Глава 17. Кампания

     Между тем днём, в который хромой дворецкий объявил о приходе гостя, и другим днём, когда профессор Энникер указал своему коллеге на калифорнийскую вдову как на одну из «достопримечательностей» Сент-Дамиана, пролегло расстояние длиной не менее года – года, наполненного неявной, но упорной борьбой двух воль – одна была воля настойчивой и чувствительной женщины, другая – сильного своенравного мужчины, который, даже в ослеплении страсти, упрямо не желал сдаваться. 
     Сначала план Эльвиры прекрасно работал, но в определённый момент застрял на мёртвой точке. Сырой день, в который он принёс браслет, оказался решающим. Тогда он сказал, что больше не придёт, но она знала, что придёт, и он пришёл помимо воли, и с тех пор приходил часто. Эльвира не сомневалась в успехе. Но хотя она скоро убедилась, что пробудила в нём привязанность, неистовую, как то было свойственно его горячей натуре, -  что значила теперь память о кукольной красоте Беллы? – она тогда же осознала его столь же неистовое противодействие собственной страсти. Немое обожание, пусть очевидное, Эльвире было не нужно. Если ей нужно получить доступ к кольцу, которое одно только может служить доказательством обвинения, требуется нечто другое. Когда-то она сказала Дику, что кольцо могло играть роль помолвочного, и теперь она знала, что только для этого оно и предназначено. Сотню раз за прошедший год она видела, как признание было готово сорваться у него с губ, но каждый раз он, стиснув зубы, заставлял себя молчать.
     Однажды, в начале их знакомства, она услышала, как он изложил свое кредо в словах, неоспоримых в их прямоте. На высказывание его спровоцировала, хотя и против воли, мисс Мак-Дилл.
     Она встретилась с Кеннеди в будуаре Эльвиры, где он ждал её, чтобы сопровождать на площадку для гольфа. В восторге от того, что события развиваются так, как она предсказывала, старая дева не могла удержаться от завуалированного намёка.
- Вы становитесь похожи на других людей, Уильям, - сказала она Кеннеди, которого знала со времён его детства. – Скоро ли мы увидим, как ворота Экклесригга снова распахнутся для гостей?
     Мисс Мак-Дилл не легко было смутить, но даже она оробела, когда Кеннеди повернул к ней побелевшее от гнева лицо.
- Понимаю, что вы имеете в виду, но это ваша фантазия и ничего больше, - сказал он, подчёркивая каждое слово. – При моей жизни эти ворота не распахнутся никогда – я умру одиноким, слышите? Так и передайте всем своим любопытным друзьям.
     И он издевательски рассмеялся.
     Эльвира, одетая для гольфа, отодвигала дверную занавесь, чтобы войти в комнату, когда прозвучали эти слова. Она спокойно вошла, сделав вид, что ничего не слышала. А мисс Мак-Дилл побрела домой ошеломлённая.
     «И эту-то собаку на сене маленькая вдова пытается дрессировать, - сердито размышляла она. – Если б я была Уильямом, я бы женилась на ней, чтобы ей насолить. И как же он разозлился, скажите на милость! Что же так задело его за живое?»
     Эльвира оценила ситуацию более спокойно. Кое-что она угадывала, и её догадки соответствовали положению вещей. Человека, пролившего кровь,  страшат семейные узы. Это страстное отрицание, высказанное постороннему человеку, казалось неуместным, но для неё служило лишним доказательством его вины. Оно означало, что внутри него идёт борьба, более отчаянная, чем она предполагала. Что ж, тогда она применит больше своей женской власти. С этой мыслью она сжала зубы и с такой силой послала мяч, что в первый раз преодолела обманный бункер, который был ловушкой для всех начинающих.
