Помню в детстве беззаботно бегал по лужам

Помню в детстве беззаботно бегал по лужам, слышу только один звук - противный звон. Грустно, пожалуй, вовсе не от того, что такого больше не будет, а от того, что и не вспомнить большую часть того, что было.

Я стоял на мосту, когда мои фотографии падали в воду, словно и не специально. Они уплывали медленно, размокая и разделяясь на мелкие куски, похожие на песчинки, одно целое на километровых расстояниях друг от друга, мне оставалось смотреть на них в последний раз, детские монохромные фотографии. Я почти не помнил детства и смотрел на исчезающие кадры без сожаления, другая жизнь, другой я - они шли ко дну. Порой кажется - отними у человека память и что у него останется? Как минимум дорога, небо, море - все самое важное.

Через окно самолета я смотрел на дорогу внизу, это был мой первый полет на самолете, и лететь мне предстояло ни куда-то далеко на чужбины, я возвращался домой. Внизу мимо аэропорта шел обычный бродяга, все быстрее и быстрее он исчезал и я понимал, что эти дороги теперь никуда не уносят меня, но несут кого-то другого, где-то там, далеко.

1.

Еще в детстве понял, что мне везет и не везет в равном количестве, одного не бывает без другого, бывает, конечно, но не у меня. В равном количестве я постоянно попадал в разного рода неприятные ситуации и с таким же успехом, чудом из них выбирался. Везенье в невезение звучит красиво, на деле ничего хорошего. Почему то всегда знал, что-то одно из равных закончится, никогда не знал что. И когда одно наступает, а второе все сильней и сильней опаздывает становиться страшно, наверно от непривычки.

Вчера, хмурым ноябрьском днем, когда на часах было 5:40 утра, пожалуй, только солнце не могло проспать. С таким же, непроглядно серым настроением и затуманенной, словно метелью, головной болью я раздвигал шторы. Серый асфальт, серые машины, серый кот на соседском подоконнике, серый дым из труб устремлялся в серое небо – все это, во всем этом безлюдном в предрассветный час мире, покрывал снег. В этот момент мне казалось, что я вернулся на километры лет назад, осязание нового года, запахи и чувства, тепло в холодные дни. А до поворотных событий оставалось еще целая вечность по времени, которое текло во времена детства, день тогда казался вечностью, сейчас я не успеваю проснуться, когда уже пора засыпать. Вчера тебе было двадцать, а сегодня 37, а в зеркале маячит отражение неизвестного тебе человека. Снег покрывает дороги, скрывая все запреты и границы, скрывая все таблички и опознавательные знаки. В такую погоду, любой, остается без имени и замерзает, в белоснежной пустыне испуская пар, как теплый кофе. Снег позволяет скрыться любому и от любого, через него с трудом пробивается свет от фар скользящих машин, которые, как перелетные ночные бабочки вьются без просвета километрами, но через миг испаряются в никуда. В то утро меня разбудил звонок, провинциальные полицейские слишком не тактичны, стоило подумать о разных часовых полюсах. Это касалось моей юности, моего старого друга Макса, я должен был дать показания, но была одна проблема, о которой я им не сказал. Теперь он был для меня чужим человеком, прошло уже почти двадцать лет, именно столько я не был дома. Именно столько я пытался забыть о том, что тогда произошло, именно в этом я сейчас не уверен.
Ты пытаешься забыть некоторые ужасные вещи из детства или юности, они преследуют тебя всю жизнь, с каждым годом ты забываешь все сильнее, картина становиться размытой и ты уже, не уверен было ли это? И тем более, как это было. А потом звонок рушит все стенки, воздушный песчаный замок падает, и голени ног омывает кровавый океан сожалений, красные капли стекают по граду, который разбивает твою голову, тогда-то ты и вспоминаешь, но потом засыпаешь и на утро, снова ничего не помнишь.

Легкий, еще не скрывающий все под собой первый снег похож на музыку, он мог бы стать, частью строк, переплетаясь со звоном струн, но некоторые слова не терпят дополнения. Если к ним добавить другие слова, то все вместе пойдет ко дну, обретет тяжесть, легкость и простота сотрется, и никакой ветер их больше не унесет, подхватывая насвистывания и тихое бурчание под нос любимых строк. Они упадут на землю, словно пристегнутые чугунными цепями. Довольно иронично, потому, что, так или иначе, снег покроет собой все на долгие месяцы, где лишь скрип и вой ветра будут гнуть свою многовековую композицию.
Когда наш самолет приземлился на «город» опускался вечер, я заказал такси и стал ждать, сидя в зале ожидания, где работал телевизор, по нему крутили какой-то старый паршивый сериал, из тех, сценаристов которых хочется придушить, расстрелять, повесить и черт знает, что еще сделать. Каждый день в мире случается невероятное количество необычных историй, но эти ребята, похоже, живут в заточение. У сериалов есть преимущество над фильмами — они почти не кончаются, даже если сами по себе являются тем еще дерьмом.

Такси приехало через двадцать минут, загорелись первые огни, не на небе, в самом низу преисподней, неоновые вывески баров, клубов, магазинов приглашали людей в свои владения. Назвав адрес паршивого отеля, я принялся смотреть в окно, протирая запотевшее стекло, что-то знакомое, слишком далекое, в переулке возле неизвестно, как выживших лавок всякой всячины, от мяса до сувениров, тех никому не нужных фигурок сосен, играли предоставленные сами себе дети. Дети не бывают плохими, когда они делают что-то нехорошее, говорят, что они рано повзрослели или неведали, что творят, но суровая, правда в том, что они и не дети, и не взрослые, и никто. Соснами «город» славился с момента появления здесь первого дома, но потом за многие годы производства лесозаготовок осталась лишь одна вековая сосна на склоне. Это довольно типично уничтожать то, чем мы гордимся. Эти дети были такими же, как мы, это заставляло меня вспоминать, играть с совестью. Совесть, как карточная игра, дым, виски, и ни одного победителя, пятиминутный король мира не успеет сесть на трон или примерить корону, зато может быть множество раз убит. Почти серийный убийца, ну то есть, главный серийный убийца – это жизнь, убивает очень медленно и, в конечном счете, добирается до каждого, но совесть точно занимает одно из почетных мест.

Свернув на 22,5 мы оказались около дома Элиды Бушмант, тут она жила одна с детьми, двое сыновей, иногда у них появлялись отчимы, она была наверно откуда-то из восточной Европы, во всяком случае, мне так казалось. В детстве мы приходили сюда узнавать новые, «запретные» слова, там драная кошка и тому подобное. В пятом классе нужно было уметь выражаться, все хотели выглядеть крутыми и взрослыми. Тогда многие выражения трактовались нами неправильно, скажем, мы не понимали, почему Элида Бушмант злилась, когда ее сын оборонял «твою мать» обращаясь к ней, нам это казалось вполне логичным. Сейчас их дом был еще более заброшенным, но снег покрывал его, придавая довольно приятный вид, в сумерках. Дороги были завалены снегом, и мы двигались очень медленно, словно кто-то говорил мне: смотри, вспоминай, не вздумай забывать.