Инкогнито, или Васильковая любовь. 2026. Фэнтези

Дорогие друзья, кто уже знаком с историей Мартины!

* «Это фэнтези-новелла из 3 глав (около 5000 слов каждая) — история, которую можно прожить за один вечер, но которая останется с вами надолго».*

Перед вами — полная авторская редакция 2026 года. Это не просто правки — это перерождение текста.
Что изменилось?

* Сократился объём, но усилилась концентрация. Каждая сцена теперь работает на максимум.
* Полностью изменена подача событий. История обрела современный динамичный ритм и кинематографичную чёткость.
* Переработаны стихотворные тексты. Они стали органичнее, тоньше и теперь служат эмоциональным стержнем каждой части.
* Фэнтези обрела современный дух, ритм и интригу от начала и до конца. Это главный итог работы. История теперь дышит и захватывает по-новому.

Это «Инкогнито 2.0» — не новая любовь, а новое воплощение истории о ней. Прежний импульс обрёл форму, хаос — ритм, а сырая исповедь — силу законченного художественного высказывания.

Новичкам — идеальная точка входа.
Знакомым со старой версией — возможность заново пережить историю, открыв в ней новые грани.

Благодарю за ваше время и доверие. Все ваши мысли для меня бесценны.
С уважением, Татьяна.
Январь 2026.




                ИНКОГНИТО, ИЛИ ВАСИЛЬКОВАЯ ЛЮБОВЬ
             Фэнтези о любви, которой в жизни не находится места
                В полной авторской редакции

ЦИКЛ «СТРАННАЯ ЛЮБОВЬ»
ГЛАВА ПЕРВАЯ

ВИРУС ПАМЯТИ

ПРОЛОГ
ОЖОГ

Не было на свете двух сердец столь близких, двух душ столь созвучных, двух людей столь похожих между собой. (Джейн Остин «Доводы рассудка»)

ЧАСТЬ 1
СКВЕР. ВИДЕНИЕ

Она помнит этот осенний день так, будто это было вчера. Совсем небольшой сквер у дома был немноголюдным. Из наушников лилась музыка — для души, как она считала. Неожиданно для самой себя она выбрала вальс Штрауса.
Листья жёлтые, рыжие, красные, ковром лежали под ногами. Лёгкий ветер лениво шуршал ими. Она шла и думала, какое счастье, что всю эту красоту не успели сгрести дворники. Как она любила такую, именно такую осень.
Яркое и ласковое солнце пронизывало своими лучами ветви клёнов, ясеня. На них ещё было много листвы и это радовало её. Ей не хотелось, чтобы этот день кончался. В голове сами собой закрутились строчки:

В бальном платье, в танце, Осень —
Золото из листопада,
И бездонность неба – просинь
КрУжится с ней до упада!
Шепчет мне ветвистый ясень:
«Осень — вот твой приз, услада —
И станцуй с ней смело сальсу,
Заверши прекрасным вальсом!»

Едва она присела на уединённую скамейку, чтобы насладиться красавицей-осенью, как её охватило волнение. Она улавливала его глубоко внутри себя. Может, именно там и находится душа? Затем на волю стали проситься слова, которые слагались в незатейливые рифмы. В спешке, чтобы успеть за быстротой их рождения, она достала телефон и по привычке, быстро начала записывать в блокнот. Закончив, она перечитала, по ходу внося правки.

Осень водит листвой хороводы,
Листопад, как тот призрак из грёз,
Я тихонько спрошу у природы:
«А любви не бывает без слёз?
Может, пышные осени краски   
Придают ей такую печаль?»
— Ведь она из придуманной сказки, —
 Ей ответил как  эхом рояль.
— Так любовь со мной просто играет?
Всё полет лишь фантазий моих? —
Ясень шепчет: «Она не играет.
Ты любила всегда за двоих!»

Перечитав стихотворение, подумала, как ей хочется любить ярко, остро, с надрывом, непременно красиво, счастливо. Такой любви она ждала всю жизнь. 

Моя душа во тьме блуждает,
То спит, так тихо, не дыша.
Спрошу её, о ком мечтает,
—  Ответь мне, вольная Душа,
Ты — над условностями мира,
Не ведаешь сетЕй* сердца. 
Так почему твой взгляд так сир**
И в нём — предчувствие конца?
Кого ты ищешь жадно, в муке,
В слепых развилках всех дорог?
При имени кого — те звуки, ;
Что вырывает каждый вздох?
 
О ком мечтаешь в сновиденьях? —
Ответа не находишь ты,
Мятущаяся, вся в сомненьях,
— Ты ждёшь любви!
*- Интернет сети.
**- Одинок, пуст.

Только мысленно произнесла: «При имени «кого», как неожиданно осеннее солнце, подмигнув ей, почти намеренно тут же ослепило. Яркие пятна под веками смешались с золотом листвы, и сознание поплыло…
Когда вновь открыла глаза — увидела уже не сквер.

Перед её глазами стали оживать картины, как в кино. Она отчётливо слышала, как герои ведут диалог стихами. Чаще говорила молодая миловидная женщина. Её оппонент был немногословен. Лиц было не рассмотреть. Мартина стала вслушиваться в её лихорадочный полушёпот:

Помню, что искал ты встречи.
Я —  у синего экрана.
Вечер оказался вещим:
Странного, увы, романа.

Ты вошел: в окне, как вспышка,
Как посыл моей душе!
Замерла в ладони  мышка:
Это —  ты! Не сон уже.
Мы расстаться не спешили,
Хоть и рвался разговор:
Всё мерцало, фразы висли,
Цифровой все съел простор…

Ты возник и вдруг растаял,
Словно сон или мираж,
Но сомнений —  мыслей стая
В сердце сделала вираж:
Чувствам —  место в интернете?
Нет, не может быть! Но вот…
Твой незримый след на свете
Мне покоя не даёт…

Может зародиться чувство — 
В мониторах как прорыв?
Ты —  инкогнито. Искусство — 
Тенью стать средь грёз и дыр.

«Да, это же мой стих! Я его недавно написала. После того, как действительно всё это, так и произошло», —  подумала Мартина.

Вдруг женщина осталась одна. Присела на вращающийся стул за компьютерным столиком. И начала слегка, отталкиваясь пальцами ног от пола, вращать стул то в одну, то в другую сторону, как маятник. Лица ее не было видно. И Мартина уловила что-то знакомое в облике этой легкой, миниатюрной женщины. «Я и сама люблю ходить по дому босиком, —  подумала она, —  Так же крутиться на стуле, обдумывая какую-то мысль»

Экран засветился (Женщина включила компьютер) и осветил лицо незнакомки. Мартина остолбенела: она видела себя или своего двойника. Она сидела, не шелохнувшись, наблюдая «за собой» со стороны.  Прислушалась:


Я задыхаюсь от любви:
Желанная, но как пугает,
Все мысли путает мои:
Сама в испуге отпускает!
На шаг вперёд, на три назад…
И мучаюсь я, и страдаю.
Обрушится вдруг водопад?
Не справлюсь! Я себя теряю!

Мартина, услышав это, должна почувствовать леденящий ужас — это её будущее,
– прошелестело в сознании Мартины, но закончить мысль не хватило духа. Та сила, что пугала её в этих строчках, оказалась настолько чужой и настолько своей одновременно, что дыхание перехватило. Она и не подозревала о таком.

Стихи чередовались, но она не могла разглядеть «Инкогнито» (Так Мартина назвала молодого мужчину про себя).  Он вновь появился перед ней. Сколько ни старалась — оставался в тени.

Она попыталась сосредоточиться на стихах, которыми обменивались герои ее фантастического сериала. Внезапно заговорил он взволнованно и с горечью:

Твои глаза — как васильки,
Где синь полей и тишина.
Но в них — шальные сквозняки,
Что душу выжгли мне до дна.

Страсть «Васильковой» окрестил,
Она огнем меня палИт,
Зажала сердце, как в тиски,
Готово сдать. Душа болит!

Любить назло всему и всем!?
Наш шанс — утопия, обман,
Не вымолить его у стен.
Лишь в снах я  твой! Ты — мой дурман!

Мне в прошлом места нет — в твоём,
Нет в будущем моём — тебя,
Жена чужая — бой с огнём…
И у меня — своя семья!

Тебя стереть с лица земли:
В себя лил виски я рекой,
По кабакам искал любви,
Шлюх целовал, как неживой!

И каждое чужое тело —
Сплошная ложь и злой обман.
Яд васильков — в нем вся суть дела.
Попал я в синий их капкан!

Твое лишь тело мне желанно
И с губ елей испить. Беда:
Перед глазами неустанно
Синеет поле без стыда!

Мартину пронзило острое, почти физическое понимание. Да, это та самая любовь — выстраданная, вычитанная в романах. Но она хотела, чтобы любовь всегда была   счастливой и светлой, а в устах Инкогнито звучала как приговор, как капкан и петля.
Но это же не её история, — мелькнуло у неё. — Это их диалог, Инкогнито и этой... женщины. Что же будет дальше?

Заговорила женщина. Боль в её голосе вызвала у Мартины сострадание.

Ты вновь играешь «любишь — нет».
Я не ромашка, милый, нет,
Не для гаданий я цветок,
И сорванный мой лепесток: 
Нет, не загадка, он — разлука.

Надежда на любовь — та мука.
Последний лепесток — как плен,
Но он боится перемен.
Сорви его — в твоей ладони —
Познает страх своих агоний.
Останется, сух и горяч,
Мой одинокий, жгучий стебель.
Так не молчи и ложь не прячь!
СкажИ, как пЕред ликом Неба:

Ты хочешь, чтоб как вспышка, бред,
Как дым любимых сигарет,
Исчезла, облаком растаяв?
Как горько! Истина простая… 
Иль хочешь в руку взять свою
Дрожащую ладонь мою?
Иль заглянув в мои глаза,
Увидеть жизнь свою в слезах?
 Для нас двоих — есть приговор:

Любить. Хоть будет больно. Взор
Не отводи. И пусть горит
Весь мир дотла. Но не затмит
Тот свет, что мы с тобой — одно.
Или... не мы. И всё темно.

