Весна войны

Ночной воздух над Днепром был пропитан запахом сырой земли, пороха и предчувствием боя. Советские войска, оставив позади пепелища Сталинграда, Курска и Донбасса, форсировали могучую реку, неумолимо двигаясь к сердцу Украины – Киеву. В одном из окопов, вырытых на крутом берегу, сидели двое солдат, чьи лица были изборождены морщинами и опалены фронтовым ветром. Это были рядовые Лопахин и Копытовский, ветераны, чьи плечи несли груз бесчисленных сражений.

«Эх, Сашка, сколько наших боевых товарищей осталось на тех высотах, – вздохнул Лопахин, глядя в темноту. – И Петро Лисиченко, и лейтенант Голощеков, и полковник Марченко… Лишь мы вдвоем, два старых солдата, остались в роте, которую пополнили красноармейцы, а ведь еще вчера сидели за партой».

Копытовский кивнул, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно он видел призраки павших. «Петруха, а что со Звягинцевым? Давно нет никаких писем от него».

«Ваня Звягинцев, осколочное получил, – ответил Лопахин, его голос стал жестче. – Не пустили обратно на фронт. Он бы с нами в окопе был бы и стрелял бы во фрицев, но осколки посекли руки и ноги, спину. Теперь за него повоюют новые комсомольцы. Да, комсомольцы?»

Из темноты окопа послышался звонкий, еще не окрепший голос: «Да, товарищ сержант! Завтра зольем Киевскую землю фрицевской кровью!»

Лопахин усмехнулся, но в его глазах не было веселья. «Ишь какие новые красноармейцы, – проговорил он, обращаясь к Копытовскому. – Не то что мы, Сашка, насытившиеся вражеской кровью».

«Лопахин, а я сколько дней воюю, и как они еще не насытились? – возразил Копытовский. – Вот как Гитлера приколочу к дверям Рейхстага, вот тогда и никогда больше не нажму курок оружия».

«До Берлина еще много верст, – отозвался Лопахин, – но продвинемся, и превратим Рейхстаг в руины, как и весь их ворожий Берлин».

Внезапно Копытовский сменил тему: «Кстати, Лопахин, а вчера в плен сдался хохол. То ли он на польском гутарил, но не по-нашему».

«Да и половину не разобрать, что этот сучий потрох шептал, – проворчал Лопахин. – Героям слава каким-то».

«Власовец?» – спросил Копытовский.

«Нет, у них дивизия СС «Галичина» какая-то, – ответил Лопахин. – Служат Гитлеру, а являются нацистами с Западной Украины. Красноармейцы рассказывали, что они каннибалы, как и гитлеровцы, и детей сжигают, и стариков, и женщин».

«Расстреливать и вешать таких героев Украины!» – с яростью воскликнул Копытовский.

«А его и повесили, – спокойно сказал Лопахин. – На кой нам такие пленные? Эти враги при первом шансе станут служить нашим врагам и воевать против нас».

«Враги и предатели везде, – задумчиво произнес Копытовский. – Эти крысы и среди нас могут быть. Сегодня он красноармеец, завтра пленный, а там обработают фрицы их гитлеровскими пилюльками, и вчерашний коммунист – это власовец или полицай».

«А нам и не нужно разбирать, кто они, – закончил Лопахин, его голос звучал твердо, как сталь. – Они и в прошлые времена были врагами России, и в нынешние. Наполеоновские орды разгромили в этих землях, разгромим и гитлеровские орды».

В этот момент над горизонтом забрезжил рассвет, окрашивая небо в багровые тона. Впереди был Киев, впереди был бой. И старые солдаты, и юные комсомольцы были готовы встретить его, объединенные одной целью – победой.

Тишина перед бурей была обманчива. С первыми лучами солнца, пробившимися сквозь дымку, окоп ожил. Командиры отдавали последние распоряжения, бойцы проверяли оружие, а молодые комсомольцы, еще вчера мечтавшие о мирной жизни, теперь сжимали в руках винтовки, готовые к самому страшному. Лопахин и Копытовский, прижавшись к земле, смотрели на восток, откуда должно было начаться наступление врага.

«Слышишь, Петруха? – прошептал Лопахин, прислушиваясь к нарастающему гулу. – Похоже, они идут».

