2. 2. 1

Иллюстрация взята из Интернета


Дело об убийстве Олафа Швепса было в тупике. Оно было в тупике с самого начала, потому что правило №1 в участке, где работал Савелий, гласило: «Если клиент достаточно богат, чтобы нанять хорошего адвоката, тупик — это и есть оптимальный результат расследования». Швепс был именно таким клиентом, даже будучи мертвым, что лишь усложняло процедуру.
Савелий знал, что ему нужен гений. Но поскольку отдел закупок отказался выделять средства на «экстрасенсорную помощь и/или консультации с вымышленными персонажами», ему пришлось действовать по старинке. Он закрыл глаза, представив, что его череп — это душная, плохо проветриваемая комната для совещаний. Появились  о н и.
Первым был тощий, нервный тип с трубкой. Он посмотрел на Савелий свысока, хотя сидел на воображаемой табуретке.
— Все очевидно до смешного, — просипел он. — Вы не обратили внимания на асимметрию залысин у дворецкого и тот факт, что в ночь убийства воющие собаки в радиусе трех миль выли в тональности ми-бемоль минор. Из этого с математической, черт побери, точностью следует, что убийца — левша, страдает подагрой и коллекционирует бабочек. Найдите такого среди ваших «подозреваемых».
— У нас нет подозреваемых с подагрой, — мрачно заметил Савелий.
— Тем хуже для ваших подозреваемых, — парировал призрак. — Значит, вы их неправильно подозреваете. Это ваш первый и главный провал.
Его тут же оттеснил пузатый человечек с усами, похожими на спортивный инвентарь.
— Mon ami, вы лезете в колючие кусты, когда преступление сидит в гостиной на бархатной подушке! — воскликнул он, размахивая воображаемой рюмкой с ликером. — Не ищите «кого», ищите «почему»! У каждого человека есть тайна, которая тяжелее трупа! Найдите самую нелепую, самую постыдную тайну! Например, возможно, месье Швепс писал сонеты в стиле барокко и боялся, что это раскроется! Убийца — тот, кто мог его шантажировать этим!
— Жена? Брат? — попытался уточнить Савелий.
— О, нет-нет-нет! — закатил глаза человечек. — Это было бы слишком логично! Ищите того, кто казался абсолютно ни при чем! Садовника! Повара! Безобидного старичка, что чистил камин! Преступление — это театр абсурда, а вы — его главный режиссер!
В комнату, тяжело дыша, вкатилась туча табачного дыма с человеком внутри.
— Слушай, сынок, — хрипло сказал мужчина в мятом пальто. — Все эти ваши теории… ерунда. Человека убили. У человека были враги. У каждого человека есть враги. Если врагов нет — значит, ты никому не нужен, и тебя тоже могут убить просто так, для практики. Забудь про бабочек и сонеты. Пойди выпей с тем, кто больше всех боится. Кто трясется. Не от страха разоблачения, а от страха, что теперь его очередь. И купи ему кальвадос. Хороший кальвадос. Понимаешь?
— Нет, — честно сказал Савелий.
— И не поймешь, — вздохнул призрак. — Пока не просидишь сорок лет за столом, который ненавидишь, в комнате, которая воняет отчаянием и плохим кофе. Тогда поймешь.
Последний не стал даже показываться. Голос его звучал устало и язвительно, будто он уже знал финал и он был дерьмовым.
— Запоминай, малыш. Правда — это то, во что согласится поверить тот, у кого больше власти или дороже костюм. Твоя работа — найти удобную правду. Ту, за которую заплатят твою зарплату, не вызовут к начальству и не отдадут твое кресло какому-нибудь молодому идиоту с дипломом. Швепс был богат? Значит, он был мерзавцем. Найди самого мерзкого из его окружения и принеси его на блюде к начальству. Не сработает — найди самого глупого. Всегда можно сказать, что глупец совершил глупость. Все всё поймут и все будут довольны. А ты пойдешь пить. Один.
Комната для совещаний в черепе Савелия заполнилась густым, едким дымом противоречивых советов. Правило №2 участка гласило: «Если у тебя больше одной версии, значит, у тебя нет ни одной. Выбери ту, на которую потребуется меньше бумажной работы».
Савелий открыл глаза. Он был в полном тупике. Но теперь это был обогащенный, многогранный тупик, населенный призраками, которые ненавидели друг друга. Он чувствовал глупое, истерическое желание застрелить кого-нибудь из подозреваемых наугад, просто чтобы посмотреть, как эти призраки будут спорить о мотивах post factum.
Он потянулся к самой толстой папке — «Версия №4: Несчастный случай/Самоубийство/Вмешательство инопланетян». Это была та самая версия, с наименьшим количеством бумажной работы. В ней была своя, особенная, уродливая поэзия.

