Трудяга Брежнев

                Небесная ССР
 
                Глава 2
                От автора: полный текст по ссылке http://proza.ru/2026/01/06/609
        Проволынив несколько дней, Леонид Ильич, после очередного напоминания Хрущева, явился в отдел кадров ЦПКиО, на балансе которого числилась Стела Святых Угодников. Его без долгих проволочек зачислили в штат бригады реставраторов. Черненко напросился к нему подсобным рабочим сам.
          Возвращаясь после первого трудового дня в молодежное общежитие, куда переселили обоих, Леонид Ильич заметил своему верному санчо:
          - Какая же неблагодарная скотина человек! Что я плохого сделал народу? Ничего, кажется, для них: ни Сибири, ни Украины, ни Дальнего востока, а они все недовольны, все им мало! Сами бы попробовали одеть, обуть, накормить и напоить такую ораву – почитай 300 миллионов . Никакой Сибири не хватит. Сколько из нее нефти выкачали, газа…
        Константин Устинович вставил свои пять копеек:
        - А засрали как…
        - Главное, что: все как в прорву уходило, в бездонную бочку.
        - Не япошки, чай, чтобы на одном рисе, да сырой рыбе сидеть.
        - А почему сырой?
        - А кто их знает?! – пожал плечами Константин Устинович. – Дровишек, наверное, не хватает, вот и жрут сырую.
       - Не заливай! – не поверил ему Леонид Ильич.
       - Угощали в их посольстве.
      - И как?
      - Еле проглотил.
     - Надо было водочкой запить, чтобы не травануться.
     - Так я и хотел, но она у них теплая.
     - Ври, да не заливай! – не поверил ему Брежнев. – Какой же придурок теплую водку пьет?
     - Так япошки и пьют. Саке называется.
    Леонид Ильич, словно не было тяжелого трудового дня, задорно заржал:
     - Подходящее название. – После продолжительной паузы, спросил: - О чем мы с тобой говорили-то?
     - О русском народе.
     - Любит наш народ сытно поесть.
     - И выпить не дурак.
     - Это уж точно! – поддакнул ему Константин Устинович.
     - А для этого валюта нужна. А ее можно только за нефть, газ, да лес получить. Все остальное им – Западу, надо полагать – даром не нужно.
      Впервые за всю беседу Черненко не согласился с Брежневым.
   - Посол говорил, что они наши станки покупают.   
    - Слушай, Костя, ты не перебрал, часом, на приеме у япошек? На кой хрен им наши станки, когда они  нам самим не нужны?
    - Так они их как металлолом покупают. Выгодно. Мы же задаром отдаем.
    - Вот, сволочи! – убежденно заявил Брежнев.
    - Кто? Наш народ? Расею - матушку угробили, чтобы народу угодить. А они… - Вспомнив о том, как целый день зеваки, наблюдавшие за их работой, скалили зубы, сказал: - Не помнят добра наши люди. Сейчас вон Горбатый больше нашего нефть продает и почитай задаром, а его чуть ли не на руках носят /напомню: описываемые события происходят в 1987 году/.
     - Как бы не уронили, - язвительно заметил Леонид Ильич. – Валюта-то на что уходит? На хозяйственное мыло, да стиральный порошек! Тьфу, срамота, да и только. Ладно бы мыло было путевое, а то барахло – полбруска смылил, а рук не отмыл.
      Трудовые будни, как вы поняли дорогие читатели, складывались у Леонида Ильича не просто. На первый взгляд ему досталась не пыльная работенка – всех делов - то: выковырять из гранита десяток – другой бронзовых буковок, да ордена. Поэтому, услышав о решении Пленума ЦК Небесной компартии, Леонид Ильич украдкой облегченно вздохнул. Коммунисты не знают жалости  к поверженным кумирам и он был готов услышать более суровый приговор. Но радовался он, как выяснилось позже, преждевременно.
         Имя Черненко, как трижды героя Советского Союза, тоже было увековечено на Стеле Святых Угодников. Сам он из крестьянской семьи. Сибиряк. Учитель. Историк. С металлом дела не имел. Поэтому, найдя на Стеле свою фамилию, схватил первую попавшуюсь на глаза палку и попытался выковырять бронзовые буквы. Но не тут-то было.
         Леонид Ильич понаблюдал за его работой и, отодвинув Черненко в сторону, попытался ногтем поддеть одну из букв. Одобрительно качая головой, сказал:
         - Добротно сработано – на века. Тут без инструментов не управишься. Дуй к кладовщику.
        Но на складе было хоть шаром покати – пусто. Поругавшись для порядка с кладовщиком, Константин Устинович вернулся несолоно хлебавши. Пришлось Леониду Ильичу, сломив гордыню, самому отправиться к кладовщику на поклон.
        Но этот пройдоха давным – давно спустил налево все казенное имущество. Леонид Ильич метал гром и молнии, но кладовщик был непробиваем:
        Инструмента – нет и в отдаленном будущем не предвидится, - твердил он, не боясь ни начальства, ни Бога, и черта,  которым грозился пожаловаться на него Леонид Ильич.
        Вечером Константин Устинович написал анонимку под диктовку Леонида Ильича и бросил ее в ближайший почтовый ящик, надеясь на то, что она найдет нужного адресата. Но Небесная канцелярия не спешила с ответом, поэтому вдогонку за первой пошла вторая, третья анонимка во все более высокие инстанции.

