Уборщица

Уборщица

Олеся работала уборщицей производственных помещений. Она отличалась от других технических служащих, наводящих чистоту в цехах завода металлоконструкций. Её коллегами были в основном женщины пожилые, но выносливые и привыкшие к трудностям, как свойственно людям, чьё детство пришлось на непростые послевоенные годы.
Если и работали уборщицами молодые девушки, то это были недалёкие барышни, которым не хватало ума на выполнение даже простейших производственных операций. Они и уборщицами были не ахти какими: еле шевелились, и  после их уборки оставались грязные разводы или не замеченный мусор. Пожилые уборщицы — быстрые, расторопные, бойкие на язык — жалели этих девушек: ни кожи, ни рожи, ни ума. Всем природа обделила.

Олеся выделялась на фоне своих коллег. Симпатичная ухоженная блондинка лет тридцати, неизменно опрятная. Высокая, стройная, с неброским макияжем. Нет, в модели она не годилась, но мужские взгляды притягивала — как прохожих на улицах, так и рабочих завода. Даже синий халат-спецовка сидел на ней, как платье. Разговаривала она мало, ни с кем не сближалась, обедала всегда в стороне от всех. Кто-нибудь мог подумать, что она чурается простых уборщиц, брезгует с ними общаться, как говорилось у них, «корону высоко подняла». Но загляни в её серые глаза, и увидишь, что высокомерия тут ни на грош. Скорее — печаль. Глубокое горькое чувство, которым она ни с кем не хочет делиться. Потому что это её и только её груз, который она пронесёт до конца своих дней. Не было в её глазах и лёгкой наивности, присущей симпатичным девушкам. Поэтому мужчины, пробовавшие с ней заигрывать, быстро оставляли эти попытки, понимая: не получится тут флирта. Олеся — не кукла для лёгких отношений. А серьёзных отношений претенденты боялись. Да и она сама, как видно, этого не хотела. Не открыла бы душу. Никому.