***
Элеонора положила в карман старую гитарную струну, свернутую в кольцо, и горсть земли из-под яблони во дворе Сони. Белое поле она нашла… в пустом лифте нового торгового центра. В тот миг, когда двери закрылись, свет внутри замигал и стал ярким, слепяще-белым, стирающим все углы. Зеркала растворились в молоке. Звук мотора умолк. Осталась только вибрация тишины.
Она шагнула вперед. Белизну было невозможно измерить. В ней не было верха, низа, просто равномерная, давящая пустота. Через минуту Элеоноре захотелось кричать, просто чтобы доказать, что она еще существует. Она разжала ладонь и посмотрела на комок темной, почти черной земли. Он был самым красивым и сложным объектом во вселенной. Пахло сыростью, жизнью, корнями. Это держало ее в реальности.
Она шла, повторяя про себя: «Соня. Ее духи. Щелчок зажигалки. Родинка над губой. Хриплый смех». И белизна начала меняться. В ней проступили контуры: длинные белые коридоры, белые двери, белые потолки. Она была уже внутри. Санаторий был не зданием, а состоянием. Состоянием забвения.
Медсестры в белых халатах, лица которых казались размытыми, как на старой фотографии, проходили мимо, не замечая ее. Она была чужеродным элементом, песчинкой в идеальной машине. Элеонора шла на зов якоря, на слабый, почти убитый запах персика, пробивавшийся сквозь антисептик.
Комната без таблички. Элеонора толкнула дверь.
Соня сидела в белом кресле у окна, за которым была только белая дымка. На ней было серое платье. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Ее глаза, когда она подняла их на Элеонору, были такими же пустыми и чистыми, как все вокруг.
— Соня, — прошептала Элеонора.
— Меня… зовут Соня? — голос был ровным, без интонации. — Это приятное имя.
Сердце Элеоноры упало.
— Да. Тебя зовут Соня. Ты ненавидишь манную кашу. Ты украла у меня в десятом классе серебряную подвеску-сову и носила ее, пока не порвалась цепочка. Ты первый раз поцеловала Веню Соколова за гаражами, и он был противен.
Она говорила быстро, с нажимом, вкладывая в слова всю свою силу. Но Соня лишь слабо улыбалась, как будто слушала милую, но не относящуюся к ней сказку.
Тогда Элеонора вынула гитарную струну. Она вложила ее в холодные пальцы Сони.
— Сожми.
Соня послушно сжала. Струна впилась в кожу. И вдруг — дрогнула. Из ее груди вырвался тихий стон. Не от боли. От чего-то другого.
— Это… больно? — спросила Соня.
— Это чувство, — сказала Элеонора. — А теперь понюхай.
Она раскрыла другую ладонь с землей и поднесла к лицу подруги. Соня вдохнула. Сначала безразлично. Потом ее веки дрогнули.
— Яблоки… пахнет яблоками. И дымом. Будто… будто мы что-то жгли…
— Мы жгли старые тетради после выпускного. Во дворе. В жестяном ведре.
— Да… — голос Сони стал глубже, в нем появилась трещинка. Она посмотрела на струну, впившуюся ей в ладонь, и медленно, очень медленно сжала ее сильнее. Капля крови, алая и невероятно живая, выступила на белоснежной коже. — Элли? Это ты?
— Я. Мы уходим. Сейчас.
Но дверь распахнулась. На пороге стоял администратор. Его лицо было вежливым и абсолютно пустым.
— Посещения не предусмотрены. Процедуры пациента еще не завершены. Ей нужно обрести покой.
— Ее покой — в ее прошлом, каким бы оно ни было, — сказала Элеонора, загораживая Соню. Та встала, держась за ее плечо, и смотрела на каплю крови на своей руке, как на величайшее чудо.
Администратор сделал шаг вперед, и белизна комнаты стала наступать, сгущаться, пытаясь поглотить Элеонору, растворить ее ярость и цвет земли в своей стерильности. Элеонора зажмурилась и высыпала оставшуюся землю на идеально чистый пол.
Живая, темная земля легла на светлый линолеум пятном. И из нее мгновенно пророс призрак корня. Тонкий, извилистый, он потянулся к ноге администратора и обвил его лодыжку. Тот замер, глядя на него с легким недоумением, будто увидел математическую ошибку в совершенном уравнении. Это и была ошибка. Ошибка в виде жизни, памяти, боли.
— Бежим! — крикнула Элеонора.
Она схватила Соню за руку и рванула в коридор. Они бежали по бесконечным белым коридорам, а стены вокруг начинали шевелиться, пытаясь сомкнуться. Соня, стиснув струну в кровоточащей руке, начала вспоминать:
— Здесь… здесь пахнет лекарством. А здесь… краской. Мы с тобой рисовали на стене в подъезде!
Каждое ее воспоминание, каждый вырванный из небытия образ оставлял на белой стене цветную трещину. Розовую от краски, зеленую от травы во дворе, синюю от ее старой куртки.
Они увидели выход — не дверь, а разрыв в белизне, ту самую щель, через которую вошла Элеонора. И бросились туда.
Очнулись они на холодном полу того же лифта. Двери были открыты. Яркий, электрический свет резал глаза. Соня сидела, обхватив колени, и плакала. Тихими слезами, от которых на ее платье (теперь уже странном и чужом) появлялись темные пятна.
— Элли, — всхлипывала она. — Мне снилось, что я… что меня нет. Что я никто.
Элеонора обняла ее, пахнущую теперь и солью, и землей, и жизнью. В сжатом кулаке Сони все еще блестела окровавленная гитарная струна.


(продолжение следует)