Остановите праздник!

Рассказ
Остановите праздник!

Москва в конце декабря — это не просто
город, это целая вселенная огней, гирлянд и
какого-то особого зимнего волшебства, которое
витает в морозном воздухе. Каждый фонарь,
каждая улица, каждая витрина словно
соревнуются, кто ярче и наряднее встретит
наступающий Новый год.
Снег лежал так, будто его аккуратно разложили
по инструкции. Фонари светили мягко, как в
рекламе ипотечных кредитов, а во дворе уже
кто-то запускал первые салюты —
преждевременно и от этого особенно радостно.
Заканчивался 1993 год. Мы с Аней жили тогда в небольшой квартире в
старом московском доме, где за окном уже
кружил снежок, и в воздухе пахло хвоей и чем-то
тёплым, домашним.
В этот Новый год мы точно решили не
смотреть «Иронию судьбы». Решение далось
нелегко. Это как отказаться от мандаринов или
сказать, что оливье — переоценён. Телевизор, как
обычно, сопротивлялся. Казалось, если
переключить канал, где идёт Лукашин, Москва
тут же лишится снега, а ёлки — смысла. Но мы
устояли.
Мы решили, что в этот раз всё будет
по-настоящему. Без обязательных ритуалов.

Хотя… конечно, они всё равно были.
В тот вечер мы ждали наших друзей — Женю и
Татьяну. Пару, которую мы знали давно и с
которой не нужно было играть в церемонии. Они
ехали к нам из Твери, просто чтобы провести этот
предновогодний вечер вместе, без суеты, с
ощущением, что мы на одной волне.
Женя всегда называл свою жену исключительно
Татьяной — с каким-то старомодным уважением,
будто имя это он действительно вытащил из
классики.
«Я, конечно, не Онегин, — говорил он, — но она
точно Татьяна».
Важно было только одно: друзья едут к нам. А
это сразу меняет температуру воздуха в
квартире.
Аня суетилась на кухне. Она всегда любит всё
новое. Новые рецепты, новые сочетания, новые
вкусы. Иногда мне кажется, если бы она жила в
эпоху географических открытий, она бы не плыла
за золотом — она бы искала новые специи.
Я, напротив, человек осторожный. С
консервативным желудком и подозрением ко
всему, что выглядит слишком красиво для еды.
Мой идеальный Новый год — это проверенное
оливье, которое ты ешь не потому, что вкусно, а
потому что так надо.
Но за годы совместной жизни Аня ни разу
меня не разочаровала. Ни разу. И всё равно
каждый раз, когда она говорит: «Я тут нашла
один интересный рецепт…», во мне что-то
тревожно сжимается.

В этот раз она запекла свинину — в чём-то
сложном, с вином, травами и названием, которое
я не запомнил, но которое точно нельзя было
произнести без французского акцента. Были
какие-то штуки в виде медальонов. Картошка —
не просто картошка, а картошка с идеей. Салаты,
которые по внешнему виду не имели ничего
общего с оливье и этим уже вызывали у меня
внутренний протест. Но вкус… вкус, как назло,
был отличный.
Я отвечал за плейлисты. Это была моя
территория. Музыка, под которую мы будем петь,
смеяться, говорить тосты и делать вид, что
следующий год обязательно будет лучше. Я
составил список так, чтобы он не раздражал
никого и при этом немного раздражал всех —
верный признак хорошего плейлиста.
Жене и Татьяне мы дали задание:
— Привезите развлечения. Конкурсы, игры,
викторины, настольные штуки. Всё, что оживляет
вечер.
Они согласились с энтузиазмом людей, которые
уверены, что знают, как надо веселиться
правильно.
К вечеру всё было готово.
Еда.
Музыка.
Ожидание.
Это особенное состояние — когда праздник
ещё не начался, но уже лучше, чем будет.
Казусы никогда не случаются внезапно. Они
долго готовятся. Просто мы об этом не знаем.

Женя и Татьяна должны были приехать ближе
к девяти. Это то самое время, когда ты ещё не
пьян, но уже добр. Когда шампанское стоит в
холодильнике как обещание, а музыка играет
фоном, не требуя внимания.
Аня время от времени выходила из кухни,
осматривала стол так, будто он мог что-то утаить,
и снова исчезала — проверять, не произошло ли с
медальонами чего-нибудь непредвиденного.
Я щёлкал плейлист. Сначала — что-то
спокойное. Потом — чуть бодрее. Так, чтобы к
полуночи никто не заметил, в какой момент мы
перестали просто слушать и начали подпевать.
Телефон завибрировал. Сообщение от Жени:
«Мы подъезжаем».
Это всегда звучит как сигнал к старту. Как будто
весь вечер до этого был репетицией.
Я накинул куртку.
— Пойду встречу, — сказал я, хотя прекрасно
понимал, что они бы и без меня справились.

