Из лит. дневника 98 День рождения двух поэтов

Мы живем в мире, перегруженном негативной информацией, от которой так часто хочется загородиться, спрятаться в свой кокон и считать, что все эти катастрофы, войны, несчастья происходят где-то там, далеко, и нас не касаются.

Нельзя сказать, что нам безразлично чужое горе, вовсе нет, но что мы можем поделать, если этот мир всегда был таким, и мало надежды на его изменение к лучшему. И все, что мы можем – посочувствовать людям, попавшим в беду.
 Как пел В. Высоцкий:
«И мы сочувствуем слегка
Погибшим им — издалека».

 Однако 22 января 1572 года в Лондоне родился человек, чьи слова нам следует читать и перечитывать постоянно. 
Это Джон Донн (англ. John Donne) — английский поэт и проповедник, настоятель лондонского собора Святого Павла, крупнейший представитель литературы английского барокко.

Вот эти слова:
«Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесёт в море береговой Утёс, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе».

А еще в этот день, 22 января, только в 1922 году в г. Козелец, (Украинская ССР) родился Юрий Давидович Левитанский — поэт и переводчик, мастер лирического и пародийного жанров. Лауреат Государственной премии Российской Федерации в области литературы и искусства 1994 года.  Участник Великой Отечественной войны.

 С началом Великой Отечественной войны поэт со второго курса института добровольцем ушёл на фронт в звании рядового, получил звание лейтенанта, затем был военным корреспондентом. После капитуляции Германии Левитанский участвовал в боевых действиях в Маньчжурии. За время воинской службы был награждён орденами и медалями. Демобилизовался из армии в 1947 году.

 В день рождения моего любимого поэта хочется вспомнить его стихи.

Каждый выбирает для себя

Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Каждый выбирает по себе
слово для любви и для молитвы.
Шпагу для дуэли, меч для битвы
каждый выбирает по себе.
Каждый выбирает по себе.
Щит и латы. Посох и заплаты.
Мера окончательной расплаты.
Каждый выбирает по себе.
Каждый выбирает для себя.
Выбираю тоже — как умею.
Ни к кому претензий не имею.
Каждый выбирает для себя.

Мое поколение

И убивали, и ранили
           пули, что были в нас посланы.
Были мы в юности ранними,
                стали от этого поздними.
Вот и живу теперь — поздний.
            Лист раскрывается — поздний.
Свет разгорается — поздний.
               Снег осыпается — поздний.
Снег меня будит ночами.
                Войны мне снятся ночами.
Как я их скину со счета?
                Две у меня за плечами.
Были ранения ранние.
                Было призвание раннее.
Трудно давалось прозрение.
              Поздно приходит признание.
Я всё нежней и осознанней
                это люблю поколение.
Жесткое это каление.
                Светлое это горение.
Сколько по свету кружили!
             Вплоть до победы — служили.
После победы — служили.
               Лучших стихов не сложили.
Вот и живу теперь — поздний.
            Лист раскрывается — поздний.
Свет разгорается — поздний.
               Снег осыпается — поздний.
Лист мой по ветру не вьется —
               крепкий, уже не сорвется.
Свет мой спокойно струится —
                ветра уже не боится.
Снег мой растет, нарастает —
                поздний, уже не растает.

Ну, что с того...

Ну что с того, что я там был.
Я был давно, я все забыл.
Не помню дней, не помню дат.
И тех форсированных рек.
Я неопознанный солдат.
Я рядовой, я имярек.
Я меткой пули недолет.
Я лед кровавый в январе.
Я крепко впаян в этот лед.
Я в нем как мушка в янтаре.
Ну что с того, что я там был.
Я все забыл. Я все избыл.
Не помню дат, не помню дней,
названий вспомнить не могу.
Я топот загнанных коней.
Я хриплый окрик на бегу.
Я миг непрожитого дня,
я бой на дальнем рубеже.
Я пламя вечного огня,
и пламя гильзы в блиндаже.
Ну что с того, что я там был.
В том грозном быть или не быть.
Я это все почти забыл,
я это все хочу забыть.
Я не участвую в войне,
война участвует во мне.
И пламя вечного огня
горит на скулах у меня.
Уже меня не исключить
из этих лет, из той войны.
Уже меня не излечить
от тех снегов, от той зимы.
И с той зимой, и с той землей,
уже меня не разлучить.
До тех снегов, где вам уже
моих следов не различить.

Всё проходит в этом мире...