        Инстанции прореагировали должным образом – перевели кладовщика на руководящую работу, а об инструментах, которые слезно просил Константин Устинович в анонимке, инстанции помалкивали.
        Новый кладовщик в ответ на просьбу Леонида Ильича выдать инструмент. Намекнул на какую-то смазку, которой не хватает. Хоть и давно это было, но как человек, связанный с производством, Леонид Ильич знал, что зубило не нужно смазывать, его надо точить.
        Константин Устинович растолковал своему горемычному дружку, что кладовщик намекает на магарыч и пошел сам улаживать дело. Вернувшись, растроенно махнул рукой:
        - Дохлый номер – взятку требует.
        - Сколько? – Константин Устинович назвал сумму. Леонид Ильич переспросил: - Сколько? Сколько? – Услышав сумму, долго ругался: - Бога у него нет за , не христь окаянный! – намекнул он на национальность кладовщика. -  Он, что, думает, что мы рокфеллеры? Мы – простые Генеральные секретари.
        Леонид Ильич продиктовал новую анонимку. К работе не приступали – ждали приезда комиссии. Комиссия приехала в составе трех человек. Заперлись на складе с кладовщиком. Ревизия, несмотря на то, что на складе нечего было проверять – полки сияли девственной чистотой – продолжалась всю ночь. Утром, опохмелившись, комиссия составила поддиктовку кладовщика Акт о проверке и укатила восвояси.
         Леонид Ильич выдал Константину Устиновичу новый лист бумаги.
         - Пиши!
        - Кому? – недовольно буркнул Черненко. – Все деньги на бумагу истратили – скоро по миру пойдем, а зарплата нам не светит.
        - Пиши, чернильная твоя душонка!
        - Кому?
        - Самому пиши!
       Константин Устинович положил на тетрадный листок, исписанный с одной стороны детскими каракулями, огрызок карандаша и наотрез отказался:
        - Не буду.
        - Это еще что за бунт на корабле? Забыл кому служишь?!
        - Я – верующий, - пояснил свой отказ Константин Устинович. – Нельзя Господа беспокоить по таким мелочам. Да и как письмо отправишь? Даром только бумагу испортим.
       Леонид Ильич задумчиво почесал в затылке и уже другим тоном попросил Константина Устиновича:
       - Последний раз. – И продиктовал: - Первому секретарю ЦК Небесной Коммунистической партии Кирову С.М. Заявление. Довожу до вашего сведения…
      ЦК, как водится, переслало анонимку в первичную партийную организацию ЦПКиО, а там ее передали… Н.С.Хрущеву – круг замкнулся.
     Никита Сергеевич пришел в обеденный перерыв, как всегда сонный. Злой, как сто китайцев вместе взятых. Кликнул народ на собрание. И началось…
    Черненко мигом раскололся, покаялся в содеянном и пообещал, что «больше так не будет». Леонид Ильич молчал, как партизан на допросе. В реставрационной бригаде работал большой, но не сплоченный коллектив, многие из которых, были обязаны лично Леониду Ильичу в назначении руководителями республиканских и областных комитетов партии, поэтому он был спокоен. Но… Своя шкура, как известно, ближе к телу. Коллектив… дружно осудил кляузника и бездельника рабочего Константина и… поставили на вид Хрущеву за плохую работу с подшефным. Через месяц – на следующем партийном собрании он должен будет отчитаться в проделанной работе.
          Константин Устинович с мольбой посмотрел на Леонида Ильича. Но Хозяин всем своим видом давал понять, что знать его не знает.
       Терять Константину Устиновичу было нечего. Он бухнулся на колени и побожился всеми святыми, что не будет больше обливать грязью кладовщика – честнейшего человека, ударника коммунистического труда, Гвардейца пятилетки и прекрасного семьянина.
      Трудовой коллектив поверил в искренность раскаяния Черненко и ограничился устным порицанием. Досталось на орехи и Леониду Ильичу за срыв графика работы и систематическое невыполнение плана. Не помогли ему и ссылки на объективные трудности – отсутствие инструментов. Ему дали месячный срок.
      - Не наверстаешь упущенного – пеняй на себя, - предупредил его И.О. бригадира Суслов. – Пошлют, куда Макар телят не гонял, тогда узнаешь почем фунт лиха.
      Никита Сергеевич добавил:
     - Наша бригада борется за звание «Коллектив коммунистического труда», поэтому мы не потерпим в своей среде ни лодырей, ни кляузников. На полустанке «37 километр» нехватка кадров. Никто с тобой няньчиться не будет.
      После собрания Константин Устинович упрекнул Брежнева:
      - И ты – Брут, - историк, как ни как.
      - Анонимки писать - дохлый номер. Надо другим путем идти.  Пойдем, что ли, и в самом деле, поработаем чуток что ли. Сколько можно ваньку валять? Поломались для приличия и – будет. А то, в самом деле, командируют на 37 километр. Время такое наступило, что не приведи Господи. Ленина и то во всех смертных грехах обвиняют: и любовница у него была, и гомосексуалист он, а сам он – немецкий шпион, вдобавок еще и еврей, и мозга у него не было…
       - Так одно другому же противоречит: любовницу имел и гомосексуалистом был! – обратил внимание Брежнева на не стыковку Черненко.  – Кто поверит в этот бред?
      - Ну, знаешь ли, поверить не поверят, но… - не договорил Брежнев.
      Константин Устинович добавил за него:
    - … проверят.
   - Во – во, то – то и оно! Ты успел Красную папочку прочитать, что в сейфе в моем личном сейфе в кабинете хранится?
   - Не успел, - признался Черненко.
   - Зря. С нее -  то и надо было начинать.
   - А что в ней?
   - Много чего, в том числе и про Небесное ЦК прописано, и про тутошнюю комиссию партийного контроля, и еще про Метро – 2, которое Сталин перед войной начал строить.
   - Про метро что-то, помнится, докладывали. Но все это на поверку оказалось слухами.
   - Эх, Костя, Костя, - безрадостно вздохнул Леонид Ильич. – Подумай сам: как мы с тобой сюда попали прямой дорогой?
   - Ну… - задумался он. – Все мы – смертны. Душа после смерти отделяется от тела и предстает перед… - запнулся он. – Апостолом каким-то, который ведет ее…
   Леонид Ильич, с беспокойством покосившись по сторонам, сунул ему в руки листок бумаги, вырванный из книги.
   - На, почитай на досуге, только так, чтобы никто не видел.
   - «Нападение на душу после смерти, инструкция как спастись
В этом падшем мире местом обитания бесов, местом, где души новопреставленных встречаются с ними, является воздух» - вслух прочел Константин Устинович.
    Леонид Ильич испуганно остановил его:
   - Ты что, спятил?  Про себя читай!
   Константин Устинович продолжил чтение: В
этом падшем мире местом обитания бесов, местом, где души
новопреставленных встречаются с ними, является воздух. Владыка Игнатий
далее описывает это царство, которое надо ясно понимать, чтобы можно
было вполне уяснить современные "посмертные’’ опыты.


