Река-мать

 В ущелье меж двух гор рождалась Река. Её вода была холодна и чиста, как слеза, а смех — звонким перекатным журчаньем. Она любила мальчика, что жил в домике на склоне. Каждый день он прибегал к ней: пил прямо из ладоней, строил запруды из разноцветных камешков, а она щекотала ему пятки быстрыми струйками. Он говорил ей секреты, а она хранила их в своём течении, унося вниз по долине. И Река была полной, звучной и счастливой.

Время текло, как её воды. Мальчик стал реже появляться, а Река, продолжая свой бесконечный бег, замечала, как тишина на берегу становилась всё протяжнее и звонче.

Однажды он пришёл, и в его глазах была не радость, а забота.
— Река, — сказал он, — я хочу посадить сад, как у отца. Но земля здесь каменистая и жаждет. Дай ей напиться.
— Вся моя влага — в течении, — ответила Река. — Возьми её часть. Отведи ручей к своим грядкам. Пусть моя сила станет твоим изобилием.

Юноша проложил канаву, и живительная влага устремилась к сухой земле. Река ощутила, как стала мельче, но, видя, как зеленеет его сад, наполнилась тихим, глубоким счастьем.

Шли годы. К её берегу подошел мужчина с усталым, но твердым взглядом.
— Река, — сказал он, — мне нужно двигать жернова, чтобы кормить семью. Дай мне силу.
— Моя сила — в падении с высоты, — мягко ответила Река. — Построй запруду у чёрной скалы. Подними мой уровень, а затем отпусти меня на твоё колесо. Возьми мой напор.

Он построил плотину. Вода, накопившись, с тихим рокотом обрушилась вниз, и огромные колеса медленно, с достоинством, повернулись. Река, отдав свой напор, текла медленнее и ровнее. Но сердце её пело, слыша ровный стук мельницы и зная, что в доме того мальчика пахнет свежим хлебом.

Прошли десятилетия. К берегу, теперь пологому и тихому, подошел седеющий человек. В его глазах отражалась незнакомая Реке даль.

— Река, — сказал он, — я всю жизнь смотрел, как ты бежишь к горизонту. Теперь и моя душа просится в путь. Помоги мне достичь моря.

Река посмотрела на свои воды, на обмелевшие когда-то бурные перекаты.

— Моя дорога — это мое русло, — сказала она. — Я не знаю, что там, за поворотом долины. Но если ты доверишься мне, я проведу тебя. Возьми моё русло.
Он сколотил плот из старого кедра и лег на него, вверяя себя течению. И Река собрала все свои оставшиеся силы в единую, упругую струю. И понесла его. Она обнимала его плот, как когда-то обнимала его мальчишечьи ноги, и вела мимо знакомых ей скал, мимо спящих деревень, всё ближе к солёному ветру. Отдавая его великому синему простору, она ощутила пустоту и лёгкость. И была счастлива.

… Хоть это счастье и было похоже на тихую, окончательную усталость.

Прошло ещё много времени. По дну древнего русла, где меж серых валунов лишь серебрилась, как нерв, тончайшая нить воды, брел старик. Он был так стар, что горы вокруг казались немногим старше. Он остановился и с тихим стоном опустился на плоский камень, отполированный до зеркального блеска тысячелетиями её касаний.

Ручеёк, бывший Рекой, зашелестел сухой осокой, что была теперь его голосом.
— Прости… У меня не осталось влаги, чтобы утолить твою жажду.
— Я почти не чувствую жажды, — отозвался старик.
— У меня не осталось силы, чтобы нести даже листок.
— Мне уже нечего нести.
— У меня нет даже пути… только память о нём.
— Мой путь, — прошептал старик, глядя на едва заметную влагу в трещине камня, — завершился там, где начался. Мне только нужна точка опоры. Чтобы отдохнуть. И вспомнить.

Наступила тишина. Ветер донёс запах далёкого моря и горной полыни.
— Эта точка опоры, — сказала тишина, которая когда-то была Рекой, — всегда была здесь. Садись. Я — твоё отражение в камне. Я — твой след, оставшийся во мне. Я — эхо твоего смеха, которое я так долго хранила. Отдыхай.

Старик закрыл глаза. И ему почудилось, что под ним не холодный камень, а прохладная, живая влага, что обнимает его и укачивает. Он слышал, как где-то глубоко под землёй, в невидимых водоносных слоях, бьётся спокойное и вечное сердце Реки.

И она, ставшая землёй, памятью и тишиной, была счастлива. Ибо в конце всех дорог дающий и берущий находят друг друга в любови. Так замыкается круг бытия — отданное становится обретённым, а истинный покой пребывает в той полноте, где утихает всякое движение.