     Дюны занимали большую часть поля. Апеллировать к тому, в чём был человек искусен – значит, апеллировать к его тщеславию, а тщеславие – мощный союзник страсти, как она интуитивно чувствовала. Встречи тет-а-тет в будуаре надо было разнообразить, хотя бы для смены обстановки, а залив был доступен не во всякую погоду. Отсюда и вдруг возникшая тяга к гольфу у «мадам де Ложез». Не пренебрегала она и светскими удовольствиями. Обеды, вечеринки в саду, танцы и пикники чередовались, словно бусины в чётках. Они не могли приблизить её к цели, так как Кеннеди чурался всяких собраний, но служили подачкой, которую она бросала любопытствующим сент-дамианцам,  – пусть их обсуждают её платья и украшения! – или же своего рода их умасливанием, ведь в будущем ей могла понадобиться их поддержка.
     Это был напряжённый год; несмотря на всё её жизнелюбие, напряжение сил начало сказываться на ней. До сих пор азарт охоты не позволял ей задуматься о том, что случится в случае успеха – само сопротивление, которое она встречала, лишь подстёгивало её. Но должна была последовать и реакция. Чтобы выполнять отвратительную задачу, которую она себе поставила, она не должна была задумываться – никакого досуга для рефлексии, никакого пространства для анализа – но осуществление затягивалось. И тогда начал проявляться грозный элемент её миссии – омерзение. Чем больше она общалась с этим человеком, тем больше отталкивала её его грубая низкая натура, лишённая всякой нежности, всяких высших устремлений. Его взгляды было так же тяжело выдерживать, как и прикосновение его руки. Улыбаться ему в такие моменты ей помогали  только видение другого лица и мысль о будущем, ради которого она боролась.
    Но нервы её начали сдавать. Чтобы избежать нервного срыва, развязку следовало приблизить тем или иным способом – тайная борьба должна была прийти к своему разрешению.
     В тот день, когда профессор минералогии узнал её на дюнах, всё это было ей совершенно ясно. Однако когда она пошла назад с футляром для клюшки за спиной и своим спутником рядом, её лицо было спокойно и только глаза ярко блестели. 
     Около домика, где, помимо прочего, можно было получить и содовой воды, она заметила профессора Энникера и кивнула ему с улыбкой. Он был с каким-то другим человеком, который, к её удивлению, тоже приподнял шляпу.
- Осмеливаюсь возобновить знакомство, - судорожно дёрнулся этот маленький человечек, -  хотя, конечно, это едва ли можно назвать знакомством. Но возможно вы помните, на борту «Бенаты» три года назад. Мы сидели рядом за столом. Имел удовольствие беседовать с вами.
     Эльвира оглядела его сморщенную наружность ничего не выражающими глазами. Наконец, в глубине памяти мелькнуло воспоминание, и в ту же секунду она покраснела до корней волос.
- Конечно, вы вряд ли помните, - торопливо объяснял профессор Мерритт, словно оправдываясь, в то время как она стояла в оцепенении. – С моей стороны провал в памяти был бы непростителен, но с вашей, мадам …
     Он приподнял плечи и простёр руки, видимо, желая сделать комплимент.
- Я прекрасно помню, - сказала Эльвира, усилием воли восстанавливая само-контроль. Она говорила медленно, пытаясь сообразить, что же теперь делать. Она инстинктивно бросила взгляд на своего спутника, потом посмотрела в лицо профессора. – Вы исследовали какие-то ископаемые на золотых приисках, не так ли? А я просто хотела удовлетворить любопытство. Тогда эта тема была в моде.
- И как, удовлетворили? Клондайк вас не разочаровал?
     Эльвира ощутила лёгкое движение подле себя, но не спускала глаз со своего собеседника.
- Ужасно разочаровал, - беззаботно сказала она. – Я-то ожидала увидеть груды золота, а не увидела даже золотой пыли. Что меня позабавило, так это маскарад. Я выдавала себя за журналистку, чтобы меня не посчитали сумасшедшей за такое интерес к приискам, знаете ли.
- Вы хорошо сыграли свою роль, - заметил профессор немного настороженно.
- Неужели? Рада слышать. Вы должны прийти ко мне и рассказать про ваши ископаемые. Мне не терпится узнать про них всё, но сейчас я должна идти.
    И она ушла со своим спутником, оставив маленького профессора млеть от восторга, вспоминая тёплое пожатие её руки.