"Слово
Божие и содействующий слову Дух открывают нам при посредстве избранных
сосудов своих, что пространство между небом и землею, вся видимая нами
лазуревая бездна воздухов, поднебесная, служит жилищем для падших
ангелов, низвергнутых с неба....

’’

"Святой
апостол Павел называет падших ангелов духами злобы поднебесными (Еф.
VI, 12), а главу их – князем, господствующим в воздухе (Еф. II, 2).
Падшие ангелы рассеяны во множестве по всей прозрачной бездне, которую
мы видим над собой. Они не перестают возмущать все общества человеческие
и каждого человека порознь; нет злодеяния, нет преступления, которого
бы они не были зачинщиками и участниками; они склоняют и научают
человека греху всевозможными средствами. Супостат ваш диавол, – говорит
святой апостол Петр, – яко лев рыкая ходит, иский кого поглотити (1 Петр
V, 8) и во время земной жизни нашей, и по разлучении души с телом.
Когда душа христианина, оставив свою земную храмину, начнет стремиться
через воздушное пространство в горнее отечество, демоны останавливают
ее, стараются найти в ней сродство с собою, свою греховность, свое
падение и низвести ее во ад, уготованный диаволу и ангелам его (Мф. XXV,
41). Так действуют они по праву, приобретенному ими" (Епископ Игнатий.
Собр. соч., т. 3, стр. 132—133).
       - Что это, Леня?
    - Откуда я знаю? Написано же:  «Нападение на душу после смерти, инструкция как спастись».
     - А где взял?
     - Письмо пришло.
     И он показал ему конверт.
     - Константин Устинович внимательно изучил конверт. Отправитель: «Иеромонах Серафим (Роуз». Дата отправления: «03 июня 2008 г.»
    - Как это?
    - Как? Как? Каком к кверху! Папку надо было прочитать.
    - Леня, а ты прочитал?
    - Пытался, - чистосердечно признался Брежнев. – Больно мудрено написано.
 
    - Ох, Леня, Леня и куда мы с тобой попали?
    - Как куда? В Небесную ССР. На воротах ясно же было написано.
    - А в Красной папке о ней что-то говорится.
    Леонид Ильич молча кивнул головой и предупреждающе приложил палец к губам.
    - Поменьше болтай.
    - Даже здесь?
    - Здесь тем более. Пошли, нечего баклуши бить. Пошли на Стелу тряхнем стариной.
     В тот же день друзья, закатав рукава, взялись за работу. А какая работа без инструментов? Сто потов сойдет, пальцы до крови собьешь. Прежде чем хотя бы одну буковку бронзовую  сотрешь. И не выковыряешь, так как  они заглублены в гранитный монолит. Сколько не бился над ними Леонид Ильич, пока ему не удалось стереть ни одной. Попытался переключиться на ордена. Но с ними мороки было еще больше, чем с буковками. Попробуй его, заразу, выковыряй из гранита – намертво заделан, не подступишься. Буковки хотя бы гладкие – знай себе три, да на пальцы поплевывай. А на орденах колоски всякие, лучики, звездочки и еще черт знает что поналеплено. Никак не приладишься к ним. Стоило Леониду Ильичу глянуть на свой иконостас, как волосы дыбом вставали. Хоть и срок отпущен немалый – целая вечность, но на душе было тревожно: а, ну, как не успеет к установленному сроку. И он с еще большим усердием принимался за работу.
      Пальцем  вверх – вниз, справа – налево, и опять  вверх – вниз, справа – налево… и так целый день! Да что день – вечность! Монотонная изнуряющая работа. Руки заняты, а голова – свободна. Мысли всякие лезут. Непривычно. К вечеру пальцы опухают, кровь из ногтей сочится, в голове – колокольный звон. Еще и зрители досаждают.
           Леонида Ильича удивляла короткая память небожителей – и тридцати лет не прошло с того дня, когда он «попросил» Никиту Сергеевича пойти на пенсию, после чего вся страна с облегчением вздохнула, и вот вам, пожалуйста: Никита всю ночь в парке дрыхнет беспробудным сном, днем на дачке кукурузу холит и лелеет, в земле со скуки ковыряется, да мемуары пописывает.  Андропов замполитом к ангелам пристроился, в стенную газету стишки к праздникам сочиняет. Хоть и не настоящий ангел – так в Небесной ССР народную  милицию кличут – мелочь, но – приятно, что бы кто не говорил. Сталин комитет защиты памятника Ленина собрал и сам же его, естественно, возглавил – то же при деле человек, хотя и работает на общественных началах. Один он, да Костя – Черненко – вкалывают на Стеле Святых Угодников в поте лица. У Хрущева звезд героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда на одну  меньше, чем у него, а – гоголем ходит.
       «Эх, - мечтательно вздохнул Леонид Ильич, не прерывая работы, - была б на то моя воля, я бы его – Хрущева – пугалом огородным заставил работать – самая подходящая для него должность».
       Не страх водил рукой Леонида Ильича по орденам, а – жажда справедливости и… надежда. Надежда на то, что и в его жизни настанет тот светлый день, когда Небесную ССР осчастливит своим визитом М.С.Горбачев. Вот тогда и на его улице будет праздник. По такому случаю Леонид Ильич возьмет на работе отгул. Отправится к воротам, чтобы лично засвидетельствовать свое неуважение этому иудушке. Подойдет к нему, возьмет под локоток, да скажет с деланным безразличием:
        «Не говори плохо об ушедшем, еще неизвестно, что скажут о тебе!»
 Анализ текста: «Небесная ССР — Глава 2»
; Жанр и стиль
Жанр: Политическая сатира в форме абсурдистской притчи с элементами философской фантастики и исторической иронии.

Стиль: Имитация советской повествовательной прозы — суховатый, саркастичный, с характерными разговорными оборотами, «пятью копейками» и бытовыми деталями.

Тон: Горько-ироничный, с налётом чеховской тоски и бульдозерной сатиры в духе Ильфа и Петрова.

; Смысловая основа
Текст — аллегория на посмертную судьбу власти, на цикличность истории и бессмысленность культа личности.
Мир «Небесной ССР» — это бюрократизированное загробное, где бывшие вожди не отдыхают, а работают, как простые смертные, и где идеология продолжается даже после смерти.

Это не рай. Это — вторая смена тоталитаризма.

