Письма из старой шкатулки

Великие тайны, личные и даже государственные, хранят, оказывается, чердаки, подвалы и кладовки старых, построенных ещё до революции домов в Некрасовском. К одной из таких тайн мне и пришлось недавно прикоснуться. Освобождая от старого мусора кладовку в нашем родительском доме на Заречной набережной улице, сын нашёл небольшую, простенькую, оклеенную обыкновенными бумажными обоями деревянную коробочку-шкатулку. А в ней оказалась бесценная находка – личные письма и фотографии начала прошлого века. Всего шестнадцать писем и пять фотографий. Все они датированы 1916, 1917 годами. Авторами писем были люди с коренными большесольскими фамилиями, но совершенно мне не знакомые: Трубников Павел Аврамович, Розанов Михаил, Кульков Сергей. Но зато адресовались письма человеку, которого я хорошо знал и бесконечно уважал, – Анне Алексеевне Кульковой, родной сестре моей бабушки по материнской линии.

Род Кульковых известен в Некрасовском с незапамятных времён. Это коренной здешний род. Да и фамилия эта – Кульковы, пожалуй, нигде больше и не могла образоваться, как в наших, большесольских условиях. Среди предков-солеваров кто-то заготавливал дрова, кто-то выпаривал соль, кто-то мастерил варницы, кто-то кузнечил, кто-то отвозил соль, но были безвестные гришки, ваньки, мишки, стёпки и прочие работяги, которые на своих спинах таскали, грузили, разгружали, разносили тяжеленные соляные кули. Не тогда ли появились в Великой Соли многочисленные Кульковы, взяв за основу фамилии слово «куль»?

Кульковы, о которых я веду речь, жили в самом центре Больших Солей. Их вместительный деревянный двухэтажный дом стоял на Никольской (ныне Советской) улице, на том месте, где сейчас расположено здание райвоенкомата. Хозяин дома Алексей Никандрович Кульков имел в собственности кузницу и мастером считался искусным. Его жена Афанасия Николаевна вела домашнее хозяйство. В семье, кроме трёх дочерей Евстолии, Александры и Анны, других детей не было.

Евстолия впоследствии стала женой первого председателя потребкооперации в Больших Солях Василия Ивановича Охлопкова. У них родились сын Иван и четыре дочери. Именно в этой семье выросла известная всему посёлку Елизавета Васильевна Быстрова, учительница биологии Некрасовской средней школы, отличник народного просвещения, моя двоюродная тётя.

Александра в 1911 году вышла замуж за Павла Осиповича Казакова, моего деда, родила двух сыновей и трёх дочерей, в том числе мою маму Софию Павловну Казакову, почти всю жизнь проработавшую в библиотеке Некрасовской средней школы.
Анна же замуж не выходила, но, судя по найденным письмам, поклонников имела и память о них хранила бережно всю жизнь, несмотря на глубокие потрясения и в обществе и в семье. Уберегла она письма в годы революции и гражданской войны, строительства социализма и годы репрессий, Великой Отечественной войны и послевоенной разрухи. Не затеряла и тогда, когда переезжала из родительского дома на Советской улице в дом сестры на Заречной набережной.

Переехала она сюда после смерти своих родителей: жить одной и вести хозяйство в большом доме ей уже больше было просто не под силу. В доме Казаковых Анна Алексеевна стала занимать отдельную маленькую комнатку, которую мы, дети, обычно называли «темной», так как окон здесь не было и комнатка считалась проходной.

Тётя Нюра, так все мы её звали, была полноправным членом в семье Казаковых: участвовала во всех хозяйственных и домашних работах, помогала нянчить детей, отдавала часть заработка на общие нужды. Работала она санитаркой в инфекционном отделении районной больницы, почти каждую ночь напролёт там дежурила, а днём отдыхала в своей «тёмной» комнатке.

Думаю, не ахти какие большие деньги она получала за работу, но для нас, детей, была самой настоящей палочкой-выручалочкой: в рублике на кино никогда не отказывала. А среди желающих  получить заветную денежку на кино в доме был не только я. Претендовали на это и моя сестра Нина, и двоюродный брат Сергей Казаков, позднее мой брат Володя, Надежда и Николай Савельевы, Виктор Сависько. Все мы пользовались добротой и щедростью тёти Нюры.