Пожилые уборщицы наблюдали за Олесей и заметили одну особенность: если по графику дежурств ей выпадало мыть полы в медпункте, она каждый раз менялась с кем-нибудь. Она была готова вымыть одна целый цех, лишь бы не входить в медпункт. Что ж, причуда такая, полагали женщины, и жалели Олесю. Вроде и не глупа, и на лицо мила, а вот — молчалива и бзик на медпункте. Не может природа без шуток, обязательно ей надо изъян какой-то в человека вложить. Думали они так, а со временем перестали обращать внимание на Олесю. Пусть ходит, работает, нелюдимая. У каждого свои странности. А Олеся всё больше мрачнела, когда, проходя по коридору, видела дверь с табличкой «Здравпункт». От всех скрыто было, что любое напоминание о медицине возвращало её в тот день, когда произошло непоправимое.
Олеся по профессии была детским реаниматологом. Профессия требовала сочетать в себе холодный ум, силу духа, умение быстро принимать решения и любовь к детям. Она всю себя отдавала своим пациентам, наверное, поэтому своих детей пока не родила. В небольшом городе редко с детьми происходило что-то страшное. Обычно Олеся выхаживала недоношенных и поддерживала жизнь в неизлечимо больных ребятишках. Кроме того, она выполняла обязанности анестезиолога во время плановых операций. Иногда привозили подростков, пытавшихся покончить с собой. Спасти их не составляло труда. Подростки редко могут причинить себе серьёзный вред, и если дело дошло до больницы, то жить будут. В таких ситуациях психологам работы больше, чем медикам. Бывает, вытащат этого пирсингованного юнца с того света, а он истерику закатывает, мол, он жить не хочет, зачем смерть испортили. Тут остаётся краснеть от негодования и сдерживаться, чтобы не нагрубить. Обиднее всего узнавать, что кто-то из пациентов вскоре после выписки совершил вторую попытку, на этот раз успешную: ведь получается, труд медиков был напрасным. С другой стороны, это их, подростков, жизнь, и их решение с ней расстаться, пусть и невообразимо глупое.
Хуже, когда умирают дети. В том возрасте, когда уже осознают себя, начинают познавать мир, дети, радующиеся всему, что их окружает. Уходят внезапно, от несчастных случаев, в автокатастрофах, не успев понять, почему и за что это с ними, почему у них отбирают этот огромный и светлый мир. Привозят их, изломанных, окровавленных, и понятно, что всё бесполезно, но всё равно надо стараться: а вдруг оно — чудо? На лицах этих детей, так и не пришедших в сознание, не испуг, не боль, а удивление: что происходит?
Такое же лицо было и у мальчика, поступившего в больницу в тот невыносимо яркий, слепящий солнцем и снегом мартовский день.
Как Олеся узнала из коротких, быстрых и точных, словно рапорт, слов врача «скорой», доставившей пациента, ребёнок выпал из окна четвёртого этажа совершенно случайно. Семья возвращалась домой. Родители остановились около лифта, разговорившись с соседкой. Бывают такие словоохотливые дамы, которые не успевают рассказать все новости за то время, пока лифт поднимается на четвёртый этаж. И если им нужно на восьмой, они выйдут с тобой на четвёртом и будут молоть языком, пока им не надоест, — как бы красноречиво ты ни бренчал ключами около собственной двери, намекая, что у кого-то дома голодный кот или скоро начнётся любимая телепередача. Ребёнок, мальчик лет шести, подошёл к открытому окну. Окна на лестничной клетке этой насквозь ипотечной новостройки, по прихоти ли архитектора, по моде ли на панорамное остекление, были едва ли не вровень с полом. Никто бы не удивился, если бы какой-нибудь пьяница вышел покурить в окно, приняв его за дверь на балкон. Но в этом приторно-благополучном доме жили только люди без проблем с алкоголем, поэтому прецедентов не было. А может, лучше было бы, если бы алкаш вышел в окно. С ним бы всё равно ничего не случилось: под воздействием алкоголя человеческий организм способен на невероятное. Зато окна перестали бы оставлять открытыми нараспашку. Разве мало щёлки «на проветривание»?
У детей инстинкт самосохранения зачастую отсутствует — или работает «не в ту сторону». Они боятся темноты, пауков и привидений, но бесстрашно залезают на самую верхушку дерева и сидят там, на тонкой ветке, раскачиваются и смеются. Никто теперь не узнает, почему мальчик упал. Высунулся ли он в окно, потянувшись за чем-то, привлёкшим его внимание, оступился ли, поскользнувшись на наледи? Когда родители услышали крик, было уже поздно.
Но поздно ли?
Ребёнок был без сознания. Быстро подключив аппаратуру, Олеся оценила его состояние. Зимняя одежда, комбинезон и пуховик смягчили удар, но всё равно: тяжёлое сотрясение мозга и ушибы внутренних органов. Пульс присутствовал, но слабый. Дыхания не было. Если бы на место происшествия прибыла бригада реаниматологов с современным оборудованием, жизненные функции быстрее удалось бы восстановить. Но единственный на весь город реанимобиль уже три месяца стоял в ремонте. Власти обещали снабдить больницу ещё тремя машинами, но, как известно, обещанного три года ждут. Хотя здесь и эта поговорка не работала: ожидание длилось уже лет пять. Поэтому у врача «скорой» были только знания и препараты, а основная нагрузка всегда ложилась на персонал стационара.
В принципе, всё не так плохо, подумала Олеся. И тут кардиомонитор запищал, выдав прямую линию. С досадой посмотрела она на экран и бегло проверила правильность подключения датчиков и исправность прибора. Всё в порядке. Что ж, фибрилляция. Олеся сама удивилась, с каким спокойствием это констатировала. Обычный рабочий момент, порядок действий в такой ситуации известен назубок. Расположила электроды — левый чуть выше сердца, правый под ключицей в области грудины.
…Дефибрилляция. Одна, вторая, третья. Безрезультатно. Как обычно в таких ситуациях, Олеся попросила ассистентку подготовить 20 кубиков 5%-ного раствора глюкозы и надёжно закрепить катетер на локтевой вене пациента. А сама полезла в стеклянный шкафчик и достала оттуда две ампулы амиодарона. 300 мг болюсно*— ударная доза, её должно хватить, чтобы запустить сердце.  Олеся отточенными движениями приготовила смесь, ввела препарат. Она не доверяла медсёстрам делать инъекции. Только она знает, с какой скоростью нужно вводить то или иное лекарство. Медсёстры — не все, конечно, но чаще ей ассистировали такие, — торопятся, хотят сделать свою работу быстрее. Спешка хороша при ловле блох, а принцип «бери больше — кидай дальше» применим разве что к работе грузчика на оптовой базе. И то там аккуратность нужна, чтобы товар не разбить. Таким медсёстрам (а ещё если личной гигиеной пренебрегают — вообще беда) только в городской поликлинике работать, внутримышечные уколы ставить. Чпок — и готово, следующий! И выходят из процедурного старички и старушки, неделю потом сидеть не могут.

