Деревня искусств, окончание

                5

    Спустившись в зал кафе, подошёл к чёрной барной стойке и заказал себе кофе. А потом стоял и смотрел, как девушка его готовит. У неё под руками что-то текло, шипело, наконец она повернулась ко мне с тёмной чашкой в заботливой руке и поставила её на стойку перед моим лицом. Я свой заказ осторожно подхватил и прошёл к столику возле мокрого, переживающего о какой-то своей печали, окна. Кофе был горячий и мне какое-то время пришлось посидеть возле массивной на вид чашки. Она и в самом деле, если держать её в руке, весила тяжелее обычной. От чего только что приготовленный напиток не так сильно обжигал губы, как из обычной чашки или бумажного стаканчика. Я подумал о том, что надо угостить и своих замечательных спутниц, но их в зале не увидел. Наверное они ещё находились на выставке.
    Само же кафе пустым не оставалось никогда: проходила выставка, не проходила выставка, или какое-нибудь другое мероприятие, в деревянном зале всё время толпился народ. Мамы с детьми о чём-то беспокоились и улыбались, папы рядом беседовали с мамой и своим растущим поколением. Атмосфера парила во всём волшебном деревянно-стеклянном пространстве немного по-семейному суетливая, но тихая и беззаботная.
    Недалеко от меня около небольшого стола заставленного стаканчиками, прямоугольной бутылкой и некой закуской, стояли и сидели художники да поэты. Они беседовали вальяжно расслабленно и подливали друг другу, как они говорили – виски: «Давай-ка я тебе подолью виски!»               
    Вскоре к уютному мягкому коллективу приблизилась неполная молодая женщина с хорошим фотоаппаратом и энергично сказала: «Давайте я вас сфотографирую!» Все художники и поэты сразу же ответили дружным согласием, немного подобрали животы, и замерли. А фотограф принялась по ним звучно жужжать электронным затвором.

                Щёлкните, нас обязательно щёлкните!
                Мы по небу полетим с птицею,
                С нами навечно обручённую.
                А вы теперь всегда на нас смотрите,
                В уходящую даль смотрите.