Во дворе было тихо. Снег скрипел под ногами
так, что казалось — он специально старается,
чтобы его услышали.
Москва в такие моменты притворяется
маленьким уютным домашним городом. Словно
ей хочется, чтобы ты подумал, что всё это —
только для тебя.
Женя вышел из машины первым. Как всегда
— немного раньше, чем нужно. С ощущением
человека, который боится опоздать даже туда,
где его точно ждут.
Татьяна выбралась следом. В длинном пальто. С
тем самым спокойствием в лице, которое бывает
у людей, знающих, что их назовут полным
именем.
— Ну привет! Как классно, что вы добрались,
— сказал я.
— Чем помочь?
Женя попросил, чтобы я взял car seat с
ребёнком и сумку и шёл вперёд, а они с Татьяной
заберут остальное и проверят, что ничего не
забыли.
— Там код от двери подъезда, я высылал тебе
СМС, найди.
— Ок, брат. Осторожно с моей принцессой!

Хочу пару слов сказать о том, кто такой
Женька и о нашей дружбе.
Мы познакомились на практике после
универа. Как-то так получилось, что объяснять
ничего не нужно было. Одного поля ягоды.
Ровесники, почти земляки. По роду деятельности
и по природе мы не конкурировали. Я был
красивый, он весёлый. Шучу. Отчасти шучу.
Когда мы знакомились с девчонками и звали их
погулять, либо работала моя неотразимость, либо
его чувство юмора и лёгкость.
Мы с полунаме;ка понимали, кому блондинка,
кому брюнетка. Но кроме веселья жизнь
показала, что за нашими отношениями стоит
нечто большее.
Когда я попал в больницу и не приходил в себя
после реанимации и наркоза, он дежурил под
дверью — родственники бы не выдержали. Был на
телефоне с моей мамой и сообщал, что да как.
Врачи подумали, что он мой настоящий брат. Так
мне сказал главврач при выписке.
Мне, конечно, тоже доставалось из-за моего
товарища: на язык он был остр. Там, где можно
было избежать «кровопролития», он его
эскалировал. И вы уже догадываетесь — боец из
него был так себе. Брейк-данс танцевал неплохо,
а вот удар пропускал первым — быстро и с
полным нокаутом. И мне приходилось его
защищать.
Я, в отличие от Жени, успел год послужить в
погранцах, так что держать удар и наносить умел
неплохо. Правда, когда противников было тьма
тьмущая, мы отхватывали по полной. Избиение
младенцев. Картина Репина. Приплыли.

Если сравнить, сколько песен в России и в
Союзе было написано о дружбе, волосы дыбом
встанут. Дружба у нас возведена в ранг высших
ценностей — наряду с любовью к маме, родине,
дому. Я всю жизнь слушаю музыку за рубежом —
и там нет ни одной такой. Такой, как голос
Высоцкого с песней о Друге.
Да, с Женей у нас была именно такая дружба
— из тех, где не нужно проверять границы. Мы
знали друг друга не по разговорам, а по
прожитым разам. По ночным кухонным
разговорам, по глупым спорам, по моментам,
когда можно было сказать лишнее и не бояться,
что тебя запомнят именно по этому.
Поэтому, даже когда что-то идёт не так,
внутри остаётся уверенность: это свои. Здесь не
будут судить. Здесь сначала разберутся, потом
посмеются, а уже потом — если понадобится —
извинятся. Или наоборот. Порядок не важен.

Я вошёл в квартиру. Аня спросила:
— Где они?
Я засмеялся и сказал:
— Считаем до трёх — и Жека мне позвонит,
чтобы спросить код от двери. Раз, два, три…
Телефон зазвонил.
— Какой код, брат?

С концентрацией у него всегда было забавно.
Когда он разговаривал или что-то делал, он
вовлекался настолько, что ты мог попросить у
него кошелёк или ключи от машины, положить
себе в карман и ждать, пока он спохватится и
начнёт искать панически. Так было и с кодом.

— О, привет!
— С наступающим!
— Ну наконец-то.
— Проходите, раздевайтесь, у нас уже почти всё
готово.

