О эссе Трепетность души. Автор Катя

В безмолвных артериях суеты городских подземелий, среди безликого гула и мерного покачивания вагона, иногда – случаются откровения. Они приходят не в храмовой тиши, а в самом сердце городской суеты, когда душа, закованная в привычную будничную броню, вдруг на миг теряет бдительность. И тогда взгляд той случайной попутчицы – уже не просто взгляд, а внезапное распахнутое окно в иное измерение бытия.

А.И. Алтунин в своей художественной работе «Трепетность души» описывает именно такое мгновение – ту самую нечаянную встречу, которая однако становится катализатором глубокого, почти научного и вместе с тем пронзительно личного исследования. Это не анализ отстраненного наблюдателя, а трепетное прикосновение к самой глубокой ткани человеческой одушевленности, попытка удержать в словах то, что по природе своей ускользающе и невесомо, как «крылья прекрасной тропической бабочки».

Автор начинает с личного камертона – с того взгляда в метро, в котором он увидел «поразительную чистоту и трепетность души». Эта фраза – не просто красивая метафора. Это ключ, который Алтунин поворачивает в замке сложнейшего явления. Он сразу отделяет подлинное от поддельного, проводя четкую, почти хирургическую границу между трепетностью и ее уродливыми суррогатами: экзальтированностью, жаждой эпатажа, внешней экстравагантностью.

Его мысль тверда: «Истинная трепетность, как правило, является признаком определенной чистоты человеческой души. Толстый слой грязи обычно препятствует проявлению даже задатков». Здесь – суть его позиции: трепетность совсем не для публики, а «сокровенное чувство», внутренний свет, который стыдливо прячут от грубых глаз.

Это дар, но дар ответственный и опасный. «Трепетность души – это дар Божий. Его невозможно искусственно создать… Это особый дар человеческой душе, своего рода отметина Высших Сил об избранности человека для особой роли». В этих словах не чувствуется горделивого превосходства избранных, но звучит тяжесть миссии, почти библейское бремя таланта, который нельзя зарыть в землю.

Алтунин разворачивает перед нами трепетность как универсальный инструмент познания и творения. Это не только утонченная чувствительность, а орган восприятия мира в его полноте. Она позволяет «более ярко и более объемно видеть, слышать, чувствовать», настраиваться на другого «в резонанс». В его трактовке трепетность становится основой проницательности и интуиции – тех качеств, что возносят ученого, врача, художника над плоскостью формальной логики.

Приводя пример Циолковского, он показывает, как трепетная интуиция прорывается сквозь тьму неизвестного, опережая века расчетов. Но тут же, с мудрой осторожностью, автор предупреждает о пропасти: «Без сочетания с духовностью человек с трепетностью может получать информацию от… темных сил». Этот контраст мгновенно заставляет содрогнуться: один и тот же дар может вознести и к святости, как Сергия Радонежского, и  низвергнуть в пучину психического расстройства, став «опасным оружием в неумелых руках».

Трепетность у Алтунина – это «совершенное электронное устройство», приемник, способный ловить как божественные гармонии Вселенной, так и шепот «агрессивной крысы с крыльями».

Именно в этой двуликой, опасной двойственности – мощь и глубина работы автора. Автор не создает сладкозвучного гимна утонченным натурам. Он выписывает строгий, иногда пугающий кодекс жизни для обладателя такой души. Это путь постоянной аскезы духа, «душевный подвиг», где малейшая небрежность или, что страшнее, самовлюбленность грозит катастрофой. С горечью он констатирует, как «из нескольких десятков знакомых мне весьма одаренных людей практически никто не только не реализовал свои выдающиеся способности… но даже не смог вести образ жизни обычного человека».

Но почему? Потому что, по его убеждению, они культивировали трепетность без духовного фундамента. И здесь Алтунин беспощаден: «Не могу вырасти до гения, так я его принижу до себя» – вот девиз таких людей. Это уже не просто наблюдение психолога, это приговор, вынесенный с позиций нравственного закона.

Но вся работа автора не была бы столь целостной, если бы оставалась лишь предостережением. Ее предназначение – в утверждении высочайшей общественной ценности этого качества. «Трепетность души отдельного человека… – это особенная ценность общественного и даже государственного характера». В этом тезисе – отчаянная надежда автора.

Он видит в трепетности не элитарную прихоть, а инструмент гармонизации всего общества, залог культуры и духовного богатства нации. Это и есть ответ на вызов современности, где, как он отмечает, царит стереотипное мышление, готовое признать интеллигента лишь по внешнему лоску, а не по внутреннему свечению.

Завершает Алтунин свои размышления тихим, бережным наставлением. Он говорит о «психогигиене» для трепетной души, о необходимости охранять этот «цветущий сад» от пошлого вторжения, но и не закрываться «железным барьером» от истинно доброжелательных рук. Его финал – это не громкий вывод, а скорее – выдох: «Спешите делать добро».

Эта знакомая всем древняя мудрость, в контексте всего сказанного, обретает совершенно новый, личный смысл. Трепетность – это и есть способность спешить делать добро, видеть неочевидную боль и невысказанную радость, быть тончайшим инструментом в оркестре человеческих отношений, однако не каждому под силу почувствовать это.

Читая, погружаешься в странное состояние. С одной стороны, чувствуешь почти физическое касание чего-то хрупкого и драгоценного – той самой бабочки, чьи крылья так легко помять. С другой – осознаешь суровый масштаб требований, которые это качество предъявляет к человеку. Алтунин не предлагает утешительных иллюзий и готовых решений. Он кладет перед нами алмаз чистейшей воды – трепетность – и показывает одновременно и его ослепительный блеск, и ту твердь, в которой он рождается, и ту бездну, в которую можно уронить.

После последней строчки остается не просто впечатление, а молчаливый вопрос, обращенный внутрь себя: а есть ли во мне, в этой загрубевшей от ежедневного шума душе, хоть отзвук, хоть отклик того самого трепета? Если да, то что я с ним делаю? Лелею ли как «аванс Высших Сил» или давно уже, не заметив, растерял в сутолоке обыденности? Мысли автора – не комментарий, а безмолвный зов, заставляющий прислушаться к тишине внутри, где, быть может, еще отзывается эхо того самого, чистого и прозрачного, горного озера.