Мужчину  рассмотреть ей по-прежнему никак не удавалось. Стоп, его голос! Да, это заговорил он, но голос по-прежнему не казался знакомым:

Прижать тебя к груди хочу.
Вдохнуть твой тела аромат.
В глазах бездонных утонуть,
И целовать... и целовать!

И опять послышался в лице маленькой женщины её собственный лихорадочный шёпот, который разобрать не удалось.
Затем та ласково и вместе с тем с настойчивостью обратилась к своему возлюбленному:

«Останься…» Дождь. Любовь — костёр.
Из страсти я создам шатёр,
Он скроет даже от тенЕй:
Я таю! Стану в нём твоей!

«Нет никакого дождя!» — подумала Мартина. Тут же решила не отвлекаться на свои размышления, а обдумать всё после, потом. Главное — ничего не пропустить в привидевшемся ей любовном приключении.
 
Как мне нужны объятия твои!
Мне в них одних спасенье от любви.
– Судьба, ты пощади, позволь любить,
Кем я дышу, могу лишь с ним я быть.-
Моя душа тоскует – обними.
Твоей навеки стану. Не томи.

Воцарилась гулкая, натянутая тишина. Они стояли так близко, что, казалось, Мартина чувствует их дыхание, но они её явно не видели. Неужто, и правда иное измерение?

На миг сознание выхватило из видения её собственную жизнь. Её большую любовь. Мужа, который был центром притяжения для всех и всегда — источник её гордости и вечной, тлеющей ревности. «Он любил меня, — пронеслось в голове. — Но его любви всегда было мало. Как и моей сейчас?»
 Ревность... Она отлично знала её вкус — горький и разъедающий. Муж тоже ревновал, но мастерски это скрывал, тогда как она, Мартина, всегда горела открыто.

Она едва не пропустила, как вновь зазвучал голос — теперь уже полный разочарования и боли:

Если ты не мог быть раньше, так зачем в судьбе теперь?
Мы – задача без ответа. Не решить ее, поверь.
Отдала бы все за «Раньше», но «Сначала» - просто вздор.
А теперь лишь безысходность, слишком «Поздно» - приговор!


Какая безысходность была в голосе этой трогательной женщины! Было жаль её. Мартина сострадала ей, как самой себе. Хотелось помочь! Но как? Как помочь в несчастной шальной, но не званной и нежданной любви?
Какой неимоверно страстной должна была быть любовь этой женщины. Она нравилась ей своими ответами, своим обаянием, голосом, певучим, завораживающим.  Видела в ней себя, своё отражение. Выдержав паузу, женщина заговорила уже спокойно, но с какой-то самоиронией, а ещё с надеждой, что её мужчина станет оспаривать, опровергать сказанное ею.

Всё рву. Безумью ставлю точку.
Мы — с разных полюсов, не вместе.
Ты страсть лелеял в одиночку —
Во мне — Везувий без известий.
И сердце, что ты раздробил,
Собрать не в силах, нет основ.
Пусть соберу с осколков боль —
И выброшу на семь ветров.

Он молчал. Его молчание было тяжёлым и давило даже на чувственность Мартины. Всем своим видом Инкогнито выдавал страстное желание заключить женщину в объятия, но что-то невидимое и непреодолимое удерживало его. И от этого напряжения, от этой невысказанной страсти, воздух вокруг, казалось, искрился.

Молчание вновь прервала она, прошептав строфы, похожие на заклинание:

Дождь идёт — и ты со мной.
Капли — губы, мятный яд.
Целовались мы с тобой
Чаще, — кАпли чем летят.

А затем, уже обиженно, как капризная женщина, уверенная в своей желанности, добавила:
— Не хочу дождя. Он — ты. В каждой капле — поцелуй. Мятный жег меня… В те дни поцелуи были гуще туч. Как забыть? Не хочу дождя.

«И снова — о дожде, — пронеслось в голове у Мартины. — В чём эта прочная, неразрывная связь между их отношениями и вечным стуком по подоконнику? Быть может, любовь пришла поздней осенью, когда мир застывает в ожидании? Или их поглотила бурная, неудержимая весна? А может, всё началось именно в дождь — и потому он навсегда стал их свидетелем и соучастником?»

Женщина, очевидно, была старше своего возлюбленного.
— Может, в этом причина их взаимной распри? А может, в том, что они оба не свободны от брачных уз? — Любопытство Мартины сменилось острой физической болью.
Женщина подняла глаза на Инкогнито, и слова вырвались наружу — тихие, но отточенные, как лезвие:
— Зачем ты разбудил во мне эти чувства? Я уже не ждала. Я научилась жить в тишине, спокойно. Раз ты знал, что это лишь на один день… что ты не свободен… что не можешь ничего отменить и изменить в жизни — почему не пощадил меня? Теперь я гибну. И всё из-за тебя.

Она умолкла, запнувшись о собственное отчаяние. А потом заговорила вновь — скороговоркой, срывающимся шёпотом, словно выносила приговор. Себе. Ему. Им обоим.

Жить без тебя? Нет! Не смогу.
Любовь горька, как яд во рту.
Ты — свет, что сам же и потух.
Лети. Ищи свой лучший путь.
А я… я буду пить тоску…
Я превращу ее в строку
Своих стихов, в них крик любви,
В них всё: «Не удержу. Лети».

Последняя строка раскатилась эхом и оборвалась. И вместе с ней — тишина. Не внешняя, а внутренняя, густая и звенящая.

Чьи это были стихи? Её? Незнакомки? Или это был диалог её собственной расколотой души? И страстная, жаждущая часть этой души говорила голосом «Ромашки», а другая, обречённая, знающая о капкане — голосом «Васильковой любви»?

Что-то щёлкнуло – то ли в сознании, то ли в реальности. Мартина дёрнулась и открыла глаза. Яркое осеннее солнце ударило в лицо, ослепив. Она сидела на той же скамейке, и в ушах всё ещё гудело: «Лети...»

 Она вдруг поняла. Это был не диалог двух любовников. Это был монолог. Её собственный монолог! Отчаянный спор между той, кто хочет любить любой ценой, и той, кто уже знает, что любовь – это капкан. И в этом споре не было победителя.
И тогда её накрыло новой волной физической боли. Заныло всё тело, застонала душа. Просветлевший мозг выдал самый страшный вывод: её ждёт большая любовь. Безответная. Та, которую ни обойти, ни объехать. Она грядет, уже рядом.
Кто он, этот Инкогнито?





ЧАСТЬ 2
ВОЗВРАЩЕНИЕ. ОЖОГ


Любить опасно — я же знала!
Но поздняя любовь — прорыв:
Жжёт, ярко светит, как мечтала,
Блокирует мозг на отрЫв.
Ты, чувствуя, как ток проходит,
Уже не женщина — фити;ль,
Что сам собою загорИтся…
Но мнится: вместо шторма — штиль…
Сгоришь дотла. И не заметишь,
Что пепел — плоть, а ты — душа;.
«Любить опасно»… Но полЮбишь.
Любовь — как зимняя гроза!

Онемение и холод скамьи. Шум города доносился, как шум в ушах после взрыва. Первая трезвая мысль прорезала целый вихрь: «Что это было? Галлюцинация? Сон наяву?»

Ответа не было. Но в записной книжке телефона был новый лист со стихами «Любить опасно», которых она не писала. Не писала точно.
Значит, это случилось. Она только что прожила — не пережила, а именно прожила — небывалый, яростный, наполненный шальной страстью роман. Это было с ней. Это было настоящим.

Она ещё долго сидела, заворожённая осенним праздником. Огненное разноцветье клёнов и рябин, красные гроздья, клонящиеся к земле, яркие, словно осколки витража, листья — всё это казалось теперь декорацией к только что отыгранному спектаклю. Декорацией - слишком яркой. Слишком тихой.

Когда она, наконец, встала, чтобы идти домой, её не покидало странное чувство — будто она - вор, укравший чужое, самое сокровенное воспоминание.
И всё же... Шальная любовь снесла крышу так, что реальность потеряла твёрдые очертания. Почва под ногами колебалась. Самый главный вопрос повис в осеннем воздухе, цепляясь за шуршащую листву:
А с ней ли это всё, в самом деле, случилось?

Дома Мартина попыталась вернуться в старую жизнь. Муж ещё не вернулся. Хотя дело шло к вечеру, она решила сварить кофе. Привести нервы в порядок.

И тут случилось первое предательство привычного мира. В густой пенке, поднимавшейся в турке, мелькнуло отражение — не её лица, а видения из сквера. Она тряхнула головой. Но аромат свежесваренного кофе лишь растворил в себе тот, другой запах — запах осенней сырости, смешанный с дыханием незнакомца.
Мартина отставила турку и присела у окна. Машинально взглянула на улицу. И в тишине квартиры словно лопнула барабанная перепонка. Изнутри, из глубины памяти, поднялись слова. Чёткие, навязчивые:

А помнишь, как тела свои мы покидали?
Два журавля в кромешной синеве…
Ты помнишь? Помнишь! Ввысь стрелой взлетали…
Я в этом небе — до сих пор. Как в сне!
Ты помнишь? Знаю, помнишь!

Они повторялись снова и снова, как заевшая пластинка. Это был уже не поэтический образ, а симптом. Вирус воспоминания.
Фраза «Ты помнишь?» стала душевным тиком. Она преследовала Мартину на работе, встраиваясь в диалоги с коллегами. В толпе её взгляд выискивал его — мужчину без лица.

Дома она двигалась как робот. Муж положил руку ей на лоб:
— Ты в порядке? Не заболела?
— Устала, — прозвучал механический ответ. Её первая за много лет сознательная ложь.

Той ночью она завела особую тетрадь. Не для стихов — для наблюдений. На первой странице крупным, чётким почерком, будто составляя официальный протокол, она вывела: «День второй. Вирус памяти активен. Первичный носитель — неизвестен. Путь заражения — неизвестен. Симптом: навязчивая мелодия чужого голоса».

Так, с помощью этой сухой, почти лабораторной классификации, ей казалось, получится отстранить боль. Иронизируя, над катастрофой собственного разума, она надеялась сделать её хоть немного управляемой.

