Декадник на теплоходе или телепортация. День пятый

 
               
                5

                День пятый

          На следующее утро раньше прежнего, когда ещё даже энтузиасты «зож» стойко державшиеся за объявленные принципы, но заметно поредевшие в своих рядах, не успели помелькать в окнах, гости из вчерашней компании стали заглядывать в каюту наших друзей. Все хотели поправить своё здоровье несколько иным способом. Видно накануне под уху и дружескую атмосферу далеко не каждый смог удержать свою планку. Среди них всё чаще стали встречаться любители бега трусцой. Четырехместная каюта номер семь за прошедшие четыре дня постоянно превращалась то в маленькую не пафосную, но душевную кают компанию, то в тактическую чаще, а иногда и в стратегическую штаб - квартиру.  Во всякую свободную минуту народ шел сюда, обсудить новости, наметить планы, внести коррективы или просто поправить здоровье и спеть задушевную песню. Особенно одна вещица пришлась всем по душе. Исполненная под гитару чернявым доцентом педагогического института Гофманом песня эта стала своеобразным гимном всего путешествия. Стоило доценту взять несколько полюбившихся аккордов, как её тут же подхватывали не только молодые педагоги, но и авторитетные профессора и члены команды теплохода и матросы и повара. Женщины и мужчины задорно в упоении выводили, - « Пароход белый, беленький. Черный дым над трубой. Мы по палубе бегали. Целовались с тобой». И ещё задорней хором заливались в унисон в припеве ,- «Ох ты палуба, палуба. Ты меня раскачай. Ты печаль мою палуба расколи о причал».  Кажется, и капитан был увлечен этим мотивом,  напевая себе под нос, при каждой встрече, - « и бумажка приклеена у тебя на носу…».
        Даже академики, занимавшие  по праву одноместные и двух местные люксы и полулюксы, пока жёны их бегали в группе здоровья, не отказывали себе в удовольствии и периодически наведывались в каюту молодых педагогов – художников.
         Быстро нарезали  разнообразной закуски, и наполнив рюмки собрались выпить не греха ради, а для здоровья. Но тут Юрий Фёдорович заявил,
           - Я ухи хочу.
           - Ухи? Пожалуйста, её вчера полкастрюли осталось. А где она, кстати?
           - Дак, вон под нижней полкой, в ящике стоит. Убирайте постель. Сейчас уху достанем.
           - Туда сороковка поместилась?
           -Да, вполне.
           Убрали постельное, и подняли нижнюю полку. Там стояла кастрюля. Достав её и поставив на полку, сняли крышку. Под крышкой оказался плотный холодец из ухи. Он чуть колыхался. В полупрозрачном студне видны были осетровые головы, кольца лука, редкие кубики моркови, лавровый лист и вертикально застывшая поварёжка. Больше ухи никто не хотел. Она оказалась такой жирной и наваристой, что вчерашнее вечернее застолье ещё не успело усвоиться.
             Заварзов, пропустив рюмочку за здравие, пиршествовал над двадцатью литрами превратившимися в холодец один, выбирая самые сладкие кусочки себе в тарелку.
 