В моей памяти тётя Нюра на всю жизнь осталась человеком, приносящим светлую, праздничную радость.

С особым душевным волнением вспоминаю своё первое посещение кинотеатра в Некрасовском, расположенного тогда в здании Воскресенского собора. В тот день мы долго убирали сено на сеновал. И когда растащили и распихали по углам последний навильник, поданный дедом, тётя Нюра сказала:

– Ну, всё. Пожалуй, до отавы от сена отдохнём.
Она отряхнула с моей майки сенную труху и вложила в ладонь денежку:

– Беги, кино посмотри. Не бывал ведь в кино-то ни разу?
– Не бывал.

К клубу я прибежал, когда кино уже началось. Кассирша денег с меня не взяла.

– Опоздал ведь. Почти полсеанса уже прошло. Смотри так, – сказала она.

Она открыла входную дверь и впихнула меня в темноту маленького коридорчика. Где-то рядом слышались голоса героев фильма, тарахтел движок кинопроектора, а я шарил в темноте ладонями по гладкой стене и никак не мог найти входную дверь в зал. Пришлось выйти наружу и просить помощи у кассирши.

– Ты что? В первый раз что ли в кино пришёл?
– Первый…
– Ну, идём.

Она провела меня в зал, где не было ни одного свободного места. Так, стоя в проходе, я и досматривал свой первый в жизни фильм – «Дубровский». А подаренный тётей Нюрой рубль истратил в следующий день на тот же фильм, на который прибежал задолго до его начала.

Вспоминается ещё один праздник, подаренный тётей Нюрой. В доме у нас на Новый год всегда ставили ёлку, за которой дед с санками ездил в Плаксинский лес. В самый разгар нашего веселья вокруг неё внезапно раздавался стук в дверь, и в зале появлялся Дед Мороз. Он был в больничном белом халате, оклеенном разноцветными кружочками, полумесяцами, звёздами из бумаги, в подшитых валенках нашего деда и в его же шапке-ушанке, а на знакомом круглом женском лице красовалась борода из старой мочалки. Тётя Нюра! Мы помогали тёте Нюре втащить через порог плетёные санки, нагруженные кульками подарков. Вот тут и начинался у нас пир горой.

Как ни пытался, я нигде не мог найти фотографий тёти Нюры в период её молодости, кроме той маленькой, которая оказалась в шкатулке. В годы нашего детства ей было уже за пятьдесят. Это была располневшая, добродушная женщина, круглолицая, розовощёкая, с небольшим бельмом на левом глазу, но необыкновенно приветливая и в разговоре, и в поведении. Хоть и не красавицей, но женщиной во всех отношениях, видимо, привлекательной она была в молодости, если мужчины засыпали её страстными любовными посланиями.

Письма, найденные в шкатулке и о которых я хочу рассказать, не имеют сколько-нибудь большого общественного звучания. Не раскрывают и не оценивают какие-то особые, интересующие всех случаи или эпизоды той эпохи. Они только их касаются как бы вскользь. Письма эти не просто личные, они откровенно личные, ибо открывают нам великую тайну, тайну любовных отношений между людьми. И в то же время письма эти можно считать образцами эпистолярного жанра, используемого молодыми людьми простого сословия в начале прошлого века.

В шкатулке находились не только письма и фотографии. Здесь были и конверты, в которых эти письма приходили адресату. Ни на одном из них нет адреса отправителя. Только на обороте конверта имеется штамп в виде круглой печати с надписью по окружности: «2-я рота 65-го пехотного запасного полка». Но из текста писем можно узнать, что стоял этот полк в городе Маршанске Тамбовской губернии. Позднее, когда Павел оказался на фронте, на конвертах стоит штемпель: «243 пехотный Холмский полк». Всю площадь небольшого четырёхугольного конверта занимает адрес получателя: «п. Большие Соли Костромской губернии, Никольская улица, г-же Анне Алексеевне Кульковой». Нумерации, видимо, тогда дома не имели.