А потом пришли сны.
Они снились ей каждую ночь. Не чьи-то лица, а ощущения: шёлк прикосновений, вкус рассвета на губах, головокружительная высота. Просыпалась она с вопросом, тяжёлым, как камень: «Было ли это со мной?»

И тогда пришла скука. Тоскливая скука, выворачивающая душу наизнанку. Скука по той боли, что была острее серой реальности.
Именно эта скука заставила её взяться за ручку не для протокола, а для крика в пустоту.

Я так скучаю по тебе, я так скучаю,
С печалью на бездУшие твоё взираю!
А за окном все тот же дождь – по мыслям дробью,
И молния, как меч сечёт, запахло кровью.
И гром, как выстрелы звучит да все – прицельно,
Моя любовь, ты под огнем: тебе так больно!
Чем я могу тебе помочь? Ты – уязвима!
А ведь недавно ты была непобедима.
Душа, ты, что вдруг онемела, как оглохла?
А как парила, танцевала, вдруг – голгофа:
Я так скучаю по тебе, я так скучаю!
И что сейчас там, на дворе, не замечаю.

Слова, вырвавшиеся наружу, лежали на листке, как ожог.  Она не стала перечитывать. Аккуратно сложила бумажный листок и засунула на дальнюю полку.





ЧАСТЬ 3
АРХИВ. СИНДРОМ

 
Мартина  на компьютере создала папку «Архив. Синдром» и перетащила туда файл со стихом «Я так скучаю по тебе».

Прошло три дня. Она почти убедила себя, что пережила лишь сложный психосоматИческий срыв. Постепенно возвращалась к рутине — медленно и осторожно, как выздоравливающий человек после изнурительной горячки — тело слабое, но сознание, казалось, прояснилось.

И тогда, чтобы окончательно закрепить это хрупкое ощущение чистоты, она решила навести порядок в цифровом хаосе. Открыла папку «Архив. Синдром». Курсор замер над файлом, готовый стереть последнее материальное доказательство.

Она обмерла.

Рядом с файлом «Крик. 23.10» лежал другой. «Ответ. глаза». Дата изменения — сегодняшнее утро.
Папка была под паролем. Мартина, с холодными пальцами, щёлкнула по файлу.

КАК ПАМЯТКА, ТВОИ ГЛАЗА
Твои глаза – как незабудки:
Увидишь – и не позабыть.
Забота в них – не ради шутки,
И бесенят никак не скрыть!
Твои глаза – как наважденье:
Их вижу днём и ночью я.
Во сне – моё ты сновиденье,
А днём – как памятка моя.
Твои глаза… Нет в них покоя.
Душа давно с твоей на «ты».
Люблю! Любовь манИт без боя…
Увы, но это лишь мечты.

Началась паника. Проверка антивируса, паролей. Ничего. Стих — здесь. Он отвечает на её строчку «Я так скучаю...». Логика сновидения рушится, появляется правило игры: контакт возможен. Это уже не болезнь, это отношения.  Она печатает в новый файл всего одну строчку: «Кто ты?» и оставляет папку открытой.

Вот и не верь в сказку.

Но на этом диалог оборвался. Прошло две недели молчания, давящего, как низкое небо.

Мартина вышла из дома и по привычке взглянула вверх, отыскивая свою звёздочку. Над головой висели сплошные тучи — ни просвета, ни намёка на свет. «Не с кем посоветоваться, — подумала она. — Не у кого спросить». Хотя вопрос был ясен, как и имя того, кто мог бы на него ответить.
«Что же ты наделал?»

Она и спросила бы — да как? Кого спрашивать, если он так и остался стоять в её сознании вполоборота — уже не спиной, но и не лицом.
Зачем он нашёл её, прислал стихи, если она не нужна? Был ли он вообще? А она всё ждала шага навстречу. И хотя шага не последовало, что-то переменилось. Она стала чувствовать его присутствие физически — как тёплое пятно за спиной, как взгляд в затылок. Это не было наваждением. Это была охрана.

Кто-то незримый и мощный теперь оберегал её пространство.
Чувство, что он рядом, не оставляло Мартину даже ночью. Однажды случилось, что муж, захватив подушку, ушёл в другую комнату, бормоча сквозь сон: «Надоело спать втроём». Мартина не стала заострять на этом его внимания. И как-то забылось само.

И однажды, когда это чувство стало особенно явным, в голове, без спроса, сложились строки — уже не отчаяния, а вопрошания и признания: «Кто ты?» — кричало ее сердце, ее душа…

Кто ты? Ангел мой, хранитель,
Чьё плечо я ощущаю?
Или хищный искуситель,
СоблазнЯешь — понимаю.
Ловишь снов чужих теченье,
Иль носитель ты Огня.
Божье, может, ты явленье?
Да? Иль нет? Молчи, любя.
Два в одном. Вся в этом тайна.
Ты – мой мир. Связь не случайна…

Ответа на прямой вопрос не было. Зато родилась дерзкая мысль: а что, если сбой дала не её психика, а сама реальность? Что если в ткани мира образовалась трещина, через которую просачивается иная, чужая история?

Теперь это была не абстракция, а рабочая гипотеза, выросшая из её собственного опыта. И вместе с ней пришли новые намёки — обрывки строк о звёздах и судьбе. Тот самый стих оказался поворотным. Он не требовал ответа — он сам и был ответом, фактом своего существования в её сознании.

 С этого момента она перестала бороться и перестала ждать. Она начала искать. Наблюдать и документировать. Её тетрадь постепенно превращалась в черновик романа под рабочим названием «Странная любовь». Она ловила себя на игре: всматривалась в лица незнакомцев, пытаясь найти в них «его» черты. Порой ей казалось, что он рядом — в лёгком дуновении ветра, в случайной фразе, выхваченной из автомобильного радио.
 
Мартина жадно читала труды по психологии, парапсихологии, квантовой физике — искала любую теорию, любую рамку, куда можно было бы вписать свой новый, невозможный опыт.

Солнечным утром, бродя по знакомому скверу, она не просто вспоминала видения — она анализировала их. И среди пожухлой кленовой листвы её внезапно осенила мысль. Она тут же выплеснула её в блокнот телефона — но это была уже не смутная вспышка чувства, а чёткая, оформившаяся гипотеза.

НЕДОДЕЛЫ СУДЬБЫ
У Судьбы бывают опечАтки?
Устаёт же, дремлет ведь она?
Помнит и не помнит: обвенчала,
Иль не встретила кого со сна?

Две души тогда по свету бродят,
Им друг друга не дано найти.
Их ключи в замки чужие входят,
А родной замок их — впереди.

У Судьбы бывает же промашка?
И не чИнит ей никто преград?!
При рождении, кому — рубашка,
НагишОм кого-то — прямо в ад!

У Судьбы бывают же пробелы?
Въехать в них бы на лихих двоих,
Чтоб исправить сразу недоделы.
И Любовь по жизни — на двоих!

«О чём это?» — Мартина присела на скамью и задумалась. Впервые она написала стихи, которых не понимала до конца. Раньше это был крик души. Этот же текст был похож на шифр, на схему, пришедшую извне. Инструкцию.
«Это уже не лирика, — осенило её, — это философская стратегия».
Домой, «в старую систему координат», возвращаться совсем не хотелось.

Шло время. Осень сменилась предзимьем, а Мартина перестала делить мир на «до» и «после» сквера. Она не пошла к врачам и никому не рассказала. Вместо этого она совершила тихий внутренний переворот: приняла случившееся как дар, как свою личную, никому не подотчётную любовь.

Теперь, встречая взгляд интересного незнакомца, она с лёгкой улыбкой вспоминала Инкогнито. Того, кто поселился не просто в памяти, а под кожей, в ритме пульса, и не собирался уходить.
Лица его она так и не увидела. Но это и не было важно. Он был мужчиной её мечты — абсолютным, идеальным, слепленным из осеннего воздуха, шёпота дождя и её собственной, запоздалой отваги. Любовью из сказки, которой, если верить здравому смыслу, не может быть.

«Конечно, он мне не нужен», — лукавила она про себя, точно зная, что это неправда. Но нужен он, или нет — уже не имело значения. Он существовал. И этого было достаточно, чтобы жить в ожидании чуда, которое однажды может материализоваться в простых словах на экране телефона или в простом жесте в жизни.

И в один из таких дней, когда чувство этой незримой связи стало особенно острым и горьким, в её блокноте сами собой сложились строки последнего, самого важного стихотворения — не вопрошания, а прощения и благословения.

ПРОСТИ МЕНЯ, ЛЮБОВЬ

Прости, что я тебя не понимаю,
Моя любовь, меня прости.
Всем знакам я твоим внимаю,
Чтоб пониманье обрести,
Но шифр твой я не понимаю!

Век наш — сплошное повреждЕнье,
Проблем и без тебя не счесть.
Но ты — не бремя, ты — спасенье.
Что ты пришла — почту за честь,
Но в жизнь мою внесла сомненье.

Не мне судить тебя, я рада;
Меня осудит только Бог.
Шквал чувств и страсть — моя награда,
Всё раздаешь: восторг и боль,
Ты — вечный штурм. Ты — как шарАда.

Моя любовь, благословляю!
А счастья нет — я не молю.
Себе — любви иной желаю…
Кричать хочу: «УЖЕ ЛЮБЛЮ!» —
Кусая губы, подавляю.

Увы, я тишину храню!
И жду с iPhОne: «Я люблю!»

С этим стихом закончилось всякое сопротивление. Он был белым флагом, капитуляцией перед силой, которая оказалась могущественнее её. Мартина перестала делить происходящее на «реальное» и «придуманное». Всё это было. Так же неоспоримо, как и эти стихи, ложившиеся в блокнот без спроса.

Она приняла это как дар и как материал.
Восстановив в памяти все строфы, она села за компьютер и создала новый файл. В поле «Название» без колебаний ввела: «Странная любовь. Глава 1. Вирус памяти». Курсор мигнул на чистом листе. Лабораторный журнал закончился. Начался роман.