Фразы летели одна за другой, как всегда
бывает в начале вечера. Никто в них не
вслушивается — они нужны, чтобы заполнить
паузу между «мы встретились» и «мы снова
вместе».
Женя старательно снимал куртку, как будто
от того, насколько аккуратно он её повесит,
зависит дальнейший ход вечера.
Татьяна оглядывала квартиру. Не оценивая —
просто запоминая. Как люди, которые умеют
быть гостями.
Аня вышла из кухни, вытерла руки о
полотенце и улыбнулась той самой улыбкой,
когда хозяйка знает, что ей есть чем удивить.

— Голодные? — спросила она.
— Мы всегда, — сказал Женя.
— Это правильно, — кивнула Аня. — Сегодня надо
есть смело.

— Я уже боюсь, — сказал я.
— Ты всегда боишься, — спокойно ответила она.
— И каждый раз зря.
Татьяна улыбнулась.
— Мне нравится, как это звучит, — сказала она.
— Мне тоже, — ответил я. — Но я всё равно
переживаю.

Мы расселись. Кто-то сразу потянулся к
закускам. Кто-то — к бокалам.
Музыка стала чуть громче, но всё ещё не мешала
разговорам.

— А это что? — спросил Женя, показывая на
тарелку с медальонами.
— Это риск, — сказал я.
— Это счастье, — поправила Аня.

Женя попробовал.
Задумался.
Пожевал.
Кивнул.
— Ну всё, — сказал он. — В этом году можно
без оливье.
— Тише, — сказал я. — Не произноси такие вещи
вслух.

Салаты выглядели подозрительно. Слишком
красиво. Слишком аккуратно.
Но вкус… вкус предательски был хорош.

— Я же говорил, — сказал я Татьяне. — Она
ни разу не ошибалась.

— Это видно, — сказала она. — Ты выглядишь
расслабленным.
— Это временно, — ответил я. — Праздник только
начинается.

Музыка сменилась. Кто-то подпел. Кто-то
фальшиво. Кто-то с чувством.

— А «Иронию судьбы» вы включать будете? —
спросил Женя.
— Нет, — сказали мы с Аней одновременно. — Мы
решили попробовать жить без неё.
Женя задумался.
— Смело, — сказал он. — Но если что — я знаю
текст почти наизусть.

Мы наконец-то уселись за стол, и вечер поплыл —
легко и беззаботно, как бумажный кораблик,
которые мы так любили делать в детстве и
пускать по весеннему ручью. Никакой спешки.
Никакой тревоги. Всё на своих местах.

Девочки, конечно, всегда немного
соперничают. Но у нас в тот вечер была редкая
идиллия — без фальши и без пошлого
подхалимства. Татьяна искренне хвалила Аню за
новые блюда и салаты, расспрашивала рецепты,
уточняла специи, смеялась и одновременно,
вместе со своим «Онегиным», дружно
подшучивала надо мной — над тем, как меняется
моё лицо, когда я пробую салаты с иноземными
названиями.
Я русский человек. Я ем это заморское, блин.
И оно мне… нравится.

Женя был в ударе. Он упражнялся в
красноречии, шутках и импровизированном
стендапе, легко перескакивая с темы на тему,
будто у него внутри был встроенный метроном
смеха. Мы реально падали со стульев. Особенно
когда он выдал шутку про то, что в каждом
взрослом мужчине живёт маленький мальчик,
просто у одних он прячется в гараже, а у других
— в бокале.
Бокалы звенели. Кто-то тянулся за добавкой.
Кто-то перебивал. Кто-то смеялся уже просто от
смеха.

И в этом шуме, в этом тепле, в этом ощущении
«всё хорошо» мы даже не заметили, как по
телевизору начали отбивать куранты.

— Ой! — кто-то сказал. — Уже?!

И сразу всё закрутилось.
Желание. Быстро. Срочно.
Написать. Сжечь. Пепел — в шампанское.
Выпить.

— Блин, я не успеваю! — сказал я.

Нацарапал первое, что пришло в голову. Без
пафоса. Без философии.
«Машина».
Ну хоть какая-то.

Бумажка вспыхнула. Пепел осыпался в бокал.
Шампанское зашипело.

И тут счёт пошёл вслух. Громко. Общим
хором.

10
9
8
7
6
5

Мы считали уже не так стройно. Кто-то
сбился. Кто-то поднял бокал раньше времени.
Всё пошло как-то вразнобой — но в этом и была
правда момента.

