Прощанье славянки или таёжный самосуд

     Тайга не приветлива. Сумрачность угнетает. Даже редкие полянки не меняют настроения, потому что под ними, как правило, болотины и коварные бездонные янги. Двигаться приходится с оглядкой, но и в самой чаще ты отовсюду открыт глазам всякого зверья и дичи постоянно за тобой следящей.
В таких заповедных уголках, на берегах таёжных рек появлялись в далёкие, ещё довоенные годы, зоны спецлеса с особо опасными рецидивистами, а поблизости военные городки воинских частей и подразделений  охраны.
Долгими снежными и морозными зимами, когда болотистая тайга становилась проходима для тяжёлой техники, на таёжных делянках полосатики валили лес, опиливали вершки, чекировали стволы на площадки погрузки, откуда расконвойные лесовозами перевозили хлысты на лесобиржу. Зимние дни коротки, дорога в конвойных вагонах по узкоколейке начиналась затемно, что бы бригады с рассветом вышли на делянки, а съём начинался с ранними сумерками, чтобы караул успевал засветло упаковать все бригады по вагонам.
     Зимняя заготовка кормила весь годовой план. Из заготовленных за зиму хлыстов пилорамы гнали доску, брус и плаху для местных нужд, а основная масса леса распиливалась по установленным меркам. Распиленные брёвна вязали пучками и складировали на берегу до той поры, пока не нарастёт над рекой лёд, январские морозы завершали дело и, вскоре, начиналась сплотка.
Перед началом сплотки бригады расконвойников перекидывали через реку стальные тросы. Тросы сматывались с барабанов стоящих на конвойном берегу лебёдок, а на противоположном заводились в блоки и возвращались назад к лебёдкам. В назначенный день караулы усиливались, конвойные бригады выходили на лёд и поочерёдно, цепляя крюками, перевязанные тросом пучки, вытягивали их на средину русла. Один к одному пучки формировали связанную тросами сплотку, в пару сотен метров длиной и в полреки шириной.
     Сплотка ждала тепла, когда тайга сбросит снег и потоки воды поднимут её до уровня крутых высоких берегов, оторвут примёрзший к брёвнам лёд и освободят бурным течением русло реки от топляка. К этому дню готовились тщательно. Прибывала бригада сплавщиков из нижних складов, устанавливали на сплотку свою палатку, расконвойники готовились отвести по команде плавучий трап для войскового караула, в батальоне готовился к  спуску на воду войсковой катер. День выбирался не рабочий, чтобы на территории лесобиржи не было конвойных и караула охраны по периметру.
     На пике паводка, в назначенный день и час, по единой, согласованной с речниками команде, все сплотки от верховьев рек, до нижних по течению зон
отваливали от берега и вольные сплавщики гнали их вниз по течению направляя движение головки одним гигантским веслом, управляемым несколькими парами рук. Внизу по течению эти плоты ждали на нижних складах. Плот разбирался, пучки поднимали на берег и не сортируя загружали в железнодорожные вагоны или на открытые платформы. На этом заканчивалась жизнь леса и начиналась жизнь стройматериалов и мало кто представлял себе, какими трудами и из каких глухоманей они появлялись.
Администрация и подразделения тянули свою лямку вместе с осужденными и, хотя, обвыкались в тайге, но тянулись в посёлки городского типа и в города. Служба забрасывала их в эти места, оговаривая в будущем гарантии предоставления жилья на большой земле и все они знали о своём временном здесь житье – бытье. Солдатики же из воинских подразделений ждали дембеля и задержать их могла только романтика сверхсрочной службы, позволявшая несколько лет перекантоваться в макаронниках и прикопить деньжат на первое время гражданской жизни или гарантированное поступление в высшее учебное заведение вне конкурса.