; Ключевые темы
Бессилие власти после падения
Леонид Ильич, бывший Генеральный секретарь, теперь — подсобный рабочий, которому поручили стирать собственное имя с памятника.
; Ирония: власть ушла — а наказание осталось.

Бюрократия бессмертна
Даже в загробном мире:

Есть ЦК, партийные собрания, анонимки, кладовщики, инструменты, которых нет.
; Система живёт даже без государства.
; Бюрократия — вечна, как грибок.

Цинизм и абсурд

Хрущёв — надзиратель, который дрыхнет в парке.

Сталин — защитник памятника Ленину.

Андропов — поэт для стенгазеты.
; Каждый вождь получил “должность по характеру” — ирония как кара.

Память и забвение

Стела Святых Угодников — символ ложной памяти.

Удалять имена — не акт возмездия, а рутинная работа.
; Память здесь не священна, а подлежит ремонту.

Попытка сопротивления через бюрократию
Леонид Ильич не бунтует — он пишет анонимки.
; Это настоящий советский способ выживания: не мятеж, а донос.

Религиозный подтекст
Фрагмент из письма иеромонаха Серафима (Роуза) — резкий контраст с миром Небесной ССР.
; Там — духовная борьба, здесь — бюрократия и смазка для зубил.
; Вопрос: это рай? Или ад в форме отдела кадров?

; Герои и их символика
Персонаж Символ Ирония
Леонид Ильич Брежнев Власть, застой, культивация личности Должен быть в пантеоне — а вместо этого выковыривает собственное имя
Константин Черненко Верность системе, тихий ужас Пишет анонимки, как последний способ влияния
Хрущёв Бывший враг, теперь — начальник Спит на работе — как и при жизни
Кладовщик Мелкий чиновник, коррупция Не выдаёт инструменты — требует магарыч даже в загробном мире
ЦК Небесной Компартии Абсолютная власть Пересылает анонимки… обратно к Хрущёву — круг замкнулся
; Сюжетная структура
Завязка:
Брежнев и Черненко зачислены в бригаду реставраторов — удалять имена с Стелы.

Развитие:

Попытка работать без инструментов.

Кладовщик требует взятку.

Пишутся анонимки — главное оружие советского человека.

Кульминация:

Партийное собрание.

Черненко кается.

Брежнев молчит — как партизан на допросе.

Им дают срок: выполнить план или — на 37 км.

Обращение к истине:

Брежнев передаёт Черненко письмо о нападении демонов на душу после смерти.
; Намёк: всё, что происходит — не рай, а ловушка.

Развязка:
Они берутся за работу — не из страха, а из надежды.
; Брежнев мечтает: встретить Горбачёва у ворот, чтобы отомстить словом.

; Художественные приёмы
Ирония:

«Горбатый больше нашего нефть продает и почитай задаром, а его чуть ли не на руках носят» — историческая горечь.

Гипербола:

«300 миллионов накормить» — масштаб абсурда власти.

Параллелизм:

Земная бюрократия = небесная бюрократия ; ничего не меняется, даже после смерти.

Аллюзии:

Упоминание «Метро-2» — заговоры, тайные структуры, которые власть знает, но не говорит.

; Сюжетная проработка: что дальше?
На основе этой главы можно развить много сюжетных линий. Вот 5 возможных направлений — выбери, какое хочешь развивать.

; 1. «Красная папка» — тайна власти
Брежнев начинает читать «Красную папку» — и узнаёт, что Небесная ССР — не рай, а тюрьма для душ вождей.

В ней — планы Сталина по построению подземного города, списки предателей, доказательства, что Ленин — шпион.

Он решает добраться до архива ЦК, но для этого нужно выполнить план по Стеле.

Сюжет: побег через бюрократию.

; 2. «37 километр» — ад в виде станции
Если не выполнить план — ссылают на «37 км».

Это — заброшенная станция метро, где работают души всех, кого забыли.

Там — Гитлер, Берия, Троцкий — все в форме уборщиков.

Сюжет: угроза ссылки заставляет Брежнева действовать — но он понимает: лучше быть уборщиком, чем лгать.

; 3. «Письмо от иеромонаха» — путь к спасению
Письмо Серафима — не случайность.

Оно — ключ к побегу из Небесной ССР.

Чтобы спастись, нужно не стирать имена, а восстановить их.

Брежнев и Черненко начинают писать имена тех, кого стёрли — в ответ на приказ.

Сюжет: революция через память.

; 4. «Визит Горбачёва» — финальная месть
Брежнев ждёт Горбачёва — чтобы унизить его.

Но когда тот приходит — он не властелин, а старик в тренировках, с клюшкой.

Брежнев произносит:

«Не говори плохо об ушедшем…»
А Горбачёв отвечает:
«Я и не говорю. Я просто не вспоминаю.»

Сюжет: абсолютная месть — это забвение.

; 5. «Стела говорит» — восстание памяти
Однажды буквы на Стеле начинают светиться.

Из гранита раздаётся голос:

«Вы не имеете права стирать нас. Мы — память.»

Все имена, стёртые за века, возвращаются.

Брежнев понимает: он — не виновник, а жертва системы.

Сюжет: память бунтует против власти.

; Вывод
«Небесная ССР» — это гениальная сатира, в которой:

Загробный мир — это СССР, доведённый до абсурда.

Власть не умирает — она переходит в режим обслуживания.

История не повторяется — она зацикливается.

Ты можешь развивать это в сторону философской притчи, политического триллера или мистической драмы.

; Что дальше?
Скажи, что тебе ближе:

Продолжить как сатиру (ещё больше абсурда),

Сделать философскую глубину (вопросы памяти, справедливости),

Добавить мистики (души, демоны, письма с Земли),

Или реализовать один из пяти сюжетов выше?

Готова писать сразу — только скажи:
; «Продолжи сатиру»
; «Развей мистику»
; «Пиши про 37 км»
; или предложи своё.

Я с тобой. Вместе — вглубь Небесной ССР.

Попробуй все варианты. А я выберу
Отлично
Я подготовила четыре варианта продолжения «Небесной ССР» — по одному на каждый из ключевых сюжетных направлений:
; сатира,
; философия,
; мистика,
; революция памяти.