4
3

Мы чокнулись. Неловко. Через стол. Через
локти. Через смех.
Шампанское пролилось. Кто-то вытер рукавом.
Кто-то не стал.

2
1

И всё.
Новый год.

Обнялись. Перекричали друг друга. Сказали
«с новым» сразу несколько раз — на всякий
случай.
Музыка стала громче. Кто-то включил свет ярче,
чем нужно. Кто-то, наоборот, погасил.

И вот тут, на этой волне — когда всем уже
тепло и смешно, когда всё кажется
разрешённым, — Женя вдруг вскочил:

— Всё. Выходим!

— Куда? — спросила Татьяна.
— На улицу! Снег! Новый год! Сейчас будет
честный салют, настоящие снежки и детство,
которое нам ещё не запретили!

Аня глянула на меня: «Ну конечно. Твой
Женя».

Мы натянули куртки, шарфы, кто-то
наполовину застёгнулся, кто-то — как попало.
Вышли во двор.

Москва ночью была странно тихая. Салюты
где-то бахали, но в нашем дворе было уютно и
темно — как будто город на минуту сделал вид,
что он маленький, домашний и только наш.
Снег оказался идеальным: липким, свежим,
послушным. Таким, из которого снежок лепится
сразу — без усилий, без предательства.
Женя первым запустил. Конечно.
Снежок прилетел мне в плечо, распался, и
Женя радостно расхохотался, как школьник,
которому всё сошло с рук.

— Ах ты… — сказал я, наклонился и слепил
ответный.

Дальше всё произошло быстро: крики, смех,
беготня вокруг машины, снежные комья в
капюшоны, в рукава, в смех. Татьяна попала Ане
в шапку — аккуратно, почти нежно. Аня сделала
вид, что возмущена, но я видел: ей нравится.
Женя орал:
— Давай, брат! Покажи им, что такое погранцы!
Я показал.
Без приёма.
Без тактики.
Просто — шире шаг, сильнее бросок.
Снежок улетел куда-то в темноту и никого не
задел.
Это было обиднее, чем промахнуться красиво.

Я наклонился за следующим.
Слепил на автомате — пальцы уже знали, как
надо.
Снег хрустнул, чуть скрипнул — правильный.
И тут вражеский снаряд прилетел мне прямо
в лоб.
Не просто снежок — эта зараза Женя
передержал его в руках, и снег успел схватиться
льдом.
Попадание — стопроцентное.

— Ах ты ж гад…
Я тебя поймаю.
Ох, я тебя сейчас…

Женя, как маленький шкодник, натворивший
бед и пойманный на месте преступления, рванул
к подъезду — от дворника, скорее к маме под
фартук.
Я — за ним.

И тут, наконец, его настигла кара.
Я приблизился максимально близко к его
спине и выбрал наказание дружеское.
Проверенное.
Допустимое между нами.
Я своей огромной ладонью — ладонью
взрослого мужика, с пальцами, как прутья
арматуры — со всей силой, поверьте мне, со всей
силой ущипнул его за зад.

Это должно было стать моим триумфом.
Финальной точкой в нашем весёлом дурачестве.
Победой в игре, где никто не обижается.

Но…
Но ко мне повернулся не Женя.
Пощёчина — звонкая, настоящая, не
постановочная — сотрясла моё разгорячённое
морозом лицо.
Это была она.
Онегинская Татьяна.

Пока я приходил в себя,
она, заплакав, убежала в квартиру и заперлась в
комнате, которую мы для них приготовили.

— Не догнал… — внезапно прокричал за моей
спиной Женя. — Я спрятался за дверью, под
лестницей!

— Догнал, — сказал я.
Голосом хирурга, только что потерявшего
пациента на столе.

Я пошёл к квартире.
Женька — за мной.
Аня уже была на кухне. Пила воду большими
глотками — после беготни, после смеха, после
холода.
Она хотела улыбнуться. Я видел, как эта улыбка
уже собиралась у неё на лице.
Но не собралась.
По моему виду было понятно: что-то
произошло.

Мы зашли на кухню втроём.
Я прикрыл дверь и почти шёпотом начал
объяснять.
Объяснял нелепо. Сбивчиво.
Про случайность.
Про промах.
Про то, как одна секунда может выбрать не того
человека.
Про абсурдность мгновения.
Про подставу злого и хитрого бога Локи, который,
кажется, в такие моменты выходит покурить
именно на наш двор.