ЧАСТЬ 4
ПРОЕКТ. СОАВТОР


В тетради «Архив. Синдром» под очередной датой она сделала финальную запись. Не о симптомах — о решении.

Запись итоговая. Вирус памяти не локализован. Он реплицИровался, занял все ресурсы системы. Попытки отладки (“КТО ТЫ?”, “НЕДОДЕЛЫ...”) не увенчались успехом, но позволили собрать уникальный образец кода.
Система “Старая жизнь” более не загружается.

Принято решение: не лечить, а изучать. Не удалять, а легитимизмИровать. Создать на основе собранных данных новую операционную среду.
Проект получил название “СТРАННАЯ ЛЮБОВЬ”. Начало работ — сегодня.

P.S. Он снова здесь. Не как ошибка. Как соавтор.

Она закрыла тетрадь. Больше она не была пациентом. Она стала исследователем, получившим в распоряжение аномалию невероятной силы.


С лёгкой улыбкой и самоиронией Мартина закрыла эту историю с Инкогнито. Она теперь считала её не более чем красивой выдумкой. Он не напоминал о себе. А впереди, за хмурым ноябрём, уже маячили зима и Новый год — праздник, который она всегда ждала с особым трепетом.

Шла вторая неделя декабря. Роман «Странная любовь» начался с того самого  видения в сквере. Его продолжение оказалось неожиданным.

Открыв файл через неделю, Мартина наткнулась на строчки, которых не писала. Они стояли в самом конце, после точки, набранные чужим курсивом…

Словно привет из той осени, которую она уже решила забыть.

Мне слышен шёпот твой далёкий…
Ты — моя женщина. Моя любимая!
А любовь наша — из маков соткана.
Мы в ней — одно целое, одно единое!
В любви моей искупана,
Вся — без остатка зацелована,
В нежности — окутана,
Небом — облюбована!
Я ревную тебя. Люблю — страстно, безумно.
Сам отыскал сокровище — и навек боготворю!

Что это? Не стихи, это  — письмо!

Мартина смотрела в ночное окно. «Хорошо, — мысленно говорит она тому, кто в сети. — Давай играть. Покажи, на что способна наша недоделанная судьба». А в голове, не прекращаясь, прокручивались слова:
Мне слышен шёпот твой далёкий…





ЦИКЛ «СТРАННАЯ ЛЮБОВЬ»
ГЛАВА ВТОРАЯ

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ
Всякая любовь законна, если это любовь («Тот самый Мюнхгаузен»)

ЧАСТЬ 1
ПОДКОЖНЫЙ РЕЗОНАНС

Город и вся страна замерли в ожидании Нового года. Уже стояли наряженные ели, а улицы сверкали ажурными арками иллюминации. Зима в этом году наступила сразу и вовремя: снега было много, мороз щипал щёки, а зимнего солнца хватало с избытком. Одним словом, зима радовала всех.
Но ожидание Мартины было двойным. Помимо праздника, она ждала его. Присутствие незнакомца поселилось под кожей — тихим, навязчивым гулом, ритмом второго сердца. Внешний мир сиял белизной, а её внутренний наполнялся оттенками, которых не было в палитре реальности: васильковый полумрак, запах кожи и алого цветущего мака, далёкого дыма, возникавшие ни с того ни с сего, как воспоминания о запахах, которых она, возможно, никогда не знала.

Все выходные семья проводила на даче. Мартина любила зимний лес и лыжные прогулки. Лес был необыкновенно красив и тих в это предновогоднее время. Она не могла насмотреться, не могла надышаться чистым, колючим воздухом; вслушивалась в ту первозданную, звонкую тишину, что бывает только в морозном лесу.
И именно в этой тишине его присутствие ощущалось особенно явственно. Не как видение, а как тихий резонанс в душе.
Когда она проходила на лыжах мимо старой сосны, то знала, что должна обернуться. И каждый раз на том месте, где только что лежал нетронутый снег, отпечатывался один-единственный чёткий след — не лыжный, не звериный. Отпечаток босой человеческой ступни. Она заставляла себя не смотреть, спешила дальше, но ледяной комок восторга и ужаса уже катился по спине. Лес переставал быть просто лесом. Он становился полем их немого диалога.

Имеет ли запах зимний лес? Она задала этот вопрос не себе, а пустоте между стройными соснами, чувствуя, что вопрос дойдёт до адресата. И тут же, в ответ, в сознании всплыли готовые строки — будто кто-то положил их на язык:

Да, имеет!
Он не распадается на мириады
отдельных ароматов, как весной
или летом — где у каждого цветка,
у каждой травинки свой неспокойный дух.

Она замерла, вслушиваясь в эфемерный голос. Стих был её, но интонация — чужая, более твёрдая и уверенная. Как будто её мысль кто-то отшлифовал. Она повторила строфу шёпотом, и воздух перед лицом застыл плотным, видимым облачком. В его мелких кристаллах на миг показалось — нет, почувствовалось — что-то ещё: не сосны, не снега, а далёкий, тёплый запах мужской кожи, смешанный с дымом. Или ей это только померещилось?
Она засмеялась коротким, нервным смешком, который тут же поглотила лесная тишина.

Так и было теперь: её творчество стало каналом. Она писала — он правил. Она спрашивала — он отвечал намёками в её же строфах.

Он пахнет чистым снегом и тишиной!
Как осень пахнет не прелым листом,
а высью,
Так запах зимнего леса — сама Зима:
Безмолвие. Пространство. Свет. Метель.

Закончив мысленно, она почувствовала странное удовлетворение, будто сдала экзамен. Или получила одобрение. Это было почти осязаемо, как лёгкое прикосновение к плечу сквозь толщу пуховика. Она резко обернулась. Никого. Только снег, искрящийся на ветвях, и тот самый, описанный только что, запах абсолютной, безлюдной чистоты.

Углубляясь в чащу, она не могла наглядеться на зимние убранства деревьев. Удивляясь изобретательности природы, она то и дело останавливалась, чтобы записать в смартфон рифмы, снизошедшие будто сверху. Но теперь она ловила себя на мысли: эти строки рождались не в тишине её разума. Они приходили уже обработанными, отшлифованными, будто её смутный восторг пропускали через чужое, более умелое сито.
Лесное озеро, подёрнутое матовым льдом, и сияющий вдали купол церкви вдохновили её на строфы, которые сложились сами — быстро, на одном дыхании, будто диктовка. Она записывала, почти не глядя на экран, и лишь закончив, взглянула на текст. И снова — лёгкий холодок пробежал по спине. Стих был слишком хорош. Слишком точен. В нём была та самая, уже знакомая, чужая уверенность.

Ажуром снежные покровы
Укрыли лес!
Не дрогнет ель – могучий страж,
Как Геркулес!

Она прочла вслух, и её собственный голос в зимней тишине прозвучал странно двойственно. Будто за её спиной кто-то вторил ей в унисон, добавляя обертона. Она резко обернулась. Никого. Только её лыжня да следы зайца, петляющие к озеру. Но ощущение, что её слышат, что каждое слово тут же подхватывается, взвешивается, а затем одобряется, стало таким же явным, как мороз, щипавший кожу.

ВысОко замерли все кроны,
Достав небес!
Всё в зимней тишине притихло
И даже плёс!

 Она замолчала, прислушиваясь к внутренней тишине. И в ней, как эхо, отозвалась чужая мысль — не слова, а чистый образ: не она смотрит на застывшее озеро, а кто-то смотрит на неё со стороны той церкви, через километры заснеженного леса. И в его взгляде — нежность и безмерная, всепоглощающая тоска.
Мартина зажмурилась, пытаясь стряхнуть наваждение. Когда открыла глаза, солнце, пробиваясь сквозь ветви, ослепительно брызнуло в лицо. Она продолжила шёпотом, уже не как поэт, а как заговорщик, передающий пароль:

Забраться в чащу – каков стимул:
Там склад чудес!
По требованию для зимы
Три – на развес:
Полтонны вьюги, тонну снега,
Ветров – туЕс,
И солнца зимнего в избытке –
Каков замес!
Ажуром снежные покровы
Укрыли МИР!
Зима – волшебница и маг,
Она – факир!

На последней строчке она выдохнула облачко пара и в его медленном танце увидела — нет, почувствовала — лёгкое, почти невесомое прикосновение к щеке. Тепло в ледяном воздухе. Как поцелуй сквозь время и расстояние. Она не шевельнулась, боясь спугнуть этот миг.

Зима, кудесница — зима,
Как удивительны снега,
Пруды, что ты сковала льдом:
Хрусталь звенит в нём под коньком!
Ни дня нигде не задержалась,
Ты с первых дней мела, старалась.

И нынче ты, зима, строга:
Леса, одетые в снега,
Безмолвно, тихо так стоят…
И ели строго ввысь глядят,
Как вОины Руси — с былин,
Дожившие все до седин!

И в этой звонкой тишине его присутствие было особенно явным. Не как видение, а как тихий резонанс. Она ловила себя на мысли, что описывает красоту не для себя, а для него. Будто он идёт рядом, чуть сбоку, не оставляя следов на снегу, но отбрасывая лишь ей видимую тень на её собственный путь.
Строки лились сами собой:

Застыл, вкушая неба синь,
В пальто из снега строй осин.
Рябины куст ждёт похвалу,
Гостей зовёт к себе, к столу:
Он ягоды сберёг в пургу
Для птиц: красны, хоть и в снегу!
Ивовый куст — склонился долу,
Касаясь у ольхи подола,
В тулупе — приобрёл в пургу,
Ольха сама стоит в снегу!
(Ах, как уместен здесь глинтвейн!)
Отряхивает снег с ветвей
Береза, будто шаль с плеча,
А в нём от солнца блик луча!

Искрится снег и лес безмолвен.
И гость любой в нём хладнокровен,
Настроен, как и лес, молчать,
Вкушая красоты печать!

В лесу так хорошо думалось... она любила больше всего уединение.