Всё проходит в этом мире,
Снег сменяется дождём,
Всё проходит, всё проходит,
Мы пришли, и мы уйдём.
Всё приходит и уходит
В никуда из ничего.
Всё проходит, но бесследно
Не проходит ничего.
И, участвуя в сюжете,
Я смотрю со стороны,
Как текут мои мгновенья,
Мои годы, мои сны,
Как сплетается с другими
Эта тоненькая нить,
Где уже мне, к сожаленью,
Ничего не изменить,
Потому что в этой драме,
Будь ты шут или король,
Дважды роли не играют,
Только раз играют роль.
И над собственною ролью
Плачу я и хохочу,
По возможности достойно
Доиграть своё хочу -
Ведь не мелкою монетой,
Жизнью собственной плачу
И за то, что горько плачу,
И за то, что хохочу.

Ars poetica

Все стихи однажды уже были.
Слоем пепла занесло их,
                слоем пыли
замело,
       и постепенно их забыли —
нам восстановить их предстоит.
Наше дело в том и состоит,
чтоб восстановить за словом слово
и опять расставить по местам
так, как они некогда стояли.
Это все равно как воскрешать
смутный след,
             оставленный в душе
нашими младенческими снами.
Это все равно как вспоминать
музыку,
      забытую давно,
но когда-то слышанную нами.
Вот и смотришь —
            так или не так,
вспоминаешь —
            так или не так,
мучаешься —
           так ли это было?
Примеряешь слово —
                нет, не так,
начинаешь снова —
                нет, не так,
из себя выходишь —
                нет, не так,
господи, да как же это было?
И внезапно вздрогнешь —
                было так!
И внезапно вспомнишь —
                вот как было!
Ну конечно — так оно и было,
только так и было, только так!

Иронический человек

Мне нравится иронический человек.
И взгляд его, иронический, из-под век.
И черточка эта тоненькая у рта —
иронии отличительная черта.
Мне нравится иронический человек.
Он, в сущности, — героический человек.
Мне нравится иронический его взгляд
на вещи, которые вас, извините, злят.
И можно себе представить его в пенсне,
листающим послезавтрашний календарь.
И можно себе представить в его письме
какое-нибудь старинное — милсударь.
Но зря, если он представится вам шутом.
Ирония — она служит ему щитом.
И можно себе представить, как этот щит
шатается под ударами и трещит.
И все-таки сквозь трагический этот век
проходит он, иронический человек.
И можно себе представить его с мечом,
качающимся над слабым его плечом.
Но дело не в том — как меч у него остер,
а в том — как идет с улыбкою на костер
и как перед этим он произносит: — Да,
горячий денек — не правда ли, господа!
Когда же свеча последняя догорит,
а пламень небес едва еще лиловат,
смущенно — я умираю — он говорит,
как будто бы извиняется, — виноват.
И можно себе представить смиренный лик,
и можно себе представить огромный рост,
но он уходит, так же прост и велик,
как был за миг перед этим велик и прост.
И он уходит — некого, мол, корить, —
как будто ушел из комнаты покурить,
на улицу вышел воздухом подышать
и просит не затрудняться, не провожать.

Все уже круг друзей, тот узкий круг...

Все уже круг друзей, тот узкий круг,
Где друг моих друзей мне тоже друг,
И брат моих друзей мне тоже брат,
И враг моих друзей мне враг стократ.
Все уже круг друзей, все уже круг
Знакомых лиц и дружественных рук,
Все шире круг потерь, все глуше зов
Ушедших и умолкших голосов.
Но все слышней с годами, все слышней
Невидимых разрывов полоса,
Но все трудней с годами, все трудней
Вычеркивать из книжки адреса,
Вычеркивать из книжки имена,
Вычеркивать, навечно забывать,
Вычеркивать из книжки времена,
Которым уже больше не бывать.
Вычеркивать, вести печальный счет,
Последний счет вести начистоту,
Как тот обратный, медленный отсчет,
Перед полетом в бездну, в пустоту,
Когда уже — прощайте насовсем,
Когда уже — спасибо, если есть.
Последний раз вычеркивая — семь,
Последний раз отбрасывая — шесть,
Последний раз отсчитывая — пять,
И до конца отсчитывая вспять —
Четыре, три — когда уже не вдруг
Нет никого, и разомкнется круг…
Распался круг, прощайте, круга нет.
Распался, ни упреков, ни обид.
Спокойное движение планет
По разобщенным эллипсам орбит.
И пустота. Ее зловещий лик
Все так же ясен, строен и велик.

Стихи такого поэта можно читать бесконечно, но только напомню  слова, которые всегда повторяет, заканчивая каждую свою программу «Игра в бисер», прекрасный поэт И. Волгин: «ЧИТАЙТЕ И ПЕРЕЧИТЫВАЙТЕ КЛАССИКУ "