Я говорил и сам слышал, как это звучит.
Как оправдание, которое не оправдывает.
Как правда, которая не отменяет удара.

Женя не злился.
Он растерялся.
Это было даже хуже.

Ему бы, по идее, меня ненавидеть.
Рвать. Орать. Защищать.
Но всё в этой ситуации кричало о другом: цель
была перепутана.
Случайно. Глупо. Фатально.

Ане бы тоже ревновать.
По всем правилам жанра.
Потому что я наградил другую женщину — пусть
и самым идиотским, мужским, неуместным
знаком внимания, взятым в кавычки и вырванным
из контекста.

Но они оба — и Женя, и Аня — почему-то
пытались утешить меня.
Меня — абьюзера по неволе.
Меня — идиота года.
Меня — человека, который только что остановил
праздник одной ладонью.

Они предлагали варианты.
Кто пойдёт.
Кто поговорит.
Кто будет извиняться.
Кто будет «зализывать рану».
И при этом — я это видел — они еле
сдерживали улыбку.
Ту самую.
Как у моих родителей в детстве, когда я делал
что-то совершенно нелепое, но им всё равно
приходилось быть строгими.
Когда строгость буквально выдавливают из
сердца любящего человека.

Я всегда знал это чувство.
Я даже дал ему название:
выдавливание строгости.

В итоге выбор пал на Женю.
Потому что кто ещё.

Прошло… несколько минут или вечность.
Из комнаты вышел Евгений.
Не Женька.
Не мой друг, с которым мы падали со стульев и
лепили снежки.
Евгений.

Он посмотрел не на меня — куда-то сквозь.
Так смотрят люди, которые уже всё решили и
просто выполняют необходимый минимум.

— Она сказала… — начал он и замолчал.
Потом продолжил, уже ровно:
— Она сказала, чтобы я передал: отмените
праздник.

Пауза.

— То есть… праздник отменяется. Мы едем
домой.

Слова повисли в воздухе.
Не упали.
Не отскочили.
Просто зависли.

Время остановилось.

Есть вещи, которые мужчины умеют
принимать.
Потери.
Удары.
Поражения.
Но если есть поражение, которое
принимается без сопротивления, — это
поражение от женщины.

Всё, что было до этого, — смех, тепло, снежки,
куранты, желания, «машина», планы, надежды —
всё это вдруг стало ненужным.
Как будто кто-то аккуратно смахнул вечер со
стола.
Без злости.
Без истерики.
Просто — всё.

И в этой тишине мне вдруг показалось, что в
воздухе зазвучала музыка.
Не буквально — внутри.
Не английская.
Не мелодия.
А смысл.
Та самая песня, которую все знают как
новогоднюю и светлую, HAPPY NEW YEAR , ABBA
но если слушать её как носитель языка , на
Английском — она совсем о другом буквально:
О том, что шампанское закончилось.
Фейерверки погасли.
О том, что после праздника остаются серость и
странная пустота
О том, что утро будет темным
Как и во все дни до нового года
И что иногда Новый год заканчивается
раньше, чем ты успел его прожить.

А сейчас — самое время сказать…
Я не знал, что именно.
Но понимал:
праздник действительно остановился.

Всё так могло бы и закончиться.
Но среди нас была ещё одна женщина.
Та, которая не боится погранцов.
И никогда не позволит абсурду нелепости —
пусть даже болючей — разрушить то, что она, как
хозяйка, уже срежиссировала.

Проигрывать — это вообще не про мою жену.

Это был супермен.
Без плаща.
Без пафоса.
В домашних штанах.

Она просто сказала нам уйти с её дороги.
Спокойно.
Коротко.
Тем самым тоном, которым говорят люди,
привыкшие, что их слушаются.

Как боец спецназа, она за минуту оснастила
себя всем необходимым:
бутылкой шампанского,
бокалами,
мандаринами.

Боекомплект был готов.

— Сидеть, — сказала она. — Тише воды, ниже
травы. Не отсвечивать.

«Не отсвечивать» — как любил говорить наш
ротный.

Мы переглянулись.
И, как мальчики-зайчики, молча сели на диван.
Без вопросов.
Без возражений.
Без попыток что-то исправить своими
неандертальскими методами.
Мы просто разрешили ситуации пойти тем
путём,
который нам, смертным,
неведом.
————————-

Девочки вышли минут через тридцать.
А может, через двадцать.
Мы не засекали.
После алкоголя, снежков, беготни и суток без
нормального сна мы сидели — нет, спали — как
наказанные близнецы. Полусидя. Полумёртвые. С
одинаковыми выражениями лиц людей, которых
жизнь на минуту оставила в покое.

