «понимания» разошлись, каждая сторона начала апеллировать к «духу» документа. И тогда вступило в силу единственное, что в нём действительно присутствовало: право сильнейшего гаранта трактовать этот дух по;своему.

В 2014 году этим правом воспользовалась Украина, начав силовое подавление регионов Донбасса и Луганска, не признавших насильственную смену власти в Киеве.

Законность? С точки зрения духа неформального соглашения — да. С точки зрения буквы меморандума — нет. С точки зрения силы — решает тот, у кого в данный момент больше танков и больше воли их применять.

Второй кирпич — вера в святость договоров — рассыпался в пыль. Договор — не заклинание. Это лишь временное перемирие между интересами, подкреплёнными силой.

       Глава III. Уроки Югославии, или как западный шериф написал себе закон.

Моё легалистское нутро попыталось возразить:

Смотрите, Словения и Хорватия были признаны по принципу эффективного контроля. Всё соответствует международному праву.

История ответила пощёчиной:

Эффективный контроль был установлен бомбами НАТО, в том числе с обеднённым ураном. Где здесь добровольность права?

Бомбардировки Югославии в 1999 году были столь же прямым нарушением Устава ООН, как и любые другие односторонние силовые акции. Но Запад, обладая превосходством, не стал оправдываться — он переопределил норму, создав доктрину Responsibility to Protect.

Это и есть подлинный механизм эволюции международного права: сначала бомбы, потом доктрина.

Я понял, что международное право — не кодекс. Это поле битвы за легитимность. Сильный сначала действует — Косово, Ирак — а затем его дипломаты и юристы судорожно шьют для этого действия правовое одеяние. Создаётся Международный уголовный суд, в который сами архитекторы системы не вступают и под юрисдикцию которого не подпадают.

Если силы хватает — одеяние приживается и начинает цитироваться. Если нет — действие навсегда остаётся «военным преступлением».

Мой внутренний правовед подвёл черту:

Международное право — это правила клуба сильных, которые они пишут под себя.

Спорить с этим было больше невозможно. Оставалось лишь наблюдать.

       Глава IV. Канада как симптом, или почему мой забор больше не защищает.

И тут абстракция ударила меня по лицу личным опытом. Я — канадец. Моя страна — эталон либерального правового государства. И что я вижу?

Я вижу, как Канада, не способная противопоставить ничего тарифной войне южного соседа;гегемона, который становится всё менее предсказуемым, в панике ищет новых партнёров. Китай. ОАЭ. В перспективе — кто угодно, даже Россия.

Это не внешняя политика, основанная на праве. Это инстинкт выживания.

Канада не стала циничной — она стала испуганной. Венесуэла, Гринландия, а затем Канада станет 51 штатом? Государство, воспитанное на правилах, почувствовало, что эти правила держались на силе прежнего гаранта. Если гарант шатает столб — забор падает. Значит, нужно искать новые столбы и плести новые союзы. Не по идеологии, а по расчёту.

Право оказалось надстройкой. Сила — базисом. Когда базис дрожит, даже самые законопослушные возвращаются к древним, варварским правилам.

       Эпилог. «Вторая Ялта» и закон перемен.

Оставалось лишь попытаться заглянуть вперёд. Мой внутренний визави, словно подслушав разговоры в коридорах реальной власти, бросил фразу:

Недавно Дональд Трамп заговорил о «Второй Ялте» — в форме некого «Клуба мира». Мы будем за этим наблюдать.

Вот он, новый контур. Не универсальное право для всех, а договор сильнейших между собой. Не ООН для 193 государств, а прямой красный провод между Вашингтоном, Пекином и, возможно, Москвой.

Их задача — не осчастливить человечество, а провести яркие, кровавые линии между своими огородами, чтобы не перерезать друг другу глотки по пустякам.

Будет ли это правом? Да. Но это будет право садовников, а не садовых гномиков. Жёсткое, ясное, основанное не на морали, а на взаимном страхе и расчёте. Не лезьте в мой огород - получите выстрел солью в задницу.

Мой старый учебник по международному праву — тот самый, с кафедры МГУ — теперь лежит на полке как исторический документ. Свидетельство прекрасной и наивной эпохи, когда мы верили, что дом можно построить из одной лишь этики и морали, забыв о стальной арматуре силы.