            Ограниченное пространство теплохода, сдобренное не только хорошей кухней, но и приличной и дружелюбной кают-компанией во главе с капитаном,  совместными мероприятиями, лекциями, весёлыми юбилеями и днями рождений, вечерними танцами под живую музыку очень сближает. Не удивительно, что первоначальные ни к чему не обязывающие знакомства, стали перерастать в более серьёзные романтические отношения.
             Коммерсант Виталий, забивший под потолок две каюты теплохода крепкими горячительными напитками для жителей Норильска, в первые дни маялся, не зная никого, но достаточно быстро освоился и перезнакомился почти со всеми представителями науки и образования. Но особенно он сошелся с художниками. Посещал вместе с ними лекции и мастер классы, а не только дружеские вечеринки или танцы. Видя приветливое к себе расположение,  являлся обычно с бутылочкой - другой выуженной из своей коммерческой партии. Но не только художники были рады Виталию. Привечали его виртуозы парикмахерского дела.
            - Что ж ты, Виталя, мимо нас проходишь? Всё к художникам, да к художникам. А ты знаешь, что хороший парикмахер - мастер своего дела сродни известному художнику, - говорила мастер Алёна в каюте, выделенной под салон, подравнивая его причёску великолепно ухоженными пальцами, и заглядывая глубоко-глубоко в глаза.
           - А может даже и лучше. Ведь мы не ограничиваемся только модной стрижкой или причёской. Нам ещё и тонкими психологами надо быть, - наклоняла она красивую голову с причёской, уложенной по последнему слову высочайшего международного уровня и с легким кивком, поднимая при этом брови.
           - Вот представь, Виталик. Приходит ко мне женщина, нередко в растрёпанных чувствах, а не только с растрёпанной головой. А мне нужно её выслушать, поговорить с ней по душам, может быть дать ей совет. Ведь женщины в парикмахерскую просто так не ходят. Для них это всегда какой-то рубеж, а после всегда новый  этап в жизни, новые надежды. И вот, беседуешь и проникаешься её проблемами, мужем, если есть, детьми. И создаешь при этом новую прическу, как новую жизнь. Возможно даже другую, более счастливую судьбу. А глядя в зеркало и видя, как меняется её причёска, она и сама начинает ощущать себя по новому, и меняться. Появляется улыбка и румянец на щечках, и осанка меняется, выпрямляется спинка. Всего-то одна причёска, а как много она значит в жизни. Куда только девается растрепанность и сутулость. Зашел в парикмахерскую один человек, а выходит совершенно другой – новый. Можно и ошибиться при встрече, и обознаться. А что ты хочешь? У женщины после парикмахерской новая  жизнь начинается. Так что вот, Виталик, не игнорируй нас. Каюту знаешь, заходи. Будем рады.
            И Виталик заходил. Модно одетый в дорогую американскую джинсовую куртку и джинсы. В ладно сидящей на стройном подкаченном торсе фирменной рубашечке в цветочек с коротким рукавом. И всегда получал радужный приём и угощение. Избалованный вниманием, в один из своих визитов, Виталий, человек не наглый и не грубый, ради шутки решил немного позабавиться.
Четырехместная каюта находилась на нижней палубе в твиндеке. Алёна была со своей давней подругой директрисой парикмахерской Мариной. Они щёлкали кедровые орешки, сидя за столом и о чём-то мило болтали. Увидев вошедшего Виталия, обрадовались, и наперебой стали предлагать разные угощения.
           - Ой, Виталик пришел. Проходи садись, гость дорогой. Будь как дома. Хочешь рыбки? Нельма слабосоленая. Или тебе может копчёненькой хочется? Или осетринки? - спрашивали они с улыбкой.
           - Спасибо, девочки. Спасибо. Я сыт. Можно я  прилягу, - показал он рукой на нижнюю полку.
           - Конечно можно. Ложись.
           Разувшись, Виталя прилёг. Но подруги не унимались.
           - Может ты колбаски Московской откушаешь? Или сала копченого? У староверов, в Луговой купили.
           - Спасибо, спасибо. Я ничего не хочу.
           - У меня шоколадка есть. Давай с коньячком, - настаивала Алёна распаковывая новую коробку конфет, - и вот ещё конфеты знаменитые «Красконовские».
           - Я просто хочу полежать. Что-то приустал. Ночью почти не спал.
           - Так поешь бруснички, в ней столько витаминчиков. Вмиг тебя на ноги поставит, - говорила Алёна, выуживая откуда-то полное с горкой десятилитровое ведро брусники.
           Но Виталя, от такой настойчивости устал и что бы прекратить её не найдя другого способа, решил слегка покуражиться.
            - Девочки, милые мои, ну я же говорю, не хочу я ничего,- говорил он, растягивая слова и снимая новые, только что купленные в лавке на теплоходе или на какой-то пристани, носки звёздно-полосатой расцветки американского флага. Сняв первый носок, он театрально швырнул его на одну из верхних полок.
            - Я же говорю, что устал. Есть не хочу. Спокойно полежать желаю, - говорил он, медленно стягивая второй носок и зашвырнув его на другую полку напротив.
               Оторопев на мгновение от такой неожиданной наглости, боевитая Алёна, сглотнув воздуха, воскликнула,
          - Да вы гляньте-ка на него! Мы тут перед ним вытанцовываем, а он выпендривается! Где ведро с брусникой, Марина?
          Схватив поданное Мариной ведро, она опрокинула его на Виталика, засыпав его с головы до ног ягодой. Тот лежал почти полностью покрытый спелыми красными плодами. Ягода была во рту, в глазницах, в ушах, за шиворотом и за пазухой. Кроме того Алёна нагребла несколько пригоршней и запихав их в брюки под ремень начала с яростью их давить. Так, что красные тёмные пятна стали проступать на дорогих джинсах. Затем, немного отдышавшись, она схватила звёздно-полосатые носки и, открыв тяжелый и тугой иллюминатор, вышвырнула их в Енисей.