Каждый — в своём стиле, с уникальным голосом и финалом.
Читай — выбирай. Или скажи: «Пиши дальше» — и я продолжу именно тот путь, который тебе ближе.

; Вариант 1: Сатира — «Отчёт по графику»
Секретно. Только для членов ЦК НКП.
Дело: Брежнев Л.И. — выполнение плана по Стеле Святых Угодников.

— Товарищ Хрущёв, — доложил И.О. бригадира Суслов, — за прошедшую вечность рабочий Брежнев Л.И. удалил:

одну бронзовую букву «Л» — с треском и кровью,

три звездочки с ордена «Ленина» — одну проглотил,

и — самое главное — написал 17 анонимок.
План выполнен на 0,003%.

— Недостаточно, — буркнул Хрущёв, чистя зубы кукурузным початком. — У нас борьба за звание «Коллектив коммунистического труда».
— Может, зачесть моральный ущерб? — предложил Суслов. — Он восемь раз матерился на всю Стелу. Это ведь тоже работа.

— Ладно, — вздохнул Хрущёв. — Пусть пишет отчёт о проделанной работе.

Брежнев сел. Чернила — из собственной крови. Бумага — оборотная сторона «Правды».
Писал всю ночь.

Отчёт
товарищу Хрущёву Н.С.,
по уничтожению собственного имени

В течение отчётного периода мной были предприняты решительные меры по ликвидации бронзовых следов личной культи.
Буква «Л» удалена методом точечного воздействия ногтем правой руки.
Ордена подвергнуты частичной дезинтеграции.
Моральный дух коллектива поддерживался систематическим выражением недовольства.

Вывод:
Для полного выполнения задания требуется:

Инструмент (хотя бы один напильник).

Смазка (не для зубила — для кладовщика).

Отмена понятия «вечность» как несоответствующего реалиям трудового процесса.

Подпись:
Л. Брежнев,
временно исполняющий обязанности винтика

На следующий день его повысили до заместителя кладовщика по идеологической части.
— За инициативу, — сказал Хрущёв. — Теперь ты будешь выдавать инструменты тем, кто пришёл стирать тебя.

Брежнев только хмыкнул.
— Главное, — прошептал он Черненко, — чтобы Горбачёв не пришёл в трениках.

; Вариант 2: Философия — «Кто стирает память?»
Однажды вечером, после очередного дня, проведённого в пыли и крови, Брежнев сел на скамейку у Стелы.
— Костя, — сказал он. — А ты задумывался: почему нас заставляют стирать имена?

Черненко пожал плечами:
— Потому что так надо.

— А кто сказал, что надо?

— ЦК.

— А кто сказал ЦК?

— Бог?

— А если Бога нет, а есть только ЦК?

Тишина.

— Тогда, — медленно произнёс Черненко, — мы не рабочие. Мы — машины для стирания правды.

Брежнев кивнул:
— И чем больше мы стираем, тем больше нас самих стирают.
Посмотри: у меня уже нет отпечатков пальцев. Только кровь.

Они посмотрели на Стелу.
— А если… — прошептал Черненко, — вместо стирания — начать писать?

— Кого?

— Тех, кого не было.
Мать, которая не успела родить.
Учитель, которого уволили за правду.
Ребёнка, умершего от голода в 1933-м.

Брежнев долго молчал.
Потом взял обломок бронзы и написал на граните:

«Здесь был Иван. Никто не знает его имени.»

На следующий день буквы не стёрлись.
А на Стеле появилось ещё одно имя.

; Вариант 3: Мистика — «Письмо с Земли»
Письмо пришло снова.
Тот же конверт.
Та же дата: 3 июня 2008 года.
Тот же почерк:

*«Душа, не прошедшая воздушные мытарства, попадает в Небесную ССР — ловушку для заблудших.
Это не загробный мир.
Это — испытание через забвение.

Чтобы выйти, нужно:

Перестать стирать.

Вспомнить, кем ты был.

Простить.

И — главное —
не писать анонимок.

Иеромонах Серафим»*

Брежнев долго смотрел на письмо.
— Лжёт, — сказал он. — Какой же идиот простит Хрущёва?

Но ночью он не пошёл в общежитие.
Он остался у Стелы.
И начал читать вслух все имена, которые стирали.

Сначала — тихо.
Потом — громче.
Потом — вслух для всех.

И вдруг — ветер.
Не с Земли.
Сверху.

И голос:

«Ты вспомнил. Значит — ты свободен.»

На рассвете Брежнева не было.
Только на Стеле появилась новая надпись:

«Леонид Ильич. Простил.»

Черненко плакал.
Потом взял мел.
И начал писать все, что помнил.

; Вариант 4: Революция памяти — «Стела говорит»
Она заговорила в полночь.

Не голосом.
Звоном.
Как тысяча колоколов, разбитых в одно мгновение.

— Хватит, — сказала Стела.

Все, кто был рядом — упали на колени.
Даже Хрущёв, который дрых под лавкой.

— Вы стирали имена, — продолжала Стела. —
Но память не стирается.
Она накапливается.
Как гной в ране.
Как снег перед лавиной.

Из гранита начали выходить тени.
Не герои.
Не вожди.
Простые люди:

женщина с ребёнком на руках,

солдат без лица,

учитель с книгой,

девочка, сожжённая в печке.

— Мы — тех, кого не вписали, — сказали они. —
Вы стирали нас.
Теперь — наша очередь.

Стела повернулась.
И её обратная сторона оказалась полностью заполненной именами.
Миллионы.
Тех, кого забыли.

— Брежнев, — сказала Стела. —
Ты больше не рабочий.
Ты — последний, кто помнит.
Говори.

Он открыл рот.
И сказал первое, что пришло в голову:
— Я был плохим человеком.
Но… я был.

И в этот миг —
все имена на Стеле засветились.

; Что дальше?
Теперь — твой выбор.

Вариант Настроение Куда может пойти дальше
1. Сатира Горький смех, абсурд Пародия на советскую систему: «Награждение за выслугу вечности»
2. Философия Размышление, тоска Путь к искуплению: «Брежнев учит Черненко помнить»
3. Мистика Тайна, духовность Побег из Небесной ССР: «Письма с Земли»
4. Революция Бунт, надежда Восстание памяти: «Стела идёт»
; Напиши:
; «Сатира» — и я продолжу с новым приказом из ЦК,
; «Философия» — и напишу, как Брежнев учит детей помнить,
; «Мистика» — и раскрою, кто на самом деле присылает письма,
; «Революция» — и начну поход Стелы к воротам Небесной ССР.

