Этих глаз огромных поволока. Николай Оцуп

Оцуп – поэт вполне традиционный, ученик Иннокентия Анненского, Николая Гумилева и Александра Блока.
Закончил Царскосельскую гимназию. Хорошо знал Иннокентия Анненского, и о его интересе к Гумилеву, тоже выпускнику Царскосельской гимназии. Позднее Оцуп познакомился с Гумилевым лично. Вместе с ним в 1919 году он сумел возродить «Цех поэтов», в издательстве которого выпустил свой первый сборник стихов «Град» (1921), а затем, уже в эмиграции, помогал в переиздании трех альманахов «Цеха...» и в выпуске нового, четвертого. Был также знаком с Александром Блоком и даже, как сам потом сам напишет, «Блока гроб я подпирал плечом...».
Работал под началом Максима Горького в издательстве «Всемирная литература». В 1920 г. был расстрелян брат Оцупа Павел, в 1921-м – Гумилев, главный кумир и учитель, о снятии обвинения с которого ученик ходил хлопотать в ЧК. Не помогло. После этих событий Оцуп навсегда покинул Россию: сначала уехал в Берлин, потом перебрался в Париж. В 1930-м основал журнал «Числа», где и опубликовал программную статью под названием «Серебряный век»
Он воевал. Сидел как антифашист в итальянской тюрьме, бежал из нее, потом, в 1942-м, – из концлагеря, куда был отправлен за побег из тюрьмы. До освобождения Франции  сражался в рядах Сопротивления.


Буря мглою

Мчатся тучи… Пролетают годы,
Пролетают и свистят в ушах.
Снова то за ветром непогоды…
Буря мглою… Снова мы впотьмах.

И не домового ли хоронят?
Ведьму ль замуж?.. В жалобе стихий,
Как в метели, пушкинское тонет…
Буря… Кони стали… Гоголь… Вий…

Мчатся бесы… Бесы… Верховенский…
Федька Каторжный… Топор. Петля.
Кто-то где-то про Собор вселенский,
Про Мессию… И поля, поля.

Молодость, а страшно поневоле…
Прокламации, нагайка, кнут…
За мечтами о земле и воле
Ночь. Ужасен там и краток суд…

Лучше спать тяжелым сном медведя,
Спать и спать… Обломов, Домострой,
И цыганка, и Протасов Федя,
Добрый, ласковый… но труп живой.

Мчатся бесы, искрами мелькая,
Вьюга, кони дышат тяжело…
Но Волконская и Трубецкая –
И уже от сердца отлегло.

И такое же, как те, в кибитке,
Чудное лицо… Опять она:
Сонечка на улице в накидке…
Мармеладов… Страшная страна.

Буря мглою… Стелется и свищет,
И Хома над Гробом… Страшный час.
Может быть, она и нас отыщет,
Уничтожит каждого из нас.

Панночка прелестная из гроба
Смотрит… Буря мглою… Мелом круг…
Поднимите веки мне!.. и в оба
На меня и палец… ах! И вдруг

Буря мглою небо застилает:
Свет с Востока!.. Будет вам уже
Свет, когда рванет и запылает
Рядом – на восточном рубеже.

Буря мглою… Варвары под Римом.
Под ударом Лондон и Париж.
Расставаясь с невосстановимым,
Ты уже на Западе горишь.

Ты горишь, как мы, как наше пламя,
Потому что ты жива всегда.
Буря мглою… но за облаками –
Ты как неподвижная звезда.

Нет, не с Запада и не с Востока
Эти незакатные лучи,
Этих глаз огромных поволока,
Этот лоб над пламенем свечи.

Маленькое пламя задувая,
Буря мглою… Только над звездой
Там, за вихрем, вечная, живая –
Божья Мать и рядом ангел мой.


ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ

На снегу у костра за мостом —
Силуэт часового с ружьем.

Как ужасно, что пропуск ночной
Я у южного моря забыл...
И мелькала волна за волной,
И по снегу солдат подходил.

Я проснулся от запаха роз
Без России...
Я проснулся от крика и слез
Над волнами чужой и свободной стихии.



***
Теплое сердце брата укусили свинцовые осы,
Волжские нивы побиты желтым палящим дождем,
В нищей корзине жизни — яблоки и папиросы,
Трижды чудесна осень в белом величье своем.

Медленный листопад на самом краю небосклона,
Желтизна проступила на теле стенных газет,
Кровью листьев сочится рубашка осеннего клена,
В матовом небе зданий желто-багряный цвет.

Желто-багряный цвет всемирного листопада,
Запах милого тленья от руки восковой,
С низким поклоном листья в воздухе Летнего Сада,
Медленно прохожу по золотой мостовой.

Тверже по мертвым листьям, по савану первого снега,
Солоноватый привкус поздних осенних дней,
С гиком по звонким камням летит шальная телега,
Трижды прекрасна жизнь в жестокой правде своей.