     Особняком стояли сверхсрочники из ближайших деревень. Отслужившие свою срочную службу в далёких или близких местах, они вернулись в свои деревни и потянулись тоже на сверхсрочную службу в роты или гражданским персоналом в зоны. Эти бурундуки, все поголовно охотники и рыболовы, надёжные следопыты, особенно ценные со своими охотничьими и розыскными четвероногими друзьями. Немногословные, они и после суточной смены были заняты делами по хозяйству. По большей части потомки староверов, хоть и не смогли полностью сохранить старый жизненный уклад, но всем видом и поведением старались на нас, пришлых, не походить и в дома свои и на подворья без необходимости не приглашали.
     Здесь же в посёлке, вперемешку с вольными, жили и бывшие зэки и поселенцы, отбывшие свои сроки, они не возвращались в прежние места обитания, кто от ненадобности своей родне, кто от её отсутствия, кто от понимания того, что чем меньше соблазнов большого города, тем меньше вероятности снова преступить закон, опять сесть и начать менять режимы.
Мирное сосуществование в таком посёлке во многом определялось совместной школой для детей и общим клубом для молодёжи, правда, кроме молодёжи из числа поселенцев. В школе же учились вместе дети сотрудников администрации, военнослужащих, семейных и бывших поселенцев, вольных из числа бывших осужденных и местных бурундуков.
Пили, но пьянства не допускали и, хотя, пили по многу, делали это по делу, при наличии причин, а не поводов.
В клубе не задирались и не дрались. Каждый второй был здесь из военнослужащих или из администрации и от такого числа посетителей имевших воинские и специальные звания мог этот клуб зваться не поселковым, а гарнизонным, мало, что стволов на этот посёлок приходилось по одному и не меньше на каждого жителя, считая с воинским подразделением и его арсеналом в нескольких комнатах хранения оружия.
     Казавшееся суровым, а потому мужским, население посёлка на самом деле чисто мужским не было. Если оставить за своими заборами  осужденных ИТК и спецпоселения, и срочников в казармах, в остальной своей принадлежности посёлок на половину был женским. Сельсовет, три магазина и сельпо, медсанчасть с лазаретом, детский сад и школа, почта и касса Сбербанка, продуктовая и товарная базы, пристань и аэропорт, клуб с библиотекой, гостиница, штаб отделения и управление батальона, администрации колоний имели у себя традиционно женские рабочие места. Не все места были заняты, но вся женская часть населения была при деле, что говорило об отсутствии домохозяек вообще. Только пенсионерки из числа семей местных старожилов трудились по своим усадьбам, изредка проходя до колодцев, магазинов и других социальных объектов. Они то и разнесли повсеместно, что в посёлке появился парень неопределённой социальной принадлежности, ни откуда появляющийся в ночные часы, видный из себя внешне и по отличительным манерам, который влюбил в себя нескольких местных дам и девчат, а отдельных из них банально совратил.
     Пока эти слухи дошли до уровня начальников, которые в таких поселениях обязаны принимать меры от бродячих ночами поселенцев, дело успело принять решительный оборот. Однажды ночью местный бурундук словил свою малолетнюю дочь с незнакомцем. Он и не переживал раньше, когда дочь возвращалась с местных танцев, но здесь его разбудило её верещание, как оказалось вызванное напором нового провожатого. Провожатый оставался незнакомцем не долго. Как только папаша осветил фонариком его лицо, так сразу и признал солдата срочника из местного подразделения. Последний, поняв, что его узнали, бросил свою затею с барышней и, вернувшись на своё законное спальное место, сказался спящим. Ни один дневальный не посмел бы открыть его тайны под страхом дембельской расправы на которую наш бугай был скор и из за чего и был ранее переведён сюда из другого гарнизона.
О самовольщике утром было доложено командиру батальона, а им уже по команде наверх. С бойца взяли очередную объяснительную, провели предупредительную беседу об уголовной ответственности и учинили постоянное наблюдение. На службу с оружием направлять запретили, сделав себе тем самым настоящий геморрой с его участием в кухонных и суточных нарядах. Сверх гордый он с превосходством и надменностью игнорировал любую поставленную задачу, внося в жизнь этого маленького воинского коллектива вражду и раскол, поскольку поведение его находило подобострастный отклик у земляков.