Мой научный руководитель, академик Григорий Иванович Тункин, оказался прав раньше всех: Международное право не может существовать долго без реального аппарата принуждения.

Аппарат меняется. Меняется и право. Мы не входим в эпоху хаоса. Мы входим в эпоху более откровенного — и потому, возможно, более устойчивого — порядка. Порядка, который не стыдится своего имени.

А мне, юристу, больше нечего делать со старыми параграфами. Остаётся лишь наблюдать, как кузнецы нового мира куют свои скрижали — уже не из пергамента, а из титанового сплава интересов и ракетных шахт.

И первый пункт в этих скрижалях будет гласить: Сила есть право, которое осознало само себя.

Amicus Plato, sed magis amica veritas. Платон мне друг, но истина дороже.

Конец досье.



A Dossier on the World: Notes of a Lawyer Who Has Forgotten How to Believe in Paper.
(Reflections at the intersection of a diary, a legal memorandum, and a geopolitical forecast) By Methamonk Vladimir Angelblazer (Methamonk)
Wakashan Island, Cascadia
January 20, 2026


       Prologue: The Cursed Question

There is a cursed question every lawyer carries with him — one that is shameful to ask aloud at a law faculty. It sounds almost like a child’s riddle: which is heavier — a ton of legal codes and constitutions, or a kilogram of lead?

In 1989, at the Law Faculty of Moscow State University, I knew the answer. Law. Always law. It was the light. It was the dam against chaos. The UN Charter, the Vienna Conventions, pacta sunt servanda… We dissected cases like surgeons dissect bodies, believing that the world could be repaired by the correct article of an international convention.

Today, looking out from the window of my Canadian cell at a world coming apart at the seams, I ask this question again. And in reply I hear not the silence of a library, but the thunder of Grad rocket systems and the lethal buzzing of drones somewhere near Avdiivka — and the quiet, methodical rustle of dollars and euros being printed for the next war.

This text is not an article. It is a protocol of my personal defeat. The defeat of faith. And the acquisition of a colder, more terrifying clarity.

       Chapter I. The Forensics of Disintegration, or Why I Stopped Believing in 1991.

It all began with an attempt to prove the obvious — first of all to myself. As a jurist, I advanced the standard argument: the Belovezha Accords were ratified, the USSR is dead, the borders are sacred.

My inner knowledge replied dryly, like a verdict:

At that moment, the Congress of People’s Deputies of the USSR — the supreme authority of the state — still existed. It alone possessed the competence to make such decisions. Everything else was an excess of authority. That is where the falsehood lies.

I could not refute this on the merits. From the standpoint of the 1977 Constitution of the USSR, it was a coup d’;tat. Period. The republican councils of people’s deputies exceeded their competence. Formally — flawless.

But then the chief investigator of world history entered the case: the principle of effective control. The Congress in Moscow no longer controlled the territory of the RSFSR. Its authority had become a legal phantom. Yeltsin’s power, for all its bloody controversy — including the shelling of parliament with tanks — was a fact.

The world recognized not the elegance of the charter, but the crude reality: the one who held power on the ground.

My inner opponent was mercilessly precise:

Force creates order only for those under its protection. For everyone else, it is a threat and a source of chaos.

The dissolution of the USSR was not legalized by law. It was legalized by the victors of a quiet civil war — and by those international third parties who recognized their victory.

The first brick fell out of my legal picture of the world.

       Chapter II. The Budapest Memorandum: A Guarantee Missing Its Core.

I went back to the text. To Article IV. And was stunned.

My inner jurist insisted that Ukraine’s neutrality was fixed there. But nothing of the sort existed in the document. It contained only an obligation by the guarantors — Russia, the United States, and the United Kingdom — to refrain from the use of force against Ukraine.

And then came the realization: the dispute was not about the text. It was about an unwritten agreement — an understanding.

The West understood that Ukraine would remain in a grey zone. Russia understood that Ukraine would not enter NATO. Ukraine understood that its security was guaranteed.

But none of this was on paper. The memorandum contained no enforcement mechanism, no sanctions trigger, no automatic collective response. From the standpoint of positive law, it was a political declaration, not a security treaty.