Новый год встречали всегда на даче всей семьёй. Они приехали с мужем, чтобы подготовить дом к приезду детей и внуков. Георгий сразу занялся установкой ёлки и новогодних гирлянд, чтобы дом засверкал к приезду гостей. Наряжала ёлку всегда сама — любимое занятие с детства.
Развешивая игрушки, она машинально отстранила одну ветку — и сердце ёкнуло. Там висел шар, который она не вешала. Шар был синим, васильковым. Такого среди их игрушек не было. Сняла и словно обожглась об него. Повесила обратно быстро, с ощущением, что совершает не ритуал, а таинство. «С новым годом, — мысленно прошептала в пустоту, — если ты здесь». Из динамика умной колонки сам собой заиграл вальс. Мартина опешила, но списала это на случайный сбой.

Муж взялся растапливать баню. Для приготовления новогоднего стола впереди был целый день, 31 декабря. Да и всё было в принципе готово — всё привезли с собой. Оставалось лишь собрать оливье. Главное — традиционное изобилие: горы мандаринов на пять дней вперёд, красная икра, шампанское. Их стол всегда ломился от яств; Мартина гордилась этим. Да и взрослые дети обязательно привезут с собой свои угощения, подарки и изысканные напитки.
Со спокойной душой она взяла лыжи и ушла в лес.

Летел лёгкий пушистый снег — именно такой, какой должен идти под Новый год. Вспомнила собственное, написанное в детстве стихотворение:

На ладонь легла снежинка,
Как до дома донести?
Ведь она, как та пушинка,
Дивной чудной красоты!

Вся ажурная, в узорах,
Как резная, и по кругу
Стрелы, пики, как заборы,
Не поранить ими руку!

Я несусь домой вприпрыжку:
«Мама! Мама, посмотри!»
Но раскрыла ей ладошку –
Там лишь мокрые следы…

В лесу её мысли обычно успокаивались. Заснеженный, как заговоренный, он приводил её в восторг! Но теперь этот восторг был обоюдоострым. Встречая редких лыжников, она ловила себя на желании скорее спрятаться.

Белесый лес в своем уборе,
Как в чарах, так в снегах стоит!
И, дремлет тихо, и спросонья
О чём-то с небом говорит.
И вот Береза, что подковой
Под снегом изогнулась вся,
Как в сказку, молча пропускает
Лишь избранных; средь них и Я!

Её уединение с лесом стало уединением на троих: она, лес и тот, незримый, чьё внимание она ощущала на себе физически, необъяснимо. Она любила оставаться с лесом один на один. А теперь — оставалась наедине с ними.

Я, молча погружаюсь в сказку,
Что снежным серебром манИт.
И лес подарит свою ласку,
В свои секреты посвятит!
Не дрогнет ветка, смолкли птицы
И стука дятла не слыхать.
Так до весны в забытьи сонном
Лес будет тихо отдыхать!

Но сегодня лыжня была ровной, накатанной и совершенно пустынной. Пройдя по ней два больших круга, Мартина повернула к дому. Всё было спокойно. Ни видений, ни навязчивых звуков — лишь хруст снега под лыжами. «Наверное, и Ты готовишься к Новому году», — ревниво мелькнула мысль.
Именно в этот момент она осознала, что в своих мысленных монологах уже не называет его «Инкогнито». Обращаясь к пустоте леса, к тишине в своей голове, она всё чаще и чаще говорит одно короткое, интимное слово: ТЫ. Оно родилось само, как естественное сокращение дистанции, которой уже не существовало. Это был акт признания. Он оставался загадкой, но при этом стал невидимым собеседником.


Наконец вернувшись на дачу, она попала прямиком в натопленную мужем баню. Баню в семье любили все. Печь «Кастор» позволяла устроить и сауну, и русский пар.
Но в этот раз, скидывая одежду в предбаннике, она заметила на лавке шапку для бани — с вышитым по войлоку синим васильком. Сердце ёкнуло. Она взяла её в руки — шапка хранила лёгкое, неуловимое тепло. Подивилась, но промолчала. В этот момент Георгий, выглянув из парной, спросил: «Красивая! Когда купила?». Она лишь покачала головой и надела её на голову. Что это было? Она не знала. Но обсуждать с мужем не стала, чувствуя себя преступницей.

В парной, под мерный стук веника в руках мужа, тело расслаблялось, а сознание, наоборот, обострялось до предела. Лёжа на полке из абаша, она перестала чувствовать границы кожи. Тепло растекалось не от пара, а изнутри — из самого ритма сердца. И в этой истоме, сквозь шелест листьев веника, в сознании сложилась чужая строчка. Чётко, как диктовка, низким, тёплым голосом, которого она никогда не слышала (разве что в том видении в сквере осенью?).
Да, это голос Инкогнито, голос Ты!
"Твоё тепло — моя метель.
Твой смех — моя капель".

Она замерла, не в силах пошевелиться. Это был не монолог. Это был ответ. Первый прямой и адресный. Георгий что-то сказал про пар, но она не расслышала. Весь мир сузился до этого голоса, звучавшего под кожей, в самой крови.
Из парной, обернувшись в полотенце, она вместе с Георгием выскочила в сугроб. Была ночь, и звёздное небо раскинулось над головой бескрайним чёрным бархатом. Она любила совмещать противоположности: парную — со снегом, вкус соли — со сладким. Но сейчас ей было не до игр.
Звёзды манили. Повалявшись в снегу, она приложила снежную горсть к лицу — и сквозь ледяной ожог ясно ощутила на своей коже след чужого прикосновения. Чувство от этого было точно таким, как в парной от голоса. Она резко вздрогнула всем телом.

После бани, облачившись в мягкий халат, она не пошла на первый этаж к мужу, смотревшему там телевизор (он мог и уснуть).
Она лежала с закрытыми глазами в спальне. Телевизор был выключен. Аромат масел на теле смешивался с запахом хвои из гостиной. На столике мерцал экран смартфона. И тогда, в полной тишине, она увидела — не глазами, а тем самым внутренним зрением, — как на заблокированном экране вспыхивает и гаснет уведомление. Без звука. Без текста. Просто мигающая точка, как сигнал. Как моргание звезды в самом чёрном небе.

Она не потянулась к телефону. Она лишь улыбнулась в темноту. Игра продолжалась. Параллельные миры начали сближаться.

Взяв смартфон, она подошла к окну и села на подоконник. Блокнот приложений стал её священным свитком, лабораторным журналом этой странной болезни под названием «Ты». Стихи приходили не как вдохновение, а как наваждение, и она записывала их быстро, бездумно, будто под диктовку. Ей не нужно было сочинять — нужно было успевать записывать. Она писала для него. Чтобы он увидел мир её глазами. Чтобы доказать: я здесь, я чувствую, я помню.

А за окном летел лёгкий пушистый снег. Она приоткрыла окно, высунула ладонь, поймала одну снежинку, рассмотрела ажурный узор и почувствовала, как в голове тут же складывается новая строфа — нежная, личная, не про любовь, а про неё саму. Про её детскую, никому не видимую тоску по чуду. Она писала, и ей казалось, что он стоит за спиной и читает через плечо, и от этого тепло разливалось по спине.

Ловлю снежинку прямо в руку,
На всю ладошку и с каймой
(Струятся с неба, как те реки),
Вдруг на глазах стекла водой!
А я хотела на ладошке
Её до дома донести,
Порадовать семью немножко,
И в холодильнике спасти!

Она замерла, глядя на экран: «Порадовать семью». Горькая ирония пронзила её: «Какую семью? Ту, что у неё есть, или ту, параллельную, что живёт в её снах?»
Душевный раскол в ней углублялся.



ЧАСТЬ 2
НАВАЖДЕНИЕ

«Кто ОН? Этот мужчина, которого я изо всех сил гнала из памяти...» — мысль прозвучала жалко и беспомощно. Мартина сознавала, что больше не гнала его от себя. Она принимала. И от этого было в тысячу раз страшнее. Она прижала ладони к вискам, будто пытаясь сжать разрывающуюся голову. И из этого сжатия, из гула в ушах, родились не слова, а ритм — короткий, колкий, как удары метели о стекло. Она задышала в такт ему и поняла: это стих. Его ответ. Вызов. Она машинально спешила его записать в смартфон, пока не забыла, пока этот чужой пульс не слился с её пульсом навсегда.

Метёт метель — на сердце холодно,
Метёт метель — душа болит,
Метёт метель, а мне так боязно
Любить тебя и не любить…

Она выдохнула, глядя на строчки. Это была не её боль. Это была его диагностика её состояния. Он знал. Знал её раздвоенность, её страх, её невозможность выбрать. И он выкладывал это перед ней, как карту, по которой им предстояло идти дальше. В этом было что-то от жестокости и что-то от бесконечной близости.

...Она опустила телефон. От стиха «В метель» исходила такая щемящая, обжигающая правда, что тело отозвалось раньше разума. В горле пересохло, по коже пробежали мурашки — но не от страха, а от предвкушения.
Она встала с подоконника, запахнула халат и подошла к большому окну в гостиной. За окном метель разыгралась так, что это была уже настоящая пурга.

И льнут одна к другой все ели.
Закутались, как в шаль, в снега:
С благоговеньем ждут метели —
Им по душе сама пурга!

И душа заходилась в непонятной тревоге, как часто бывает в непогоду. Но это была не просто тревога. Это было зовом. В полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым светом уличного фонаря и отблесками огня камина, она чувствовала себя не наблюдателем, а участником какой-то тайны. Она, не отрываясь, смотрела на фонарь, который, казалось, не качался вверху на опоре, а сама белая, вязкая пелена метели раскачивала его свет из стороны в сторону, как маятник или как детскую подвесную люльку.
Слова родились сами — тихие и убаюкивающие, но в них сквозила усталость мира, его древняя, нечеловеческая мощь. Она не сочиняла. Она записывала под диктовку стихии:

Качают фонари, качают,
Как в детской люльке свет печальный.
С окна за ними наблюдаю:
Свет, как живой, стал с холодами.