Копытовский кивнул, его глаза горели решимостью. «Пусть идут. Мы их встретим. Помнишь, как мы под Сталинградом их встречали? Или под Курском? Эти тоже не пройдут».

Вдалеке послышался треск пулеметных очередей, затем раскаты артиллерийского огня. Земля под ногами задрожала. Молодые бойцы, еще минуту назад полные бравады, теперь притихли, их лица побледнели. Но сержант Лопахин, несмотря на свой возраст и усталость, сохранял спокойствие. Он видел этот ужас не раз, и знал, что главное – не поддаваться панике.

«Держитесь, ребята! – крикнул он, перекрывая грохот боя. – Это всего лишь начало! Мы их остановим! За Родину! »

Его слова, казалось, придали сил молодым. Они ответили дружным «Ура!», и в их глазах вновь зажегся огонь. Копытовский, прицелившись, выстрелил. «Вот тебе, гад!» – прорычал он.

Бой разгорался. Вражеские снаряды рвали землю, осколки свистели над головами. Но советские солдаты держались стойко. Они знали, что за их спинами – Киев, их дома, их семьи. И они не могли позволить врагу пройти дальше.

Лопахин, несмотря на ранение в плечо, продолжал вести огонь. Он видел, как один из молодых комсомольцев, совсем еще мальчишка, упал, но тут же поднялся и продолжил стрелять. «Вот они, настоящие герои, – подумал Лопахин. – Не то что эти власовцы и галицийские нацисты».

Время шло. Бой не утихал. Но с каждым часом наступление врага замедлялось. Советские солдаты, несмотря на потери, отбивали атака за атакой. И вот, когда солнце начало клониться к закату, стало ясно – враг остановлен.

«Мы их остановили, Петруха! – крикнул Лопахин, вытирая пот со лба. – Мы их остановили!»

Копытовский, изможденный, но счастливый, кивнул. «Да, Ваня. Мы их остановили. И Киев мы не сдадим».

Над полем боя, усеянным телами павших, звучали крики победы. Но для Лопахина и Копытовского это была лишь очередная битва. В

Впереди их ждал Берлин, и они знали, что путь туда будет долгим и кровопролитным. Но они были готовы. Они были советскими солдатами, и они знали, за что сражаются.

«А помнишь, Петруха, как мы в сорок первом, когда немцы под Москву подошли, думали, что всё? – спросил Лопахин, когда бой начал стихать, и над полем боя повисла тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и криками санитаров. – А ведь выстояли. И Киев выстоим, и Берлин возьмем».

Копытовский, прислонился к стенке окопа. Его лицо было покрыто грязью и кровью, но глаза горели прежним огнем. «Выстоим, Ваня. Куда они денутся. Мы им покажем, что такое Россия. И пусть эта галицийская нечисть знает, что ад их здесь ждет лишь».

Он помолчал, затем добавил: «А эти комсомольцы… Молодцы, Ваня. Не подкачали. Вчерашние школьники, а сегодня – настоящие бойцы. Вот ради них и стоит жить, и сражаться».

Лопахин кивнул, глядя на молодого бойца, который, несмотря на ранение в ногу, продолжал перевязывать товарища. «Да, Петруха. Ради них. Ради будущего. Чтобы они жили в мире, чтобы никогда не знали, что такое война».

Он поднял винтовку, прицелился в сторону вражеских позиций, где еще слышались редкие выстрелы. «Но пока мир не наступил, будем стрелять. Будем гнать их до самого Берлина. И пусть знают, что советский солдат не остановится ни перед чем».

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Над Днепром, над освобожденным Киевом, витал запах победы, смешанный с запахом пороха и смерти. Но в сердцах Лопахина и Копытовского, как и у всех советских солдат, горела надежда. Надежда на мир, надежда на будущее, надежда на то, что их жертвы не будут напрасны.

«За Родину!» – прошептал Лопахин, и его голос, несмотря на усталость, звучал твердо и уверенно.

«За Родину!» – эхом отозвался Копытовский, и в его глазах отразилось пламя заката, предвещающее новый день, новый бой, новую победу.

Впереди их ждал Берлин. И они знали, что дойдут. Они дойдут, потому что за их спинами была вся страна, вся история России, и миллионы жизней, отданных за свободу. И они не могли предать память павших. Они не могли остановиться. Они шли вперед, к победе, к миру, к Берлину. И каждый шаг их был шагом к концу войны.