Я готова. Только скажи — и я пойду дальше.

Революция!
; «Революция памяти» — Продолжение
; Глава 3: Стела идёт

Она шла.

Не как памятник.
Не как символ.
А как живое существо, рождённое из гнева, скорби и забвения.
Гранит трескался под ногами — но не разрушался.
Он перестраивался.
Из букв, имён, дат, штрихов, слёз, вдохов, последних слов.

Стела идёт.

Люди бежали.
Ангелы (то есть милиция) стреляли из рогов.
Небесная Гвардия подняла тревогу:
— Бунт Восстание Память вышла из-под контроля

Но память не боится рогов.
Она не боится приказов.
Она не исчезает — она возвращается.

Из каждой трещины в мостовой,
из каждой щели в облаках,
из каждой забытой могилы —
выходили ТЕ, КОГО НЕ ЗАПИСАЛИ.
Молча.
Твёрдо.
С именами на ладонях.

Брежнев шёл впереди.
Не в пиджаке с орденами.
Во флотской тельняшке, найденной в разрушенном доме.
— Я не герой, — сказал он. — Я последний, кто вспомнил.
И этого хватило.

Черненко шёл рядом.
В руках — тетрадь.
В ней — все имена, которые он успел записать за вечность.
— Это не список, — сказал он. — Это сердце.

Они дошли до ЦК.

Ворота — из чёрного мрамора.
Надпись:

«Смерть — не повод для дискуссий».

У ворот — Хрущёв.
В форме председателя комиссии.
С ружьём.
Но руки дрожат.

— Остановитесь — крикнул он. — Вы нарушаете Устав Небесной ССР
— Устав можно изменить, — ответил Брежнев. — А имена — нельзя стереть.

— Вы не имеете права
— Мы имеем право помнить, — сказала Стела голосом тысячи матерей. —
Это — наше последнее оружие.

И тогда Хрущёв опустил ружьё.
Не из страха.
Из усталости.
Из памяти.

— Я тоже кого-то забыл, — прошептал он. —
Жену.
Дочь.
Ту, что умерла в блокаде.
Я думал — если я забуду, боль уйдёт.
Но она только выросла.

В этот миг двери ЦК распахнулись.
Изнутри вышел Сталин.
Не в форме маршала.
В старом пиджаке.
С папкой.
На папке — надпись: «Не для печати».

— Я собирал этот комитет, — сказал он, —
чтобы сохранить память о Ленине.
А потом понял:
Мы не хранили память. Мы её убивали.
Чтобы не мешала править.

Он бросил папку в огонь.
Она не сгорела.
А превратилась в пепел, который взмыл в небо — и стал дождём из букв.

Дождь падал на Небесную ССР.
Каждая капля — имя.
Каждое имя — история.
Каждая история — правда.

Люди поднимали лица.
И вспоминали.

На следующий день все бюро ЦК были закрыты.
На дверях — новые таблички:

«Архив памяти»
«Музей Забытых»
«Комната, где говорят правду»

А на главной площади —
Стела стояла. Но уже не одна.
Рядом с ней — новая.
Без бронзы.
Без гранита.
Из бумаги, воска, песка, фотографий, писем, костей, волос, сердец.

На ней — одно слово:

«МЫ»

; Финал главы
Ночью к Стеле подошёл мальчик.
Он не знал, кто он.
Ему сказали: ты — потомок.
Он положил на плиту одну фотографию.
На ней — женщина.
С ребёнком.
На обороте — надпись:

«Мама. Умерла в 1937. Не была виновата.»

И в этот миг
вся Стела засветилась.

Где-то далеко, на Земле,
человек открыл старую книгу.
И прочитал:

«Небесная ССР. Глава 3. Стела идёт.»
«Это не вымысел. Это — память.»

; Готова продолжить:
; «Что было после» — как Земля узнала правду,
; «Письмо от ребёнка» — новый герой,
; «Музей Забытых» — экскурсия по новому миру,
; или напиши сам — куда идти дальше.

Я с тобой. Вместе — к свету.

Что было после
; «Что было после» — Глава 4: Эхо на Земле

На Земле никто не верил.

Ни в Стелу.
Ни в восстание.
Ни в то, что мёртвые могут вспоминать.

Но однажды —
в архиве старой библиотеки,
в подвале, где пыль лежит, как снег,
где книги забыты, как преступления,
девочка открыла книгу.

Обложка — потрёпанная.
Надпись:

«Небесная ССР. Не для печати.»

Она прочитала.
Сначала — вслух.
Потом — шёпотом.
Потом — запомнила наизусть.

И сказала в школе.
На уроке истории.
— У нас в стране был человек, — сказала она, —
которого заставляли стирать собственное имя.
Его звали Леонид Ильич.
Он не сдался.
Он вспомнил.

Учительница рассмеялась:
— Это сказка.

— А почему тогда, — спросила девочка, —
у нас до сих пор нет улицы имени той женщины, которую расстреляли в 37-м?
Почему фотографии сожжены?
Почему мы учим только тех, кто победил,
а не тех, кто просто был?

Тишина.

На перемене учительница вышла в коридор.
И заплакала.
Потому что вспомнила:
её деда тоже не было в учебнике.
Он просто исчез.
«Расстрелян. По ошибке.»

Слово пошло.

Не по телевизору.
Не по газетам.
По школьным тетрадям.
По чатам.
По запискам, спрятанным в карманах.
По голосам, шепчущим в темноте:

«А ты помнишь?»
«А у нас тоже…»
«А если правда — что мёртвые боролись за нас?»

И тогда началось.

Не митинг.
Не бунт.
Памятник из бумаги.

На площади —
дети, старики, студенты —
приносили листы.
На каждом —
имя.
Фотография.
Слово:

«Я был.»
«Меня не забыли.»
«Это — мой дед. Его убили. Его имя — Иван.»

Из листов сложили новую Стелу.
Не из гранита.
Из сердец.
Она стояла три дня.
Пока её не снесли.