     Время шло к дембелю. Отметили сто дней до приказа, а там, ближе к осени, когда сумерки стали опускаться раньше, а тяжелые северные облака поплыли ещё ниже, вновь стал наш боец появляться за забором военного городка. Короткие минуты его отсутствия оставались в подразделении не замеченными, однако следы, оставленные им в посёлке, вновь заставили жителей заволноваться. Выплеснуться это волнение никуда не успело. Началось увольнение в запас и с первой возможностью, правдами и неправдами комбат выпроводил его чуть ли не с первой партией состоявшей из самых лучших военнослужащих.
     Дембелей по тем годам свозили из малых гарнизонов в штаб воинской бригады, собирая до взвода на рабочий день. Сверяли записи в военных билетах, вручали солдатские знаки отличия и награды, фотографировались на память с командованием, а в это же время проверяли в казарме личные вещи – нет ли у кого в чемоданчике взрывпакета, сигнальной ракеты, какого боеприпаса или оружия. При посадке на машины и с выездом с территории воинской части оркестр по традиции исполнял Прощанье славянки. Ритуал повторялся и с прибытием проходящего поезда, но марш крутили в записи с трансляцией на станционные колокола. К утру поезд с уволенными в запас прибывал в областной центр, откуда дембеля уже с учётом финансовых возможностей, кто поездом, а кто и самолётом отправлялись по домам.
Известно точно, что герой нашей повести в проходящий поезд под музыку сел, а о том, что домой он не доехал, стало известно от его отца и брата, позвонивших, а позже приехавших в часть в поисках своего не явившегося домой сына и брата.
     В штабе бригады показали им росписи последнего о получении воинских перевозочных документов на проезд до их южного города, получении суточных денег на питание в дороге, сделанную для войскового музея фотографию группы дембелей, где наш персонаж пребывал в «голом» парадном мундире не имевшем на нём ни одного знака солдатской доблести.
Дали поговорить с сопровождавшим группу офицером. Капитан признал, что в начале пути следования их брат и сын в вагоне был, а вот на станции областного центра попрощаться не подходил, то ли не снизошел, то ли вышел через тамбур другого вагона. Свободный ведь человек. На том гости отъехали в великой печали и не сдерживая отцовских слёз.
     На посёлке постепенно народ разговорился. Прямо пальцем не показывали, как несколько мужей подхватили одно и то же заболевание от своих же жен. То же лечил у батальонного фельдшера и удалец из батальона. Что медсестра поселковой медсанчасти умерла впоследствии не от пневмонии, а от неудачного криминального аборта. Что появившиеся вскоре в разных семьях два новорождённых похожих друг на друга и откровенно рыжих совершенно не гармонировали со своими родителями – брюнетами. 
Медсестру похоронили в подвенечном платье. Родители рыжеволосых новорождённых на развод не побежали – чей бы бычок не прыгал, а телёночек наш.
     Много лет спустя слышал я, что в зиму, после той осени, в тайге неподалёку от железной дороги, вроде на полпути между бригадой и областным центром охотники нашли замёрзшее тело. Тело сидело накрепко одетое на ствол молодой берёзки, пронизавшей его, видимо, под самые ключицы, куда проникло или не с первого раза, или под давлением невероятной живой силы. Местами уже объеденное животными тело ещё сохраняло на себе лохмотья солдатской парадной формы. Сообщать властям о находке не стали, тем более, что со временем таёжные звери разорвали и растащили останки и в следующий свой приход в эти места видели охотники только остро заточенный берёзовый кол, назначение которого постороннему явно не угадывалось. В остальном спокойствие тех мест больше не нарушалось. Сегодня этого посёлка на берегу таёжной реки и вовсе нет. Федеральная власть зону закрыла. Зыков вывезли. Батальон расформировали. Вольные съехали кто куда. Разбрелись по стране и все участники этой драмы.
В засушливое лето тайга горела, а с ней выгорели и все ещё оставшиеся не разрушенными дома поселка. Прошел огонь и по поселковому кладбищу. Как обновил. Железные оградки опростались от кустарника и бурьяна, а деревянные столбики с номерами на могилках зыков выгорели вовсе.

1986 – 1989, Вагиль - Сосьва