    Женщина, нафотографировавшись, осталась с клиентами. И те сразу же ей предложили виски. Но вскоре, один из художников глянул в мою сторону, узнал, и радостно принялся приглашать: «Афанасий, ты что сидишь! Иди к нам виски пить!» Я не стал отказываться и подошёл к радушному столу. Художник подал мне стопку с прозрачной коричневой жидкостью. Напиток оказался крепким, но это был не виски. Люди-деньги своё дело знают. Нагнав из древесных опилок или какого-нибудь гнилья дешёвого спирта, они могут сделать, что угодно: и виски, и водку, и коньяк, бренди, джин. Всё могут. Главное, чтоб была красивая и понятная этикетка. И в результате, люди-деньги получили свои деньги, а народ получил спиртные напитки. Некоторые говорят, что это пойло. Другие же, пьют и молчат. Мне художников стало немного жалко. Вроде бы и по заграницам ездят, а пьют, что и все в России.
    Ну тут, кто-то из зала громко всех позвал:
    - Идёмте смотреть на «Ловца янтаря»! Необычайный перформанс с живым огнём.
    Я сразу же развернулся к выходу со словами:
    - Надо идти.
    Снял с вешалки, которая была прикреплена к столбу, пальто, накинул его и направился к дверям.
    Выйдя наружу сразу же почувствовал на себе завладевшую всем сырость: и мокрые песок с редкой травой, и совсем уже коряво тлеющие от осеннего пожара вымоченные деревья, и влажный воздух резкими порывами стылого ветра, что своим холодом пробирался чуть ли не до самого тела. Было зябко. Железный человек стоял весь утыканный бумагой, газетами. Начиная с самых ступней и заканчивая большой, тяжёлой головой. Он уже не был похож ни на ловца янтаря, ни на сапёра, а преобразился в какое-то белое лохматое чучело. Кругом ходили продрогшие мамы с папами, бегали дети, что кричали: «Когда дядьку поджигать будут!» Недалеко от себя, наконец-то увидел Софью из магазина, Софью из Москвы, и Анисима в шляпе. Я помахал им рукой. Автора динамической композиции не было. Подготовленная скульптура стоит, народ собрался, а художника нету. Люди стали замерзать. Отсутствие хозяина идеи начало вызывать возмущение. Кто-то уже сам пожелал поджечь бумажного великана: «Что мы, сами поджечь не можем?!» Но ему тут же запретили негодное действие. Искусство должно идти своим задуманным естественным путём. Но наконец-то появился автор. Это был высокий, крепкий мужчина, рабочего вида.
    Он решительно подошёл к своему творению, присел к его ногам, достал зажигалку и принялся поджигать бумажку. Та поддалась не сразу. Видно намокла. И всё же он встал в полный рост и наклонив голову принялся ждать, когда пламя покажется в великих стопах. Но долгожданный огонёк не появлялся. Кто-то из зрителей сказал, что он потух и надо снова разжечь. Автор ответил, что огонь горит. Я стал ожидающе вглядываться в кучу нижних бумаг, но от них даже дымок не вился.               
    Всё стихло, замерло: и автор и зрители, только ветер холодно трепал людские одежды и торчащие, из железного человека, куски газет. «Но не может же обычная газета, листки журнала, так долго разгораться», – думал я, огненным взглядом гипнотизируя бумагу, торчащую из ступней железного человека. Ожидание стало затягиваться и среди культурного народа появились осерчавшие зрители:
    - Когда этот ваш огонь появится?! Чего он не горит?!
    - Сейчас, сейчас! Всё будет. Загорится, – спокойно отвечал автор.
    И правда, с самого низа большой статуи появились маленькие красно-оранжевые язычки пламени. Они жалко трепыхались и выглядели совсем уж бессильными, не способными ни на какой боле-менее великий поступок. А вскоре и они начали исчезать.
    - Ну вот! У вас всё тухнет, – раздался разочарованный мужской голос из толпы зрителей.
    Скульптор нагнулся, пошевелил бумагу и пламя стало разгораться ярче и сильней. Оно принялось прямо пожирать разорванные листы. Но всё равно, огонь не полез наверх, а трепыхался только в ступнях. И тут, народ снова потрясло разочарование. Жёлто-красные огоньки бегали, суетливо мигали по ступням, а выше подниматься не хотели. Эта ленивость огненного знака опять затянулась на несколько минут. Между тем, зимняя осень лучше не становилась. Стылый влажный ветер без устали трепал одежду да порывисто тёр щёки вымоченные холодной влагой.
    Наконец-то огненный шедевр начал вставать на ноги, стремительно и резво поднялся до коленок, полыхнул на бёдрах и принялся охватывать всё тело «Ловца янтаря». Вот загорелась грудь и ярким огнём засветилась голова. Железный человек стоял весь охваченный беспощадным пламенем и только металлическая палка в его руках оставалась холодной, тусклой и независимой ни от чего.
    Культурные люди стояли и смотрели на горячее динамичное чудо искусства. В метрах двух за ним возвышались мокрые безжизненные деревья, а между ними, почти сплошной стеной, бежевые, влажные ссохшиеся высокие стебли помертвевшей травы. Жизнь от них на время ушла. И только перетекающие друг в друга языки пламени, жарко светящийся «Ловец янтаря» намекал на какую-то форму её бытия. Но и он горел недолго и вскоре потух, вновь ставший похожим на всё сущее, что его окружало. И лишь торчащие из него остатки выгоревшей бумаги напоминали о только что прошедшем действии искусства. Зрители ещё постояли вместе да начали расходиться. Кто-то по дороге обратно в зал вспомнил про инквизицию. Кто-то тихо произнёс: «Вот так в человеке и сгорает его жизнь, его душа. Остаются одни кости».
    Я тоже, постоял немного да вернулся в выставочно-гостиничный комплекс «Страна жизни». Раздеваться не стал и прошёл в зал, где перед противоположной стеной стояла Софья – директор магазина, в компании трёх прекрасных мужчин. В руке она держала бокал с рубиново-красным вином. Увидев меня, сразу же начала соглашаться:
    - Ну хорошо, хорошо. Я не буду пить, – и отдала бокал рядом стоящему мужчине одетого  в серо-чёрные одежды. – Поехали.
    И она прошла к вешалке и принялась одевать своё красное пальто. Я ей немного помог, и с нами рядом оказалась Софья из Москвы. И тут же подошёл Анисим со своей шляпой в руке.
    Софья, одев на себя пальто, натужено произнесла:
    - Ну что, поехали обратно в Калининград.
    И мы вчетвером пошли к выходу. А от гостиницы направились к стоянке автомобилей, которая располагалась чуть дальше, в зимнем пустом лесу. Сейчас машин стояло немного. Штук пять. Но фургон Анисима, всё же выделялся особо, своим светлым небесным цветом. Хозяин зашёл со стороны двери водителя и открыл её. Затем с внутренней стороны распахнул нам, пассажирам.               
    Софья-директор стала напротив открытой двери, да как прорычала коротко и звучно, в салон автомобиля. Он же ответил радушной тишиной. И она, наклонив голову, стала решительно залезать, пробираться в его гулкое нутро. За Софьей поднялся я, и потом на своё место села Софья из Москвы. Собаки в фургоне лежали тихо и устало. Анисим, сидя за рулём, оглядел нас и проговорил: «Ну всё, поехали». Он сначала подал задом, вывернул, затем тронулся вперёд и машина двинулась по замёрзшему грунту к шоссе.
    Оно, обрамлённое с обоих сторон почти не хоженным лесом, тянулось в видимую даль, свободное и стремительное. И мы резво помчались до областного города.
    Творчество – великое действие. Человечество, человек, надёлённый деятельной силой созидания способен самостоятельно изменять её, природу, делать своей помощницей в организации жизни человека и общества. Делать эту жизнь разнообразнее, красочнее, удобнее, нужнее для далёкого пути своего развития. Форм творчества не счесть. Право выбора почти безгранично. Оно почти всегда сопряжено с исследованиями и изучением. Творчество, одно из высших форм развития природы.
    Собаки вели себя спокойно. Иногда поднимутся, перейдут с одного места на другое, да снова улягутся.
    Ехали в основном молча. И только почти перед самым Калининградом женщины разговорились и принялись вспоминать своё прошлое, как работали в издательствах и как всё было интересно.
    В Калининграде машину я покидал первым. И когда вышел из неё, то одна из Софий прокричала:
    - А ты напиши рассказ, как мы ехали с собаками!
    - Да, да! Напиши рассказ, – поддержала её другая.
    Я с ними попращался, с Анисимом, и фургон небесного цвета поехал дальше.