В письмах Павла Аврамовича Трубникова, солдата Первой мировой войны, о боевых действиях говорится как бы мимоходом и очень скупо. Не думаю, что это связано с военной цензурой, так как на конвертах никаких отметок её нет. Автор, видимо, и не ставит такой цели – рассказать о войне. Его главная цель – добиться расположения любимой девушки, убедить её, что он любит, несмотря на происшедшую между ними размолвку, в которой виноват он сам. И всё-таки в его любовных переживаниях война ощущается. Он боится смерти и в то же время ищет её, добровольно просясь на фронт. А ещё больше боится, что станет калекой и не перенесёт никакой жалости к себе не только « дорогой и любимой Нюши », но и всех земляков-большесольцев.

А размолвка молодых людей, видимо, была серьёзной: он приезжал в отпуск и с кем-то изменил «дорогой Нюше». И вот пишет письмо за письмом, просит прощения.

«Письмо № 127, писано 4 июля 1916 года, г. Маршанск.
Здравствуй, Нюша! Прости меня, что я осмелился написать. Я знаю, что виноват перед тобою, но что же сделаешь, на то судьба.

Служить страшно трудно. Скоро буду проситься на позицию, не знаю, отпустят ли, и что будет, я не знаю. Нахожусь в роте один. Другие наши в других ротах.
Твой друг Паля. До свидания.
Адрес: Маршанск Тамбовской. 65-й  пехотный запасный полк, 2-я рота, 1 взвод, 1 отделение. П. Трубников».

Следующие письма более подробные, и они что-то проясняют нам в отношениях молодых людей. А сам Павел Трубников видится человеком, страдающим от любви, романтичным, страстным. Он тяжело переживает свой поступок. Ему даже стыдно из-за этого показаться в Больших Солях. Вместе с этим он пессимист, фатально верит в судьбу, готов умереть из-за неразделённой любви. Я не знаю, какое у него, простого солдата, образование, но, судя по письмам, это грамотный человек, начитанный, мысли излагает логично, употребляет и сравнения, и эпитеты, и повторы для усиления речи, и книжные старинные слова.

«1916 г. 29 декабря, г. Маршанск.
С Новым годом! С новым счастьем! Поздравляю тебя, милая, дорогая Нюша, и желаю забыть всё горе старого года, а крепче любить в новом году. Сообщаю тебе, милая Нюша, я жив и здоров. Прости меня, что я тебе не писал на Рождество. У меня болели руки, и болели долго, дней 20. Прости, милая Нюша, что я опять осмелился написать тебе. Да, милая, дорогая, разъединили нас. Это судьба! Но я никогда не разлюблю тебя. Я полюбил тебя первую и не разлюблю. Лучше пойду против рожна.

…я вижу, что доверие потерял, дорогое доверие в сердце милой Нюши. Я знаю, что она меня считает ветреником. И никакие доводы не помогут вернуть это доверие. Но что же сделаешь? … я писал тебе в первом письме и во втором, но ты не ответила мне… Тошно и скверно мне … я здесь разгоняю эту тоску, чтобы забыться. День и ночь в городе, в обществах всевозможных. Деньги, которые имеют ребята, идут на кутежи.

Скоро позиция, … и я умру за Родину со словами «Люблю, люблю тебя!» После моей смерти один человек передаст тебе письмо за сургучной печатью. Раньше ты его не получишь и не узнаешь.

Да, я изменил тебе. Но что теперь сделаешь? … я изменил, но в душе и в сердце никто не знает, а что там? Там кипит, тоскует, рвётся всегда … ты думаешь, я люблю её? Нет, это не любовь, а увлечение …»

«29 января 1917 года, г. Маршанск. Здравствуй, милая и любимая Нюша!

…письмо твоё получил вчера вечером, благодарю тебя за него. Я жив и здоров, живу ничего, не скучаю. С Мошаровым ходим часто в театр. Хорошо. Не то, что у нас в Солях. Публика лучше и обходительней, чем у нас. Нюша, милая, ты пишешь, чтобы я приехал в Соли. Не ожидай напрасно… подумай, что мне делать в Солях. Я знаю, что Родина  встретит меня мрачно и сурово, как будто бы говоря: «Ты здесь лишний, и не мешай веселиться другим». Да и я думаю, что лишний, вижу это по письмам, которые получаю и читаю, что в Солях я всё одно, что чёлн в море, сброшенный с корабля. Да, пусть в Солях все веселятся, веселись и ты, милая моя Нюша, а я поживу мечтами. Быть может, с ними и уйду туда, куда ушли многие и там нашли счастье и покой. И где нет ни скорби, ни печали, ни воздыханий … придёт время, и ты поверишь, как я страстно тебя любил и люблю и никогда не изменил и не изменю …напиши, как живут Кульковы, и где Коля. Я перехожу в другую роту. Адрес пока старый. Скоро еду на позицию, где и найду свою смерть и покой».