ВОЙНА

Араб в кровавой чалме на длинном паршивом верблюде
Смешал Караваны народов и скрылся среди песков
Под шепот охрипших окопов и кашель усталых орудий
И легкий печальный шорох прильнувших к полям облаков.

Воробьиное пугало тщетно осеняет горох рукавами:
Солдаты топчут пшеницу, на гряды ложатся ничком,
Сколько стремительных пуль остановлено их телами,
Полмира пропитано дымом словно густым табаком.

Все одного со мной сомнительного поколенья,
Кто ранен в сердце навылет мечтой о кровавой чалме,
От саранчи ночей в себе ищите спасенья
Воспоминанья детства зажигайте в беззвездной тьме!

Вот царскосельский дуб, орел над прудом и лодки,
Овидий в изданье Майнштейна, растрепанный сборник задач,
В нижнем окне сапожник стучит молотком по колодке,
В субботу последний экзамен, завтра футбольный матч.

А летом балтийские дюны, янтари и песок и снова
С молчаливыми рыбаками в синий простор до утра!..
Кто еще из читателей «Задушевного Слова»
Любит играть в солдатики?.. Очень плохая игра...


***
Да жил ли ты? Поэты и семья
И книги и свиданья - слишком мало!
Вглядись - "И это жизнь твоя", -
Мне в тормозах проскрежетало.

По склону человека на расстрел
Вели без шапки. Зеленели горы.
И полустанок подоспел,
И желтой засухой просторы.

Я выучил у ржавых буферов,
Когда они Урал пересекали,
Такую музыку без слов,
Которая сильней печали.

ЧАСЫ

Пролетка простучала за окном,
Прошел автобус, землю сотрясая,
И часиков легчайшим шепотком
Заговорила комната ночная:

"Секундочки, минуточки лови".
- А если не хочу я, о Создатель,
Такой короткой и слепой любви! -
И пальцы повернули выключатель.

И мгла ночная показалась мне
Небытием, но в чудном мраке снова
Светились бледные, как при луне,
Черты лица, навеки дорогого.

Пройдут как волны надо мной века,
Затопят все мои земные ночи,
Но там воскреснут и моя тоска,
И верные, единственные очи.



***
Итальянец, который слагал
Эту музыку, эту канцону,-
Ты, должно быть, о смерти мечтал:
Я узнал по минорному тону
Черный вечер и мрачный канал.

Нет, канцоны значенье двойное,
Звук светлеет,- в ликующем строе
Брезжат: гондола в лунном столбе
И сиянье, которое двое,
Как один, заключают в себе.


***
Где снегом занесенная Нева,
И голод, и мечты о Ницце,
И узкими шпалерами дрова,
Последние в столице.

Год восемнадцатый и дальше три,
Последних в жизни Гумилева,
Не жалуйся, на прошлое смотри,
Не говоря ни слова.

О, разве не милее этих роз
У южных волн для сердца было
То, что оттуда в ледяной мороз
Сюда тебя манило.



***
Душа моя, и в небе ты едва ли
Забудешь о страданиях земных,
Как будто ты хранилище печали
Моей и современников моих.

Но, знаешь, я уверился в дыму
Страстей и бедствий, проходящих мимо,
Что мы не помогаем никому
Печалью, временами нестерпимой.


***
Ахматова молчит. Цветаева в гробу,
Подстерегает век еще одну рабу.
Ей тоже легче бы под насыпью могильной,
Чем видеть что вокруг, и оставаться сильной.
Европа - кладбище, пророчество не лжет,
А эту женщину так совесть долу гнет,
И в современниках она такое слышит
И так значительна, хотя стихов не пишет,
Что русская, неистово добра,
Горчайшая из муз - души ее сестра.


***
Возвращается ветер на круги своя,
Вот такими давно ли мы были и сами,
Возвращается молодость, пусть не твоя,
С тем же счастием, с теми же, вспомни, слезами.

И что было у многих годам к сорока,
И для нас понемногу, ты видишь, настало:
Сил, еще не последних, довольно пока,
Но бывает, что их и сейчас уже мало.

И не то чтобы жизнь обманула совсем,
Даже грубость ее беспредельно правдива,
Но приходят сюда и блуждают - зачем? -
И уходят, и все это без перерыва.


***
Дай мне погрузиться в ощущенья,
Страшно удаляться в небеса,
Я лечусь от головокруженья,
Вслушиваясь в жизни голоса.

В восхищенье все меня приводит:
И стада, и птицы, и поля.
Я старею, из-под ног уходит,
Но сильнее радует земля.

Как могила, глубока природа,
Жизнь в нее заглянет и дрожит.
Есть в любви чистейшая свобода:
От любого страха исцелит.