Четвёртая дефибрилляция. Пятая. Шестая. Прошло восемь минут. Десять. Сердце не билось. Олеся продолжала проводить реанимационные мероприятия, после каждой процедуры с надеждой смотря на монитор. Он по-прежнему показывал прямую линию. Хоть бы маленький зигзаг! Нет.
Олеся почувствовала, как к ней начинает подкрадываться то самое привычное ощущение, к которому невозможно привыкнуть. То болезненное, опустошающее чувство, когда умирает надежда. Когда чуда не произошло.
Почему жизнь так несправедлива?
Ребёнок лежал перед ней, белый и бездыханный. Ребёнок, который мог вырасти и прожить долгую счастливую жизнь. Ребёнок, чья любящая мать, почти обезумевшая от горя, ломилась в дверь отделения. Её крики и удары кулаками по двери были слышны даже здесь, в палате. Олеся понимала её как женщина женщину, хоть и не была матерью. Но не положено находиться в палате посторонним. А для посещения отведены определённые часы. Нет, наверное, Олеся никогда не родит. Слишком она боится потерять ребёнка.
Так, надо собраться и продолжать работать. Олеся констатировала смерть, раздала указания персоналу, и вдруг взгляд случайно упал на мусорное ведро, в котором лежали пустые ампулы. Что-то в них настораживало. На двух прозрачных ампулах мелкими синими буковками было написано «анальгин». Олеся прищурилась и пригляделась. Нет, зрение её не обманывало. Анальгин. Откуда он здесь? С предыдущей смены? Да тут уборщица по три раза на дню ходит — пол протирает и мусор вытряхивает. К чему тут вообще анальгин? Глупость какая. И где тогда ампулы из-под амиодарона? Куда дела? Кинула мимо ведра? Оставила на столе? Положила в карман халата? Олеся машинально запустила руку в карман. Ручка, блокнот, ключи, нашатырь. Всё. Где? Олеся лихорадочно обшаривала взглядом палату в поисках использованных ампул из-под амиодарона.
— Что-то потеряли? — поинтересовалась ассистентка.
— Н-нет, — рассеянно промямлила Олеся.
Взгляд ничего не нашёл и уп;рся в мусорное ведро. В голове крутилась мысль столь жуткая, что её не хотелось ни озвучивать, ни даже думать. Мысль крутилась, ускоряя вращение, и, разогнавшись до предельной скорости, ударила по мозгам так, что потемнело в глазах.
Никакого амиодарона не было. Был анальгин. Безвредное, но и совершенно бесполезное обезболивающее средство, неизвестно как попавшее в шкафчик с сильнодействующими препаратами. Да ещё и на полку, где всегда стоял амиодарон. Олеся вспомнила: недавно шкафчик двигали, дверца открылась и некоторые лекарства выпали. В спешке их просто закидали обратно как попало, и порядок так никто и не навёл. И сегодня Олеся взяла лекарство не глядя, повинуясь какому-то автоматизму. Форма ампулы, цвет надписи и первая буква «а». И всё, этого ей хватило, чтобы принять анальгин за амиодарон. А читать как будто не надо… и ведь раньше анальгин поставляли в других, коричневых ампулах! Другая партия? Новый поставщик?
И в этот момент пронзило осознание того, что произошло. Олесю пошатнуло, она с трудом удержалась на ногах. Комната поплыла. Стены, мебель, люди — всё смешалось, тянулось, крутилось и растягивалось. Писк аппаратуры ультразвуком звенел в ушах. Умом Олеся понимала, что звенит что-то другое, потому что аппаратура уже была отключена. Стук в дверь отделения бил по ушам, будто совсем рядом кто-то беспорядочно и сильно колотил в огромные барабаны. С какой-то кривой истерической усмешкой Олеся обнаружила у себя тахикардию, боль в груди и предобморочное состояние. Ещё чуть-чуть, и сама окажется на месте пациента. И хорошо, если окажусь, думала она.
Перепутала ампулы, дура! А ведь если бы не перепутала, человека можно было бы спасти! Во всяком случае, шанс был, и шанс неплохой. И сейчас бы мальчика переводили в палату интенсивной терапии, и пустили бы к нему обрадованную мать. Он бы вырос и был счастлив. И только Олеся виновата в том, что его, накрытого простын;й, увозили на каталке на нижний ярус больницы.
Не случай, не природа, а врачебная ошибка! Может, Олеся слишком много на себя берёт? Не вправе человек распоряжаться жизнью другого человека. Может быть, бог забрал ребёнка в рай, уберегая от предстоявших тягот земной жизни, от беды, большей, чем смерть, и посылая испытание его родителям? И Олеся стала только орудием в руках Господа?
