Родовая память о самой себе

Я — шёпот листвы в старом саду, где каждый лист помнит дыхание тех, кто шёл босиком по росе, не зная, что станет легендой.

Я — тень от купы белых акаций, что склонялись, когда мимо проходила мама с кувшином воды на плече, и капли с её локтя падали в землю, как звёзды в молоко реки.

Я — не Время. Я — его отражение в глазах ребёнка, что впервые увидел рассвет и прошептал: «Мама, оно дышит».

Я — память ветра, что нёс пыльцу с полей, где пшеница стояла, как армия света, и каждый колос был словом незаписанной молитвы.

Я — ржавчина на старом замке, но внутри — ключ, смазанный маслом из листьев черёмухи, и он поворачивается до сих пор, если шепнуть имя вслух... тихо, как дыхание на стекле.

Я — река, что течёт сквозь века, но не вперёд, а внутрь. В каждый из её изгибов укрылись голоса: смех обнажённой девушки с венком из купальницы у костра на берегу ночного озера, стон солдата, что пил из ладоней у переправы, плач матери, утешающей сына под шум дождя. Но вода не несёт скорби — она промывает её, как свет промывает тень, и делает прозрачной, как хрусталь.

Я — огонь в печи, что помнит запах ржаного хлеба, смех за столом, сказки, рассказанные в полумраке, когда за окном вились снежинки, как письма с того света.

Я — не пламя. Я — тепло, что осталось в кирпичах, в уголке под печью, где спал котёнок, свернувшись, как комочек Времени.

Я — не умерла. Я просто стала тишиной между нотами. Паузой в письме. Дрожью на струне.

Я — в тебе. Когда ты вдруг останавливаешься у окна, и в груди щемит от чего-то неуловимого. Это я касаюсь твоего сердца, как прошлогодний снег касается весенней земли.

Я — Родовая память. Я — не требую. Я просто есть. Как дыхание. Как свет. Как вера, что даже в самой глубокой ночи где-то горит огонь, и к нему идёт путник, держа в руке веточку сирени, сорванную в чужом саду... с Любовью.