Молчание Пустоши

Книга была названа «Молчание Пустоши».

Глава первая: Тени, отброшенные угасшим солнцем.

Редрик Шухарт более не бродил по свалкам угасшей Зоны. Зона пришла к нему сама. Она просачивалась в дом сквозь щели в досках, забитых на окнах его убогого жилища на окраине Хармонтера. Она была в пыли, что лежала мертвым слоем на подоконниках, пыли, которая не походила на земную — серая, слишком цепкая, с едва уловимым мерцанием, как у гнилого фосфора. Она была в снах.

О, сны! Это были не воспоминания о мерцающих артефактах или пружинящей голубой траве Борьбы. Это было иное. Он видел во тьме за закрытыми веками необъятные, неевклидовы пространства Пустоши — того, что лежало за «обочиной» визитеров. Он видел углы, которые сходились, рождая не новые плоскости, а слепящую пустоту, пожирающую само понятие формы. Он слышал звук — не звук даже, а вибрацию бесконечного падения сквозь слои реальности, где время текло вспять и вбок, а причинность издыхала, как рыба на берегу.

Просыпался он с ледяным потом на теле и с одним словом на губах, словом, которого не существовало ни в одном языке Земли, но которое жгло его разум: «Й’гнагл». Оно означало одновременно и «прогнившая звезда», и «зев бездны», и «вечный, лишенный света пир».

Сначала он думал, что это расплата — отсроченный яд Зоны, медленное безумие сталкера, слишком долго смотревшего в бездну. Но однажды, разбирая старый хлам, он нашел пустой. Он лежал под грузом ржавых инструментов, черный, холодный и абсолютно нетронутый ржавчиной. Стоило Шухарту прикоснуться к нему, как металл потеплел и на его поверхности заструились, словно жилы, мерцающие серебристые прожилки. Они складывались в узоры, от которых слезились глаза и сжималось сердце. Узоры не были чужды — они в точности соответствовали контурам города в его кошмарах, города из черного базальта с башнями, изогнутыми против всех законов архитектуры и гравитации.

И тогда его посетило Откровение, холодное и неоспоримое, как лезвие ножа в почках. Визитеры не были «гостями». Они не были разведчиками, исследователями или аварийщиками. Они были сборщиками. А Зона… Зона была не полигоном, не свалкой, не пикником. Она была инкубатором. Пикник закончился, уборщики уехали, оставив после себя не объедки, а споры. И теперь эти споры, эти артефакты — не безделушки высшего разума, а семена, или, точнее, яйца. Яйца, инкубируемые в питательном бульоне земной реальности, подогреваемые человеческим любопытством, жадностью и отчаянием. И они начали проклевываться.

Глава вторая: Шепот в дрожащем воздухе.

Первыми пропали без вести сталкеры-одиночки, те, кто искал глухие, нехоженые места. Потом в Хармонтере стали происходить вещи. Люди жаловались на звуки за стенами — тихий, скребущий шелест, словно кто-то гигантским пергаментом оборачивал дома по ночам. Вода из колонок временами приобретала странный, тягучий вид и металлический привкус, от которого немел язык. Животные выли и метались, а у крыс, как говорили, полностью выцвели глаза, и они бегали стаями, не обращая внимания на людей.

К Шухарту пришел Артур, его старый напарник, бледный, с трясущимися руками.
— Рэд, — прошептал он, и его глаза бегали по углам комнаты. — В старых штольнях, возле Медного Гнезда… Там что-то есть. Не артефакт. Оно… растет.
— Что растет? — голос Шухарта звучал глухо, как из колодца.
— Плоть, — выдавил Артур. — Какая-то плоть. Стеной. Она пульсирует. И на ней… блестят штуки, похожие на те пустые, но они часть ее. И оно поет. Тихо. Внутри головы. Про город, Рэд. Про черный город под землей, где текут реки из щелочи, и солнце — это черная дыра в небе, которая смотрит на тебя.

Шухарт понял, что его кошмары не были его личными. Зона делилась ими, заражала ими мир. Артефакты были не просто предметами — они были катализаторами, преобразователями реальности. Градусник Бармаглота не измерял температуру — он измерял совместимость местного пространства-времени с тканью мира визитеров. Вечные спички горели не огнем, а крошечными порталами в ту безумную пустоту. И каждый, кто прикасался к ним, каждый, кто приносил их в мир, делал наш мир немного более проницаемым, немного более… подходящим.