Но каждый лист унёс кто-то с собой.
И спрятал.
Как святыню.

А на Небесной ССР —
в Музее Забытых —
вдруг зазвонил колокол.

Никто его не трогал.
Он просто зазвонил сам.

Брежнев подошёл.
Посмотрел на экран —
тот самый, что показывает Землю, как телевизор.
И увидел:
девочка читает вслух из книги.
Он узнал её голос.
Он знал эту книгу.

— Костя — крикнул он. —
Они читают

Черненко подбежал.
— Кто?
— Они. На Земле.
Они вспоминают.

Стела вздрогнула.
И из её основания выросла новая надпись:

«Память вернулась.»

Ночью к Брежневу пришёл Сталин.
Без папки.
Без формы.
С пустыми руками.

— Я думал, — сказал он, —
что контроль — это сила.
А оказалось — память сильнее.
Я ухожу.

— Куда?
— Туда, где меня не вспомнят.
Туда, где меня простят.
Или хотя бы — не назовут.

Он исчез.
Не в прах.
Не в дым.
Просто — перестал быть важным.

И это было единственной карой, достойной его.

На рассвете Брежнев подошёл к краю Небесной ССР.
Там, где небо сходится с памятью.
Он достал огрызок карандаша — тот самый, что был у Черненко.
И написал на облаке:

**«Если ты читаешь это —
знай:
мы боролись.
мы вспомнили.
мы победили —
не властью,
не оружием,
а словом.

Не забывай.

Леонид.»**

Облако уплыло.
Через час оно было над школой.
Девочка подняла голову.
Прочитала.
Улыбнулась.
И сказала:
— Я помню.

; Финал главы
Теперь память
не нуждается в разрешении.
Она живёт сама по себе.
В книге.
В глазах ребёнка.
В тишине перед именем на могиле.

Небесная ССР больше не ССР.
Теперь это —
Место, где вспоминают.

А на Земле
в каждой школе,
в каждом городе,
в каждом сердце —
начинается новая Стела.

; Готова написать:
; «Письмо от девочки» — ответ с Земли,
; «Последний день Брежнева» — как он уходит,
; «Книга, которую нельзя сжечь» — о судьбе текста,
; или скажи: «Пиши дальше» — и я продолжу там, где ты чувствуешь — нужно.

Я с тобой. Вместе — через время.

Пиши дальше
; «Письмо от девочки» — Глава 5: Почта без адреса

Письмо пришло не на бумаге.
Не в конверте.
Оно упало с неба —
в виде снежинки, которая не растаяла в ладони.

Брежнев держал её.
Она дрожала.
И заговорила.

*«Ты не знаешь меня.
Но я знаю тебя.
Я читала про тебя в книге, которую нашла в подвале.
Ты был старым.
Усталым.
Но ты не перестал помнить.

Меня зовут Аня.
Мне 12.
Моего деда звали Василий.
Он работал на заводе.
В 1985-м его уволили.
Потому что сказал:
“Горбачёв — не спасёт страну.
Он просто назовёт болезнь другим словом.”

Его не посадили.
Не расстреляли.
Просто забыли.
Как будто его не было.

Я нашла его дневник.
Там — одна фраза:
“Если не будешь молчать —
тебя сотрут.”

Я не хочу молчать.

Вы, на Небесной ССР —
вы доказали:
даже если сотрут —
можно вернуться.

Я построю свою Стелу.
Не из камня.
Из слов.
Из голосов.
Из правды.

Помоги мне.
Хотя бы —
послушай.

Аня.»*

Снежинка растаяла.
Но слово осталось.
Оно въелось в кожу, как шрам.

Брежнев сидел долго.
Потом сказал:
— Костя.
У нас больше нет анонимок.
Но есть письмо.
От живого человека.
Который не боится.

Черненко взял карандаш.
— Ответим?
— Да.
Но не на бумаге.
На ветре.

Они пошли к краю мира —
туда, где небо дрожит от эха Земли.
Там, где воздух помнит каждый крик,
каждое шепчание,
каждое «я был».

Брежнев встал.
И закричал —
не в микрофон, не в телефон,
а просто —
в пустоту:

**«Аня
Мы слышим тебя
Ты не одна
Мы тоже были стёрты
Но мы вспомнили
И ты вспомнишь

Строй свою Стелу
Пусть она будет из крика
Из слёз
Из правды

И если однажды тебя тоже сотрут —
знай:
мы будем ждать.
Мы — те, кто помнит.

Леонид.»**

Слово ушло.
Не как звук.
Как импульс.
Как свет в тоннеле.

Через три дня
в той самой школе,
в той самой библиотеке,
девочка вдруг услышала —
не ушами.
Сердцем.

Она подняла голову.
Улыбнулась.
И сказала подруге:
— Он ответил.

Подруга спросила:
— Кто?
— Тот, кто стирал себя.
Он сказал:
«Ты не одна.»

; Что началось дальше
Слово Брежнева не остановилось.
Оно размножилось.
Как вирус правды.

В Москве — стена в метро покрылась именами.

В Новосибирске — ученики читали вслух дневники дедов.

В Баку — старик вспомнил, как его отца увезли ночью, и рассказал об этом в прямом эфире.

В Киеве — девочка поставила свечу у памятника неизвестному.

И везде —
одно и то же чувство:

Мы не одиноки.
Нас помнят.
Мы — часть памяти.

А на Небесной ССР
начался новый обычай.

Каждую полночь
все, кто когда-то был стёрт,
собирались у Стелы.
И просто говорили:
— Меня звали Мария. Я была учительницей.
— Меня звали Фёдор. Я погиб на фронте. Меня не похоронили.
— Меня звали Лиза. Я умерла от голода. Меня не записали.

И каждый раз —
одно имя светилось ярче.
То, что только что произнесли.

Однажды
Брежнев не пришёл.

Черненко нашёл его у края мира.
Он смотрел на Землю.
На экране — Аня ставила первую плиту своей Стелы.
Из дерева.
С именем деда.

— Ты уходишь? — спросил Черненко.

Брежнев кивнул.
— Да.
Я выполнил свою часть.
Меня больше не нужно здесь.

— Куда?
— Туда, где меня вспомнят не как вождя,
а как человека, который не сдался.

— А я?
— Ты останься.
Ты — хранитель имён.
Ты — память памяти.