Нет! Это оправдание, это попытка снять с себя ответственность.
Ответственность. Уголовная. За халатность.
Угрызения совести отошли на второй план, когда замаячила угроза отвечать перед судом не только божьим, но и человечьим. Если родители ребёнка подадут в суд, пойдут проверки, расследования… Им, конечно, сейчас не до этого, их самих привлекут: не досмотрели, не уследили… Так работает наша правоохранительная система: в первую очередь обвинение падает на близких, убитых горем.
К стыду своему, Олеся не рассказала коллегам о своей фатальной ошибке. Вроде никто ничего не видел. Кто станет обращать  внимание на содержимое мусорного ведра. А когда в большом пакете оно смешается с содержимым многих других в;дер, и вовсе концов не найдёшь.
День прошёл как в тумане. А ночью снились кошмары: мозг раз за разом прокручивал момент, когда она берёт с полки не ту ампулу, готовит смесь и вводит пациенту. В этих снах она будто наблюдала за собой со стороны. Одна часть её видела, что ампула не та, и пыталась остановить её — себя, уберечь от ошибки. Другая сторона той же Олеси с каким-то дьявольским злорадством подначивала: давай, дура, стань убийцей! Родители сами виноваты, если допустили такое, значит, не нужен ребёнок им был. И что такого: нового родят!
Проснувшись утром совершенно разбитой, она осознала, что не может идти на работу. Не может находиться в этих стерильных стенах, не может брать в руки лекарства, слышать писк аппаратуры, смотреть в глаза коллегам. Олеся отпросилась с работы, сославшись на неважное самочувствие. Состояние и впрямь было неважным, и врач пошла на больничный.
Даже посещение городской поликлиники стало испытанием. Само пребывание в медицинском учреждении вызывало чуть ли не фобию. Ох, не к тому врачу я пошла, психику нужно лечить, думала Олеся, сидя в душном, набитом бабульками коридоре.
Сидеть на больничном, дома наедине со своими мыслями, оказалось ещё хуже.
«По моей вине умер человек. Может, он всё равно бы умер, и моей вины в том нет. Умирали же, и когда всё было сделано правильно. Но то были безнадёжные случаи. Или я и раньше ошибалась? Скольких я уже так убила, не заметив этого?! Нет, не могу я быть врачом! А вдруг опять?!.. Казалось бы, ничего сложного: просто быть внимательнее. Но мне невыносимо просто находиться в больнице. Я думала, моё призвание спасать жизни. Но плохо это у меня получается. Видимо, и с призванием я ошиблась, не ту профессию выбрала. Не справляюсь. Нельзя мне с людьми работать, ответственность на себя брать. Всё, я больше не хочу ошибаться! А не ошибается тот, кто ничего не делает. Не буду ничего делать!»
Приняла решение, стало легче. После больничного Олеся уволилась. Объяснила: морально тяжело. Её не хотели отпускать как хорошего специалиста. Знали бы они, какой она специалист…

* * *

Больше не соприкасаться с медициной! Вычеркнуть годы, потраченные на учёбу и работу в больнице. Забыть писк кардиомонитора и безжизненные лица детей. Начать новую жизнь. Уйти работать туда, где не будет людей, которым может стать плохо. Не бояться, что в любой момент придётся оказывать первую помощь, потому что «скорая» слишком долго едет, а рядом нет никого, владеющего навыками реанимации, и «кто, если не ты».
Больше никогда Олеся не возьмёт на себя ответственность за жизнь человека. Больше никогда не притронется к ампулам. Только во сне. В том еженощном кошмаре.
Олеся устроилась на завод. По её мнению, там работали люди выносливые и здоровые, никому не станет плохо. А если производственная травма, есть свой медпункт и фельдшер. Дело Олеси маленькое — убирать мусор.
Было бы такое чистящее средство, чтобы вымыть память и отбелить совесть.
Так и носила она этот грех, ни с кем не делясь. Сможет ли она смыть его? Простит ли её Бог? Простит ли она себя?

*болюсно – струйное, быстрое внутривенное введение препарата, позволяющее одномоментно  доставить в организм необходимую дозу медикамента.