Они пошли к Медному Гнезду. То, что они увидели там, в липком полумраке штолен, не поддавалось описанию на человеческом языке. Это было похоже на гигантский, частично материализовавшийся орган неведомого космического существа — одеяло из влажной, перламутрово переливающейся плоти, покрытое пульсирующими венами и странными, кристаллическими наростами, напоминавшими артефакты. Воздух дрожал от неслышного, низкочастотного гудения. И было чувство взгляда. Огромного, древнего и абсолютно безразличного взгляда, устремленного на них сквозь щель в мироздании, которую они сами же и расширили.

Артур закричал. Не от страха, а от внезапного, сокрушительного понимания. Он выхватил «жука» и выстрелил в пульсирующую массу. Энергетический сгусток не причинил ей вреда. Он лишь на мгновение осветил ее, и в этом свете Шухарт увидел, как стена плоти на миг стала прозрачной, и в ее глубинах угадывались очертания тех самых невозможных башен, а в центре — темная, многогранная фигура, сидевшая на троне из сплетенных световых лет и тишины.

Глава третья: Ритуал без жрецов.

После этого Артур исчез. Не просто умер — растворился. Его нашли в своем доме, но это был уже не он. Его тело было живого, глаза открыты, но в них плавала туманная бездна далеких созвездий. Он повторял одно и то же, слюнявя губы: «Они не ушли. Они ждут. Пикник… это был не отдых. Это была посадка. А теперь… жатва. Жатва разумов для их черного града… Й’гнагл фхтагн».

Шухарт понял, что бороться бесполезно. Нельзя убить раковую клетку, когда все тело уже поражено метастазами. Зона была не аномалией, а новой нормой. Визитеры даже не были злобными. Они были садовниками, выполняющими свою работу в бескрайнем, безразличном космосе. Человечество для них — сорная трава, на которой выросли нужные грибы. И теперь пришло время собирать урожай.

Последняя глава: Сбор.

Он сидел в своей комнате в полной темноте, прижимая к груди теплый, пульсирующий теперь в такт его сердцу пустой. Снаружи город затих. Не было ни воя собак, ни гула генераторов. Была лишь абсолютная, густая тишина, давящая на барабанные перепонки. Воздух стал тяжелым, плотным, им было трудно дышать.

Он смотрел в забитое окно и видел, как ночное небо начало меняться. Звезды сдвигались с мест, сползаясь в чудовищные, геометрически неправильные узоры. Между ними открывались черные провалы — не просто отсутствие света, а активная, пожирающая тьма. Из этих провалов медленно сочился вниз, к земле, фосфоресцирующий туман цвета запекшейся крови и яда.

Он чувствовал, как границы реальности тают, как стены его дома становятся призрачными, и сквозь них проступают контуры иного пейзажа: черные башни, реки из тления, беззвёздное небо с пульсирующей черной дырой вместо солнца. Город Й’гнагла материализовывался, накладываясь на Хармонтер, как ужасающий калькированный рисунок.

Шухарт не чувствовал страха. Лишь леденящее, всепоглощающее смирение. Он был сталкером до конца. Он проложил тропу в самое сердце кошмара, и теперь кошмар шел по этой тропе обратно, чтобы забрать его.

Он поднес пустой к глазам. В его отражении он увидел не свое лицо, а бесконечную вереницу своих двойников, уходящих вглубь зеркальной поверхности, и каждый последующий был чуть более искажен, чуть менее человечен, пока в самой глубине не превращался в кристаллическую статую, вечно застывшую в немом крике среди черных башен.

Снаружи послышался Звук. Звук разрывающейся ткани мироздания. Звук начала жатвы.

Редрик Шухарт закрыл глаза и засмеялся. Это был тихий, безумный смешок человека, нашедшего-таки Свой Полный Пустой.

И тьма сомкнулась над миром, мягко и неотвратимо, как пальцы гигантской, непостижимой руки, собирающей урожай с обочины дороги, где когда-то давно остановились на пикник существа, для которых сам Хаос был домом родным.