«19 февраля 1917 года, г. Маршанск. Здравствуй, дорогая и любимая Нюша! Я пока жив и здоров. Живу хорошо, но только на душе неспокойно. Я не понимаю, милая, дорогая, почему ты молчишь. Я послал тебе письма 28 января и 2 февраля, а ты молчишь. Разве чего написал лишнего? Прости! Прости! Но это с твоей стороны нехорошо. Но не подумай, что я тебя виню. Нет, милая, я не имею власти тебя винить. Я виноват перед тобою. Но только пришли ответ, почему молчишь … я заклялся ехать в Соли, писал, что я теперь лишний. Лишний. И ты должна понять. Если понимаешь, то напиши. Я жду, жду, прошу, умоляю! Прошу написать, написать, написать, ради Бога!»

«29 мая 1917 года, г. Маршанск. Здравствуй, Нюша! Прости, что я осмелился написать, но это последнее письмо и прощальное… Судьбу я решил сам… уже  в первый приезд сказал, что иду на фронт, и иду безвозвратно, назад ни шагу. Как не горестно жить, но помереть лучше, потому что жить стало  в тугу мне, одинокому.
Больше не пиши в Маршанск. Письмо это получишь, я уже буду на фронте».

Летом 1917 года Временное правительство России организовало большое наступление русских войск, чтобы поднять патриотическое настроение уставшего от войны народа и приглушить революционные выступления. На фронт мобилизовали все запасные полки. Но наступление русских войск вскоре захлебнулось. Россия понесла большие потери, ей пришлось оставить на юге Галицию, на севере – Прибалтику. Германия и её союзники активно наступали. Так в самом пекле войны оказался и наш земляк, военный газовый инструктор Павел Трубников. Пессимизм, упаднические настроения, мысли о неминуемой смерти, судя по письмам его этого периода, заметно усилились.

«18 июня 1917 года.
…Нюша, вот и я там, где обретают вечный покой и счастье. О, милая, что здесь творится! Вот пишу письмо, а вверху снаряды рвутся и аэропланы летают. Смерть делает своё дело и косит народ. Нюша, прости меня, прости. Ты знаешь, за что. Но не думай, что я разлюбил тебя. Нет! Пишу, и портрет твой стоит около меня. О, как хорошо на душе! Легко! Легко! Да, ничего не сделаешь. Так угодно судьбе. А может, не убьют? Тогда судьба соединит нас вместе с тобой, и заживём с тобой. Но не тужи, если убьют, живи и забудь меня. Прощай. Остаюсь, любящий тебя, твой навеки Павел. Адрес: Действующая армия, 243 пехотный Холмский полк, 2 рота, 1 взвод. Павлу Трубникову».

«15 июля 1917 года.
… милая Нюша, письмо твоё сегодня, т. е. 14 числа получил. Не знаю, как тебя и благодарить за твою ко мне любовь. О! Как было отрадно получить письмо с Родины за 1000 вёрст, да ещё там, где с часу на час ждёшь смерти. Сердце моё забилось так радостно и на душе сделалось так хорошо и отрадно. Нюша, только зря пишешь, что меня если убьют, то ты не переживёшь этой смерти. Забудь это!.. Ну, сначала будет тяжело, а потом пройдёт всё, всё… А мне, Нюша, милая, не видеть больше светлых дней и Родины. Попавшим сюда трудно выбраться опять таким здоровым. Ну, и ответь мне, что будет со мною, если меня изувечат и спасут? Тогда что я буду? Не человек, а урод. Кто меня тогда приласкает и утешит? Неужели тогда я поеду на Родину? Да зачем? Чтобы все только бы говорили: вот как изувечили его. А где тут будут друзья верные? В стороне? Нет, не видеть больше и не бывать, что было раньше, до этой войны. Жизнь наша изменилась. День стал почти ночью, а ночь днём. День почти спишь, а часов с 12 начинается орудийная стрельба. Конечно, из палатки сбегаем в землянку, чтобы не хватило небольшим осколком, фунтов на 5-6. Сидишь в землянке, а снаряды пуда на 4 с половиной жужжат, как пчёлы, над головой, а попадёт по землянке, значит, и смерть, и хорошая могила… Прошу тебя, Нюша милая, молись за меня Богу, чтобы остаться живым. Передай поклон Коле Кулькову, тёте Лизе, Мане и бабушке. Пиши, что нового в Солях и как проводите время. Любящий твой навеки жених Павел Трубников».