И тут до нас дошла музыка.
Сначала — Ваенга. Густо. Медленно. С тем
самым надрывом, от которого хочется либо
обнять кого-то, либо выключить.
А потом, уже на полпути от комнаты к столу, —
резкий поворот.
«Дискотека Авария». Их новогодний, отрывной
хит. Без предупреждения. Без переходов.

Музыка шла впереди них, как знамя.

Они вышли другими.
Не примирившимися.
Не уставшими.
Не «да ладно, забудем».
Они выглядели как победительницы.
Как те, которых хотят.
Как те, которые могут уйти, но не уходят.
И как те, которые никогда — никогда — не
посмотрят на двух мальчиков на диване снизу
вверх.

Пробуждение должно было случиться сразу.
По-настоящему.
Изнутри.
Но честно — тело начало имитировать
праздник минуты на четыре раньше, чем в него
вернулась душа.

Мы с Женей это поняли одновременно.
Переглянулись.
Даже не кивнули.
Мы знали, что должны.
Встать.
Подхватить.
Вернуться.
Просто силы были на исходе.

Вечер продолжился.

Мы оживили себя холодным шампанским и
виски.
Я тайно, в джунглях холодильника, спрятал
коробочку оливье из супермаркета.
Достал её позже и поставил перед собой и
Женей.
Это как верность старым богам.
Это женщины не поймут никогда.
Мы — верные.

Потом пришло время викторин и конкурсов,
но до настолок мы уже не дотянули.
Смеялись. Пытались сосредоточиться. Теряли
нить.
Ночь брала своё.

Мы уснули около четырёх утра.
Я даже не помню — как и где именно.
Помню только, что меня подняли тихим
приказом:
— Вставай. Пойдём спать.

Подчиняться я умел.
Но какая-то часть внутри меня всё ещё
пыталась разобрать ребус этой ночи.
И где-то в глубине этого разбора
я утонул
до утра.

Утро пришло тихо.
Без извинений.
Без объяснений.

Мы проснулись уже не врагами и не героями
— просто живыми людьми, уставшими после
длинного вечера. Кофе варился дольше обычного.
Слова подбирались медленно. Но в воздухе уже
не было напряжения. Оно ушло — не потому что
всё стало понятно, а потому что всё было
принято.

Потом были подарки.
Обычные, смешные, нужные и не очень.
Подарки оказались для всех.
Кроме меня.

На секунду внутри что-то ёкнуло. Не обида —
нет. Скорее детское, глупое ожидание, которое
ты сам себе не успел запретить.

Женя заметил это сразу. Он всегда такие
вещи чувствовал.

— Подожди, — сказал он. — Ты не спеши.

Мы вышли во двор. Было холодно и светло,
по-утреннему честно. Снег уже не казался
праздничным — просто снег, без декораций.

— Помнишь, — сказал он, — когда мы
приехали, я попросил тебя идти вперёд?

Я кивнул.
Конечно, помнил.

— Так вот… мы приехали не на одной машине.

Я посмотрел на него, не понимая, к чему он
клонит. Вчерашний Hennessy всё ещё держал
меня за виски, и я уже начал подозревать, что
просто туплю.

— Татьяна вела вторую, — продолжил он
спокойно. — Я её купил. Скопил. Со скидкой у
дилера. Потому и не живу в Москве — так проще
откладывать.

Он говорил буднично, без торжественности,
как будто рассказывал о новой куртке или
удачной резине на зиму.

Я молчал.
Не потому что понимал.
А потому что вообще ничего не понимал.

— Мы с Татьяной решили её не продавать, —
сказал он. — А подарить тебе.

Я хотел что-то сказать. Не нашёл слов.

— Она на служебной ездит, — добавил он. — А
эту… эту я не хочу отдавать чужим. Я столько
души в неё вложил, что пусть лучше она будет у
тебя. Так у тебя будет кусочек меня.

Он улыбнулся — неловко, по-женински.
Как будто извинялся за что-то, чего я не просил.

Я стоял, слушал и думал, что, наверное,
вчерашняя записка всё-таки сработала. Не так,
как в кино. Не как желание под бой курантов. А
как что-то более сложное и настоящее.

Иногда Вселенная отвечает не сразу.
И не теми словами.
А поступками.

И тогда ты понимаешь: праздник можно
остановить.
А дружбу — нет.