When these “understandings” diverged, each side began appealing to the “spirit” of the document. And then the only thing that truly existed in it came into effect: the right of the strongest guarantor to interpret that spirit in its own way.

In 2014, Ukraine exercised this right by launching a forceful suppression of the regions of Donbas and Luhansk that refused to recognize the violent change of power in Kyiv.

Legality? From the standpoint of the spirit of the informal agreement — yes. From the letter of the memorandum — no. From the standpoint of force — the one with more tanks and more will decides.

The second brick — faith in the sanctity of treaties — crumbled to dust. A treaty is not an incantation. It is merely a temporary truce between interests backed by force.

       Chapter III. The Lessons of Yugoslavia, or How the Western Sheriff Wrote the Law for Himself.

My legalistic instinct attempted to object:

Slovenia and Croatia were recognized according to the principle of effective control. Everything conforms to international law.

History answered with a slap:

Effective control was established by NATO bombs, including depleted uranium. Where is voluntariness here?

The bombing of Yugoslavia in 1999 was just as direct a violation of the UN Charter as any other unilateral use of force. But the West, possessing superiority, did not justify itself — it redefined the norm, creating the doctrine of Responsibility to Protect.

This is the true mechanism of the evolution of international law: first bombs, then doctrine.

I understood that international law is not a code. It is a battlefield for legitimacy. The strong act first — Kosovo, Iraq — and only afterward do their diplomats and lawyers hastily stitch a legal garment for the action. An International Criminal Court is created, which the very architects of the system do not join and to whose jurisdiction they do not submit.

If there is enough power, the garment takes root and begins to be cited. If not, the act remains forever a “war crime.”

My inner jurist drew the line:

International law is the rulebook of the strong — written by them, for themselves.

There was nothing left to argue. Only to observe.

       Chapter IV. Canada as a Symptom, or Why My Fence No Longer Protects Me.

And then abstraction struck me in the face through personal experience. I am Canadian. My country is a benchmark liberal, law-based state. And what do I see?

I see Canada, unable to counter the tariff war of its southern hegemon — increasingly unpredictable — frantically seeking new partners. China. The UAE. In time — anyone at all, even Russia.

This is not foreign policy based on law. It is the instinct of survival.

Canada has not become cynical — it has become frightened. Venezuela, Greenland, and then Canada as the 51st state? A country raised on rules suddenly sensed that those rules were held in place by the strength of a former guarantor. If the guarantor shakes the pillar, the fence collapses. So new pillars must be found, new alliances woven — not by ideology, but by calculation.

Law turned out to be the superstructure. Force — the base. When the base trembles, even the most law-abiding return to ancient, barbaric rules.

       Epilogue. “The Second Yalta” and the Law of Change.

All that remained was to try to look ahead.

My inner interlocutor, as if eavesdropping in the corridors of real power, dropped a phrase:

Donald Trump recently spoke of a “Second Yalta” — in the form of a so-called “Peace Club.” We will be watching.

Here is the new outline. Not universal law for all, but an agreement among the strongest. Not a UN for 193 states, but a direct red line between Washington, Beijing, and perhaps Moscow.

Their task is not to make humanity happy, but to draw bright, bloody lines between their gardens so as not to slit each other’s throats over trifles.

Will this be law? Yes. But it will be the law of gardeners, not garden gnomes. Harsh. Clear. Based not on morality, but on mutual fear and calculation. Do not trespass on my land — or you will get a warning shot of salt in the backside.

My old international law textbook — the very one from the MSU кафедра — now lies on a shelf as a historical document. A witness to a beautiful, na;ve era when we believed a house could be built from ethics and morality alone, forgetting the steel reinforcement of force.

My academic supervisor, Professor Grigory Ivanovich Tunkin, was right before everyone else: International law cannot exist for long without a real apparatus of coercion.

The apparatus is changing. And so is law. We are not entering an era of chaos. We are entering an era of a more candid — and therefore perhaps more durable — order. An order that is not ashamed of its name.

And for me, a jurist, there is nothing left to do with the old paragraphs. All that remains is to watch as the blacksmiths of the new world forge their tablets — no longer from parchment, but from a titanium alloy of interests and missile silos.

And the first clause on those tablets will read: Force is law that has become conscious of itself.

Amicus Plato, sed magis amica veritas. Plato is my friend, but truth is dearer.

End of the dossier.