Она прошептала строфу, и ветер за окном вдруг стих на мгновение, будто прислушался. А потом ответил завыванием — низким, басовитым, словно чей-то голос. Мурашки побежали по коже. Она продолжила:

Тот свет с заботой пеленает
Метель в свои пеленки знаний
(Она древнее всех нас с вами).
Поёт и говорит словами…

В комнате было тепло и уютно, но Мартину охватил ледяной озноб изнутри. Чем больше она вглядывалась в затихшую, засыпанную снегом темноту за стеклом, тем тревожнее и теснее становилось у неё на душе. Это была уже не беспредметная тоска. Это было ощущение занятого пространства. Спина напряглась, кожа заныла — будто кто-то вплотную придвинулся сзади, дыша в затылок, сливая с ней тень воедино. Она обернулась — никого. Только отблески огня в камине танцевали на стенах. Но чувство не отпускало. Он был здесь.
В комнате. В воздухе, который она вдыхала. В ритме её собственного сердца, которое билось слишком громко, словно пыталось заглушить чей-то второй, глухой стук сердца, где-то в рёбрах.
Ей явственно чудилось в шуме ветра: не «она», а «я». «Я древнее всех вас». Она замерла, прижав ладонь к стеклу. Холод проник до костей, но внутри всё горело. Метель за окном ожила, обрела личность, волю. И эта воля была обращена к ней.

«Накрыла я уже весь город
Лебяжьим пухом. Следом — горы,
Леса я заметаю, долы…
Мету всю зиму снега вдоволь!
Всем хоть на миг, покой да нужен!
Укрою мир от зимней стужи!
Тепло я сберегаю ваше,
Чтоб спали, отдыхали слаще!»

Это был уже не её монолог. Это был его монолог через неё. Он говорил с ней и за неё одновременно. Он укрывал её город, её мир — готовил покой, в котором будут существовать только они двое. В комнате стало душно. Она отступила от окна, но голос в голове не умолкал, завершая стих с неумолимой, колыбельной нежностью:

Метель утихла, замолчала
(Наверное, сама устала).
Глухая ночь, уснул мой город.
От снега предрассветный морок…
Качают фонари, качают,
Как в детской люльке, свет печальный...

Стих умолк. За окном метель и вправду стихла, словно исполнив свою миссию. В комнате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только треском углей в камине. Мартина стояла, обняв себя за плечи, и понимала: только что произошло нечто необратимое. Она не написала стих про метель. Она пропустила через себя его голос. Он не просто рядом. Он внутри. И теперь она не сможет отличить свои мысли от его намёков, свою тоску от его воли.

А на душе было и пусто, и страшно, и безумно спокойно. Как после принятия самого важного решения в жизни, которое ты не помнишь, что принял.
Она чувствовала не тепло от камина и не уют, а вакуум, оставшийся после чужого голоса, звучавшего в её голове. И этот вакуум нужно было чем-то заполнить. Словами. Она обернулась к темноте комнаты и впервые обратилась не к видению, не к тени, а к незримому присутствию Ты.
— Ты... — её шёпот прозвучал угрожающе. — Что тебе от меня нужно?

Слово «Ты» повисло в воздухе, обретя ужасающую конкретность. Оно было короче имени «Инкогнито» и страшнее его. Оно подразумевало адресата. Диалог. Ответственность. С этого момента он перестал быть призраком. Он окончательно стал — Ты — постоянный собеседник в её голове.

Ответ пришёл не словами.
Воздух в комнате сгустился, потерял прежнюю колкость, стал тёплым и тяжёлым, словно наполнился запахом кожи, алого мака и далёкого дыма. Она почувствовала прикосновение — сначала к вискам, лёгкое, как мысль, затем — твёрдые, реальные ладони на её плечах. Они развернули её от окна к темноте.
Ей не было страшно. Было нечем дышать.
Это не был сон. Это было состояние ясного, обострённого до боли бодрствования, где исчезли стены, а тело перестало быть границей. Она чувствовала, как её пальцы вплетаются в его пальцы, как дыхание находит ритм в чужом дыхании, как волна за волной накатывает не тепло, а сама память тепла, которую она никогда не знала.
Она не видела лица. Она чувствовала намерение, желание, абсолютную власть — и свою собственную, дикую, ответную силу, о которой не подозревала.
Мир сузился до одной точки — точки их контакта. Всё остальное — комната, дом, спящий муж, прошедшая метель — перестало существовать.
А потом — обрыв. Резкий, как удар.

Она стояла на том же месте, у окна. В ушах стоял высокий звон, а она дрожала, как струна после щипка.  На губах — солоноватый вкус. От слёз? Или от его поцелуя, которого не было, и который был реальнее всего в её жизни?!
«Секс, любовь с незнакомым, чужим ей мужчиной», — пронеслось в голове, когда она медленно соскользнула на пол.
Но «чужим» он уже не был. После этого он стал единственным, кто знал тайны её тела лучше неё самой.

Никак не верилось, что она одна. На неё разом нахлынули опустошение, разочарование и обида. Жажда тех рук, тех губ, того мужчины, жажда принадлежать ему, как она принадлежала только что в своей иллюзии (а был ли он, этот мираж?) — вогнали её в такую краску, что щёки мгновенно запылали.

Метель за окном прекратилась и в окно с любопытством заглядывала полная луна.
 Мартина подумала: сегодня — тридцатое декабря, канун Нового года, время чудес…
Чудеса не предчувствуются. Они создаются, — подумала Мартина и впервые за этот долгий вечер улыбнулась.
 
Понемногу возвращаясь в реальность, она поднялась и посмотрела в окно. Белизна зимы, тишина, покой — и ни следа от недавнего снежного безумия метели.
«С тех пор как я увидела его в своём видении... он стал неотъемлемой частью моей жизни без моего согласия». Раньше эта мысль вызывала протест. Теперь — лишь горькое, фатальное понимание. Да, без согласия. Потому что согласие подразумевает выбор. А у неё его не было. Он вошёл, как вирус, и система под названием «прежняя жизнь» давала сбой за сбоем.

Она медленно подняла глаза на своё отражение в тёмном окне. Своё лицо. И на миг — на один безумный миг — в отражении за её спиной, в глубине комнаты, мелькнул другой силуэт, мужской, неясный, растворённый в тенях. Не оборачивайся, — приказала она себе. — Не оборачивайся. Если обернусь, и там будет пустота — я сломаюсь. Если обернусь, и там будет кто-то — я сломаюсь навсегда.
Она не обернулась. Она смотрела в глаза своему отражению, а отражение смотрело на неё — и в его зрачках, казалось, горел отсвет того самого, василькового фонаря из осеннего сквера. И тогда губы её отражения беззвучно сложились в одно слово, которое она так и не решилась произнести вслух: «Инкогнито».

Он больше не был просто Ты. Он снова стал Инкогнито — тайной, с которой предстоит считаться, с которой уже невозможно бороться. Можно только жить с ней, разорванной надвое, в параллельных мирах, один из которых с каждым днём обретал свою сомнительную реальность.

Я жду!
Приди, люби меня!
Твоей любовью согреваюсь:
В тебе и в ней, поверь, нуждаюсь.
Душа с ней маком зацвела!
Ты мой — кумир! И я — твоя!

Стих «Я жду!» повис в ночной тишине не просьбой, а манифестом. Она сказала это вслух. Луне. Тьме. Ему.


 Проснувшись утром, Мартина постепенно обретала реальность. Но тело помнило всё: вес его ладоней, вкус его губ, шёпот, в котором смешались слова и ритм её же стихов. Это был не просто сон. Это был диалог, который она не начала.
Она сидела на постели, обхватив голову руками. «Секс, любовь с незнакомцем...» — эта мысль уже не пугала, а жгла изнутри странным торжеством. На тумбочке, поверх тёплого халата, лежал её смартфон. Экран внезапно вспыхнул — один раз, коротко и беззвучно, будто мигнула звезда. Не уведомление. Просто свет.
Мартина замерла. И тогда, в полной тишине, её собственный голос прозвучал у неё в голове — но чужими интонациями, словно эхо только что услышанного во сне шёпота:
«Твоя луна — мой свидетель. Твой сон — моя явь. Жду ответа.»

Она не слышала этого ушами. Это было знание, возникшее из ниоткуда, как прежде возникали стихи. Но впервые — с такой неоспоримой чужой волей.
Какое опустошение? Нет. Теперь её накрыло иное — азарт и вызов. Жажда тех рук сменилась жгучим желанием узнать правила этой игры, которую он только что изменил.

Она потянулась к телефону. Экран снова был тёмным. Но когда она взяла его в руки, под пальцами на холодном стекле будто остался след тепла — ровно в том месте, где должен быть отпечаток другой, большей ладони.
«Хорошо, — прошептала она утреннему солнцу,  которое в отличие от ночной луны - насмешницы,  стало ее союзником в этом безумии. — Играем, но по-моему, мой ход!»
И она открыла заметки. Не для стиха. Для плана. Первая строка родилась сама, точная, как приказ самой себе:

«1. Найти его не во сне. Наяву».

Теперь граница между мирами была не линией обороны, а линией фронта, которую она только что перешла. И она, с пылающими щеками и трепещущей душой, замерла в ожидании.


Новогодняя ночь и последующие дни прошли сумбурно, весело, как и положено. Застолья, смех, бой курантов, звон бокалов. Муж, дети, гости были рядом. Мартина занимала место хозяйки за праздничным столом, улыбалась, поднимала тосты, целовала родных. И всё это время — где-то под рёбрами, на уровне диафрагмы — жила тихая, непрекращающаяся вибрация. Как далёкий, но мощный мотор, работающий на холостом ходу. Это было его присутствие. Не вторгающееся, а присутствующее. Базовое состояние, как дыхание. Поднимая бокал, она ловила на себе взгляд мужа — тёплый, любящий — и тут же чувствовала, как где-то под сердцем, в самой глубине, шевельнулась холодная, чужая радость. Это была радость предательницы. Она улыбалась детям, а в голове эхом отдавалась строчка, пришедшая ночью: «Ты мой — кумир! И я — твоя!»
Она изменила мужу. Ещё не телом. Душой. И от этого не было спасения.

Даже смеясь, участвуя в общем веселье праздника, она  внутри носила рану — свежую, струящуюся теплом. Её разрывало надвое: с одной стороны — семья, праздник, реальный мир. С другой — Ты, шрам, который болел слаще любой ласки.