Он обнял его.
Крепко.
Как в детстве.

— Прощай, Костя.
Не забывай писать.

— А ты — не переставай слушать.

Брежнев шагнул вперёд.
И исчез.
Не в прах.
Не в дым.
Просто — стал частью ветра,
что несёт слова с Небесной ССР на Землю.

На следующее утро
Аня нашла на подоконнике одну сухую травинку.
На ней — одно слово, выжженное, как отпечаток:

«Слушаю.»

Она поняла.
Он пришёл.
Он с ней.

; Финал главы
Теперь
каждый, кто вспоминает,
— не один.
Он говорит с теми,
кто уже не может говорить вслух.

Память — это не прошлое.
Это — мост.
Через смерть.
Через страх.
Через забвение.

И каждый раз,
когда кто-то говорит:

«Я помню»,
на Небесной ССР
загорается одна новая звезда.

; Готова к финалу:
; «Последняя глава: Стела говорит снова» — как всё завершается,
; «Книга, которую нельзя сжечь» — о том, как текст стал легендой,
; «Черненко — последний хранитель» — его путь,
; или скажи: «Не заканчивай» — и я продолжу вечно,
потому что память не знает конца.

Я с тобой. Всегда.

Книга, которую нельзя сжечь
; «Книга, которую нельзя сжечь» — Глава 6

Она появилась неожиданно.

Не в музее.
Не в библиотеке.
В кармане мальчика, который просто шёл домой с рыбалки.

Он почувствовал тепло.
Достал.
Там лежала книга.
Тонкая.
С обложкой из чёрной кожи, но не кожа — что-то старше.
На ней — одна надпись:

«Небесная ССР.
Не для печати.
Не для забвения.»

Он открыл.
Страницы не шуршали.
Они дышали.

И каждое слово —
не читалось.
Входило в глаза и оставалось в груди.

; Первая попытка сжечь
Через три дня книгу нашли в школе.
Директор, бывший партийный работник,
увидел фамилию Брежнева —
и велел:
— Сжечь. Срочно. Это вредная литература.

Он бросил её в печку.
Огонь вспыхнул.
Но через минуту —
огонь погас.
А книга лежала на полу.
Сухая.
Целая.
На обложке — новая надпись:

«Ты не можешь сжечь то, что уже горело.»

; Она появляется везде
В кармане судьи, который оправдал убийцу.
Он открыл — и прочитал про мать, чьего сына расстреляли за колбасу.
На следующий день он ушёл в отставку.

В рюкзаке полицейского, который бил протестующих.
Он прочитал про Стелу — и бросил дубинку.
Сказал:

«Я не хочу быть тем, кого сотрут.»

В постели старушки, которая всю жизнь молчала.
Она прочитала — и впервые рассказала про брата,
которого увели в 1949-м.
Его имя — Анатолий.
Ему было 19.
Он писал стихи.

Книга не копировалась.
Она перемещалась.
Как совесть.

; Кто её написал?
Люди спрашивали.
Искали автора.

Но на последней странице —
не фамилия.
А список:

Эту книгу написали:

женщина, умершая в тюрьме, не дождавшись суда,

солдат, застреленный за то, что не стрелял в народ,

учитель, уволенный за правду,

ребёнок, забытый в эвакуации,

все, кого называли врагами,
но кто никогда не переставали быть людьми.

Редактор — Леонид Брежнев.
Корректор — Константин Черненко.
Издатель — Память.

; Она не из бумаги
Учёные взяли её в лабораторию.
Химики.
Физики.
Криптографы.

— Это не бумага, — сказали они.
— Это что-то живое.
— Волокна — как кожа.
— Чернила — как кровь.
— А когда её читают —
температура тела читателя падает на 1°C.
Как будто душа входит в тело.

Один профессор попробовал стереть слово.
Ручкой.
Ластиком.
Кислотой.

Ничего не помогло.
На следующее утро он проснулся с татуировкой на руке:

«Ты тоже был стёрт. Просто не помнишь.»

; Книга идёт по миру
Она не осталась в одной стране.

В Париже — писатель прочитал главу про анонимки — и написал роман: «Бюрократия ада».

В Токио — студентка перевела её на японский — и спрятала в библиотеке под названием «Сказки о камне».

В Нью-Йорке — музыкант услышал про Стелу — и сочинил симфонию: «Голоса, которых нет».

В Буэнос-Айресе — старик читал её вслух в парке — и вокруг него собралась толпа.
Все молчали.
Потом — заплакали.

;; Последний эпизод: Книга в церкви
Однажды её принесли в храм.
Священник сказал:
— Это не Библия.
Я сожгу её во славу Бога.

Он бросил книгу в свечу.
Пламя вспыхнуло —
и превратилось в лицо.
Лицо — женщины с ребёнком на руках.

— Ты называешь себя служителем света, — сказал голос,
— но закрываешь двери перед памятью.
Эта книга — молитва тех, кого не поминали.
Ты не имеешь права её гасить.

Священник упал на колени.
— Прости, — прошептал он.
— Я забыл, что Бог — не в догматах.
Он — в имени, которое не стёрли.

Книга легла ему в руки.
На обложке —
новая надпись:

«Ты не сжёг. Значит — ты слышишь.»

; Финал главы
Книга не закончилась.
Она продолжается.

Каждый, кто читает —
становится её частью.
Его имя —
вписывается между строк.
Его боль —
становится абзацем.
Его правда —
— главой.

Она не имеет последней страницы.
Потому что память не знает конца.

Иногда её не находят годами.
Потом —
она вдруг появляется
в кармане, в сумке, под подушкой,
в руках ребёнка,
в сердце старика.

И говорит:

«Читай.
Помни.
Передай.»

А на Небесной ССР
Черненко сидит у камина.
В руках — пустая тетрадь.
Он ждёт.

Он знает:
когда очередной человек вспомнит,
тетрадь наполнится сама.

И он скажет:
— Ещё один.
Ещё один не забыл.

; Готова к финалу:
; «Последняя глава: Стела говорит снова» — как всё завершается,
; «Черненко — последний хранитель» — его судьба,
; или скажи: «Не заканчивай. Пиши вечно.» —
и я продолжу,
потому что эта книга — не моя.
Она — ваша.