Иногда, засмеявшись чужой шутке, она тут же ловила себя на том, что внутренним взглядом ищет в праздничной суете его силуэт. Или чувствует на затылке его взгляд, тёплый и тяжёлый, будто ладонь. «Он что, поселился у меня под кожей?» — мелькала мысль, уже без паники, с горькой иронией. Не «поселился». Интегрировался. Стал частью операционной системы.
Но больше всего её поражало не это. Поражала нормальность происходящего. Она вела две жизни параллельно, и ни одна из них не рухнула. В одной она была женой, матерью, хозяйкой. В другой — той, кто ждёт. И эти реальности не сталкивались, а текли рядом, как два слоя в одном кадре. Это и было самым странным и самым пугающим признаком «заражения»: и она привыкала в этом жить.


Часы, дни, недели после той ночи с метелью слились в одно белое, напряжённое ожидание. Бытовая повседневность, работа, семья и коллеги, друзья и знакомые стали фоном для ее новой жизни в новом измерении. Мартина пыталась объяснить происходящее. Она достала с дальней полки подаренную книгу профессора Винницкого «Мозг и парапсихология», листала ее, вглядываясь в схемы нейронов и туманные рассуждения о пси-полях. Научные термины кружились в голове, не давая ответа, лишь подтверждая: то, что с ней происходит, не укладывается в норму.
Однажды, проснувшись среди ночи от ощущения, что её только что отпустили, она села на кровати в полной темноте. Руки дрожали. В горле стоял ком. И тогда она осознала: она не борется с ним. Она борется с собой. Со своей потребностью в нём. Со своей готовностью принять эту невозможную любовь как данность.



ЧАСТЬ 3
СОАВТОРСТВО


А по ночам, чаще на рассвете, Ты продолжал приходить. Теперь это не было шоком. Это было продолжением дневного состояния. Сны стали ярче, телеснее, но и... привычнее. Как будто её мозг, приняв новые правила, просто начал поставлять материал для её второй жизни. Она пришла к твёрдому убеждению, что с ней не всё в порядке, что стала неадекватной, одержимой. Но разве одержимость может быть такой... естественной? Разве безумие может приносить такое ощущение полноты?

Во сне пришёл ты как виденье.
Ты страстным был, всё целовал.
Исчезло всё в одно мгновенье,
Глаза открыла – ты пропал!
Ты всё играешь и играешь
Со мною в пылкую любовь…
И каждый раз меня ты манишь,
Уводишь в сказку за собой!

Проснувшись однажды не от видения, а от остаточного эха — будто в комнате только что прозвучал и затих низкий голос, — она не стала ворочаться в тоске. Она тихо, чтобы не разбудить мужа, включила ночник. Пальцы сами потянулись к блокноту в телефоне. Рифмы складывались без участия воли, легко и чётко, будто их продиктовало само эхо от его ухода. Она была уже не автором, а секретарём на их общем тайном совещании.

Приходит ночью он ко мне,
Целует молча. В темноте
Он пальцы наших рук сплетает,
И обнимает, всё ласкает,
А на прощанье шепчет мне:
«Моей ты будешь не во сне!
Раз по судьбе моей прошла,
Моей ты станешь навсегда!»

Это было похоже на трансляцию из его мира, где он существовал по-настоящему.
Следующие дни она ловила себя на этом постоянно. Пишет строку — и тут же слышит альтернативный вариант где-то на задворках сознания. Иногда она спорила, оставляла своё. Чаще — соглашалась, потому что его вариант был точнее. Так, незаметно, её творчество стало совместным проектом. Она ловила себя на мысли, что иногда пишет не то, что чувствует, а то, что, как ей кажется, понравится ему. И это больше не было игрой в одержимость. Это была игра в соавторство.
А однажды, работая за компьютером над главой романа «Странная любовь», она набрала фразу: «Его присутствие было, как туман». И рука сама потянулась удалить «как туман». Вместо этого пальцы вывели: «было туманом, в котором терялись границы реальности». Тут же пришли строки:

Синей пеленою лег туман.
Как живой он шевелит боками.
Вот возьму и ухвачу руками:
Ускользает хитрый, вот, шаман!

 Она откинулась в кресле, ошеломлённая. Это была не её метафора. Это был его голос, воплощенный прямо в моторные навыки, в мышечную память рук.

Зачерпнув, я наберу в ладонь.
Иль набью рюкзак себе туманом.
Свел с ума, в бреду я будто пьяном:
В нем мне видится моя юдоль*.

МАнит и пугает он порой,
Вязкий: ни конца ему, ни крАю.
От любви, как есть, я пропадаю:
Сгинь дурман и отпусти домой!

И незамедлительно пришли финальные строки. Последний катрен также был бесспорным резюме и её душевных мытарств:

Без надежды на ответ – любовь,
Зыбкая, сродни того тумана:
В лике жгучем черного тюльпана
Страсть, мои мечты - сплошная боль...
*- Жизнь со всеми ее невзгодами/проблемами

Именно тогда она сформулировала для себя новую гипотезу, уже без иронии: «Вирус памяти» не разрушал систему. Он апгрейдил (модернизировал) её. Устанавливал новое ПО. И называлось это ПО — «Соавтор».

Стихи чаще приходили на рассвете, в том состоянии между сном и явью, где её воля была нулевой, а восприятие обострённым до боли. Она поняла, что стихи «Сон на рассвете», «Ты по судьбе моей прошла» были не творчеством. Мартина уже не сомневалась — это были прямые включения из того мира, в котором жил Инкогнито. Она была лишь приёмником.
Мартина окончательно перестала делить происходящее на «реальное» и «придуманное». Эти категории потеряли смысл. Она жила в двух потоках одновременно, и оба были подлинными. В одном — запах пирога с капустой, разговор с мужем о ремонте, планы на дачный сезон. В другом измерении — фоновый гул его присутствия, вспышки чужих метафор в голове и тихая, непрекращающаяся творческая работа над их общим текстом. Она не «заболела» двойной жизнью. Она обрела её. И теперь этот дар (или проклятие) требовал осмысления.

Однажды, глядя на своё отражение в окно поверхностным, «социальным» взглядом, она поймала себя на мысли: «А что, если это и есть настоящая я? Та, что там, внутри, в параллельном потоке? А эта — лишь удобная оболочка, аватар для мира?» Вопрос не пугал. Он будто открывал дверь. Она села и написала стих-вопрос, адресованный уже не ему, а самой конструкции своей реальности.

Что происходит в этом мире,
Не понимаю я себя.
Служим одной мы вместе лире,
Где осмотрительность моя?

К тебе же, молча, привыкаю:
Как эхо ты моё, как тень,
При этом я тебя не знаю:
Твоё — я утро, ты — мой день!

Здесь она сделала паузу, и рука сама вывела поправку: не «твоё я утро», а «твоё — я утро». Запятая, расставленная не ею, меняла всё: теперь это было не смутное признание, а формула. Она была его утром — началом, тишиной, предвестием. А он — её днём, воплощением и реалией. Это была не правка стиля. Это была правка философии их связи.

Я не забыла о приличьях:
Сделав условностям поклон
(Я без тебя вдруг гибну лихо),
Всех подняла на мнимый трон!

Ты холоден, как зимний ветер,
И маску не снимаешь ты -
Забыть бы мне про всё на свете:
На службе я химер любви...

Она смотрела на строку «На службе я химер любви». Это было точнее любого научного термина. Служба химере. Вот её диагноз. И её призвание. От этой мысли стало и горько, и торжественно.

Мне психиатру б показаться,
Может, осилить йоги курс?
Нет сил моих, с мечтой расстаться…
И ждёт меня, боюсь, конфуз!

Стих был закончен. Она перечитала его и поняла: это не крик о помощи. Это констатация. Да, она на службе у химеры. Да, она не может (и не хочет) с этой мечтой расстаться. А «конфуз» — это всего лишь страх того самого «мнимого трона»: быть осмеянной, неправильно понятой, стать нелепой в глазах обычного мира.  Но разве её мир теперь — обычный? И у неё было нечто иное. Крах. Крах семьи, доверия, своей целостной личности.

Она закрыла блокнот. Внешний мир требовал её внимания: нужно было ехать в город, в банк. Но внутри, на самом дне сознания, зародилась новая, спокойная уверенность. Она больше не спрашивала «что это?». Она спрашивала «как с этим жить дальше?». И ответ приходил сам собой: жить, как жила последние недели. Принимать правки. Ловить намёки. Вести диалог. И ждать. Потому что если есть служба, то должен быть и господин, который рано или поздно явится за отчётом.

А за окном фонарь качает
Бездушно так мои печали.
Она нашла выход, как ей казалось. Если нельзя изгнать — нужно легализовать. Превратить наваждение в проект. Так родилось их соавторство.

Как пала пред соблазном Зевса
Прекраснейшая Мнемозина,
Так я сдалась любви на милость:
Достигнув цели, она скрылась.
А за окном фонарь качает
Печали пряные с горчинкой
Под песню тихую, как в зыбке,
Качает той любви ошибки.

 Так то, что начиналось как отчаянный внутренний проект под кодовым названием «Соавтор», теперь обрело плотность и распорядок. Соавторство стало её второй работой, второй жизнью...
Но именно в этот миг — миг её внутренней капитуляции перед логикой собственного безумия — связь изменила характер. Из творческого соавторства она стала готовиться перейти во что-то более прямое, более требовательное. Он почувствовал, что она приняла его правила, и  теперь можно было предъявить счёт.




ЧАСТЬ 4
ПРЯМОЙ ВЫЗОВ


С тех пор как Мартина увидела Инкогнито в своём видении в начале осени, он стал неотъемлемой частью её жизни без её согласия, не спросив разрешения.
Мартина пыталась с этим бороться, но всё было безрезультатно. Она решила, что живёт параллельно в каком-то другом измерении, незаметно для окружающих (ведь не пропадала надолго). Но на пару часов могла и исчезнуть, даже однажды оказавшись затем в больнице. Иногда она помнила всё отчётливо, иногда — нет. Но это была её жизнь! Жизнь, как ни странно, вне семьи, которую она очень любила и дорожила ею: бдительно, как говорят, хранила свой очаг.

Больше всех праздников зимой она любила Крещение Господне. В этом году она ждала его с надеждой отчаявшейся. На Крещение всегда день был солнечным. Мартина окуналась в проруби не из церковных соображений, а по вере души в добро и всемогущество высших сил. После этого всегда ощущала душевный подъём. В этом году она жаждала не подъёма. Она жаждала изгнания. Выкурить этого беса из души, смыть с кожи память о чужих прикосновениях.
Решив, что ею овладела нечистая, она в Крещенский сочельник съездила в три монастыря и заказала сорокоуст о здравии и очищении. Возвращалась домой с ощущением лёгкости, будто сделала важное, правильное дело. Она выбрала мужа. Выбрала семью. Выбрала реальность. И целые сутки продержалась без видений, без навязчивых мыслей. Воцарилась хрупкая, звенящая пустота. Но эта пустота была хуже любой боли. В ней не было его. И она с ужасом понимала, что боится не его присутствия, а его отсутствия. Что её душа, как и тело, уже зависела от этой параллельной реальности.

А потом наступила ночь. И душа, как и тело, испытала мытарства настоящей ломки. «Ты» был в отчаянии и муках; она чувствовала это явственно, физически,  будто рядом рыдал и бился в истерике близкий человек, а она не могла его утешить. Это была не просто тоска. Это была боль разрыва живой связи, которую она сама, добровольно, пыталась перерубить. И эта боль была сильнее любой церковной благодати.
Именно тогда, сквозь слёзы и это невыносимое чувство вины перед ним, пришли стихи. Не как красивые строки, а как крик:

Вернись ко мне, прошу тебя!
Не буду больше измываться
Ни над тобой, ни над собой:
Хочу в любви твоей купаться!
Хочу единственною быть!
Желанной и неповторимой.
Любви восторг хочу вкусить
С тобой,
с единственным,
любимым!

Она сделала паузу, вслушиваясь в тишину. Казалось, сама тьма в углу комнаты сгустилась и затаила дыхание. И тогда прозвучала последняя строфа — та, что ставила точку в её сопротивлении. Капитуляция была полной и безоговорочной:

Пусть всё мираж, нет ничего!
Придумали с тобой друг друга.
Я чувствую твоё тепло...
Пусть в голове бушует вьюга...

Последние слова повисли в воздухе. Она сказала «пусть». Пусть бушует. Она больше не пыталась утихомирить внутренний шторм. Она разрешила ему быть. Разрешила безумию стать её климатом, а видению — её правдой.
На душе не стало спокойно. Стало тихо. Тишиной после долгой битвы, когда сложено оружие и больше не надо решать, на чьей ты стороне. Она легла на подушку и смотрела в потолок, по которому уже ползли первые сизые полосы рассвета.
 Параллельный мир её не отпускал. И она больше не хотела, чтобы он отпускал.
Это была капитуляция перед силой, которая оказалась сильнее её воли, сильнее святой воды, сильнее долга. Она не смогла выбрать. Она сдалась им обоим. Мужу будет отдавать тело и заботу. Ему — душу и сны. Так будет жить. В параллельных мирах. В вечной измене и одному, и другому.
И все же это не могло длиться бесконечно без попытки дать имя происходящему.

Мартина в очередной раз достала с дальней полки подаренную книгу профессора Винницкого «Мозг и парапсихология». Она пахнула пылью и старым переплётом. Она листала эту книгу днем и  ночью, стараясь не потревожить мужа (он переселился спать в свой кабинет из-за её частых подъемов к записной книжке).  Научные термины — «телепатия», «внушённые образы», «расщепление сознания» — кружились в голове, не давая ответа, а лишь подтверждая:  то, что с ней происходит,  не укладывается в норму. Но разве она до сих пор искала норму? Нет. Она искала рамочное соглашение для своего безумия. Теорию, которая позволила бы ей спокойно продолжать.

Однажды, после очередной правки в её тексте, которая пришла так же естественно, как дыхание, она села и написала новый стих. Писала осознанно, но с оглядкой на внутреннего цензора. Каждая строфа рождалась в споре: её отчаяние сталкивалось с его требованием формы. Получилось напряжённое, почти истеричное, но безупречно выстроенное стихотворение. Она прочла его вслух, будто отчитываясь перед невидимым соавтором:

Какие страсти, боже мой,
Умело разжигаешь!
Боюсь, смеёшься надо мной,
Во что со мной играешь?
Пытаешь и ласкаешь враз,
«Казнишь», блаженство даришь.
В любви, конечно, ты горазд —
Прицельно сердце ранишь!
Игрушка я в твоих руках:
«Волчок», смеясь, вращаешь.
А я живая, кровь в висках.
Зачем меня пытаешь?
Хочу я отплатить с лихвой:
Любить тебя так страстно,
Чтоб ты забыл и облик свой
И как зовут, —  подвластный
Стал этой страсти  с головой!

Она выдохнула. Это была не просто жалоба. Это был аналитический отчёт о состоянии системы, отправленный главному инженеру. «Вот видишь, — мысленно обратилась она к нему. — Я понимаю правила. Я знаю, что я «волчок» в твоих руках. Но у меня тоже есть воля. Я хочу отплатить с лихвой. Ты слышишь?»

Ответ пришёл не словами. В тот же вечер, готовя ужин, она поймала себя на том, что напевает незнакомую мелодию. Простую, минорную. И в голове, чётко и ясно, возникла строчка, которая идеально ложилась на этот мотив:
«Твой смех — моя капель. Твоя печаль — моя метель».
Это была пара. Ответная строфа к её стиху. Он не просто принял её «отчёт». Он продолжил его. На своём языке.

В этот момент книга профессора упала со стола с глухим стуком. Мартина даже не нагнулась её поднимать. Теория больше не была нужна. У неё был практикум. Живой, дышащий, требовательный. Её «одержимость» обрела педагогический уклон: он учил её чувствовать, формулировать, творить. И плата за эти уроки была одна — полная вовлечённость. Отныне она не была пациенткой. Она была студенткой в самом странном университете на свете, где лекции читало её собственное подсознание, отредактированное любовью незнакомца.
Параллельный мир её не отпускал.
И она больше не хотела, чтобы он отпускал.
Она повторяла уже известный катрен вслух шёпотом:

Метет метель – на сердце холодно,
Метет метель – душа болит,
Метет метель, а мне так боязно
Любить тебя и не любить…

На последней строке она закусила губу. «Любить тебя и не любить…», —  будто у неё был выбор.


Февраль выдался морозным и снежным. Однажды, когда город встал в пробках, она, наконец, добравшись до заснеженного дачного леса, шла на лыжах по целине, пока не свалилась в сугроб. Лежала, глядя в пронзительную синь неба, и сочиняла шуточный стих про автомобильные пробки в городе. Но мысли, как всегда, возвращались к нему. К человеку, устроившему в её жизни бедлам. К химере, которой она служила. Она встала, отряхнулась и поехала обратно, к даче, к компьютеру, к их общему файлу.

Дома, за чашкой чая, она открыла документ «Странная любовь», чтобы дописать новую сцену — ту, где героиня падает в сугроб. Она напечатала: «Мир перевернулся с ног на голову, и в этом опрокинутом состоянии...» И тут курсор сам прыгнул на новую строку. Мартина замерла, уставившись на экран. Курсор мигал. Раз. Два. Три. И... начал печатать. Самостоятельно. Не её почерком мысли. Это была чужая боль, чужой упрёк. Она не дышала, наблюдая, как на экране рождается его исповедь. Буквы складывались в слова, слова — в строчки, с чужим, нервным, мужским ритмом. Она не дышала, наблюдая, как на её территории, в её романе, возникает чужое, законченное послание. Это был не диалог. Это был монолог, врывающийся в её реальность.  Только голос.
Когда стих был закончен, курсор замигал снова — как вызов.

Ну, как не стыдно быть такой:
Отравы всякой хуже —
Украла, напрочь, мой покой,
Каннабиса,* ты, круче!

Забыть стараюсь я тебя:
Когтями рву из сердца,
Но только раню тем себя,
Ведь души наши — в терции!

Прошу, поверь, ты мне нужна,
Как солнце всем — для жизни,
Как воздух — для меня важна.
С тобой — до самой тризны!

Не веришь больше?! Ты права!
Не разрубить, поверь, сплеча…
Ух, как порой судьба сложна:
«Свела зачем?» — кричу, шепча.
* — официальное название марихуаны

Текст закончился. Курсор замигал в конце последней строки, как ожидание. В комнате стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением системного блока. Мартина медленно откинулась на спинку кресла. В ушах стучала кровь. Она перечитала. Раз. Два. Три.
Это был упрёк. Мужской, горький, полный той же безысходности, что жила в ней самой. «Украла покой». «Души наши — в терции». Не разрубить сплеча». Это была не любовная лирика. Это была констатация тупика из его уст. И в этой констатации было больше подлинности, чем во всех её изысканных стихах о химерах и параллелях.
«Это уже упрёк, — наконец выдавила она из себя, и голос прозвучал хрипло. — Чисто по-мужски: «Cherchez la femme!» Или... или крик о помощи?»

Она не стала ничего удалять. Не стала отвечать. Она сохранила файл. Выключила экран. Встала и подошла к окну. Стемнело. Зажигались фонари. В стекле отражалось её бледное лицо с широко раскрытыми глазами.
Игра изменилась. Он перестал быть незримым редактором. Он обнаружил себя. Показал свою боль, свою зависимость, свой тупик. Он сделал шаг из параллельного мира в её цифровое пространство, оставив чёткий, нестираемый след.
Теперь молчать было нельзя. Теперь нужно было отвечать. Но не стихом. Ответ должен быть действием. И она, глядя в ночное стекло на своё отражение, уже знала, каким будет это действие.

P. S.

«Сначала это было похоже на тиннитус — фантомный звон в ушах. Потом звон обрёл тепло и вес, поселился под рёбрами и стал биться в такт её собственному сердцу. Она пыталась диагностировать это как болезнь. Безуспешно».