Из истории мы знаем, что в этот период наметились признаки разложения российской армии. Солдаты не хотели воевать, покидали позиции, происходило даже братание с немцами. О фактах снижения дисциплины в их подразделении пишет и Павел: в части процветают картёжные игры, пьянство, у многих солдат упадническое настроение.

«…всё время я, Мартоникин и другие костромичи жарим в «двадцать одно». Денег много, девать некуда, и жарим. Сегодня он выиграл 45 рублей, я не играл, а двадцатого числа я выиграл 57 рублей с копейками. Валяются в сумке, куда их деть, не знаю. Разве только попадём как-нибудь в город погулять да тоску разогнать выпивкой».

«24 июля 1917 года. …Милая, я жив пока. Слава Богу!
Сейчас, Нюша, я стою на отдыхе в румынской деревушке в 20 домов. Стоять будем шесть суток, а числа 28 снова поедем в свои окопы или ямы. И ждать опять смерти. Милая, я не видел страшнее ночи с 16 на 17 июля. Что было, описать это невозможно, писать всё, что перенёс и перетерпел. Трёх моих товарищей зарыло заживо землёю. Но мы смерти минули. Пока живы и здоровы. Не знаю, что будет дальше. Бог пока хранит. Да, незавидное моё положение. Только прошу, моя милая и любимая Нюша, молись Богу, чтобы остаться живому и здоровому. Смерть стережёт на каждом шагу, каждый час, но отчаиваться не надо. Жди и надейся на Бога, что будет жив. Буду! Тогда с тобою, милая, поживём так, как никогда. Жди!
Твой навеки любящий Павел».

Хотелось бы полностью процитировать последнее и, на мой взгляд, очень необычное, загадочное, полное тайн, письмо Павла. Что-то серьёзное опять произошло в их отношениях.

« 3 ноября 1917 года. Здравствуй, Нюша! Прости, что я не писал тебе, да и не хотел. Поэтому, что я говорил тебе последнее время, забудь и живи так, как жила раньше. Всё одно я теперь пропал, и за что, то Боря скажет. Я не хотел делать то, что в Маршанске кутил, и здесь ещё больше кутили – Боря скажет. Вот и всё. Забудь, забудь, забудь всё, всё, что было. Мне тяжело тут, но это судьба. Забудь, прости, прости, прости.
Остаюсь, любящий тебя Павел».

Явным продолжением этого коротенького письма является записка на обрывке листа бумаги химическим карандашом без даты и места, где она была написана. В каком городе находилась эта гостиница «Россия» можно только гадать.

«Прости, что такой обрывок, и то насилу нашёл. Жди. Жди. Милая и дорогая Нюша. Правду, правду скоро узнаешь Но тогда поздно. Поздно! Но я хоть тогда буду спокойно лежать в сырой земле. Пишу письмо в городе в гостинице «Россия» с друзьями по горю. Прощай! Прощай! Прощай! Остаюсь. Целую несчётно раз. Твой навеки. Любящий Пашка.
Военный газовый инструктор П. Трубников».

Последние письма Павла, которые хранила тётя Нюра, сплошь состоят из загадок и тайн. Почему-то он просит «любимую Нюшу» забыть всё, что говорил и писал ей. О причинах этого ей должен сказать Борис. Кто он такой, какое имеет отношение ко всей этой истории? Тоже остаётся тайной. Думаю, это какой-то близкий друг и земляк Павла, авторитетный человек, которому Павел доверял всё самое сокровенное. Знала его, по всей видимости, и тётя Нюра. Кстати, в письме от 8 января 1917 года другой поклонник тёти Нюры М.В. Розанов тоже какого-то Бориса упоминает. Он пишет, что не подошёл проститься с Анной, так как рядом с ней был Борис. Мне кажется, что Розанов даже боится этого Бориса.

Тайной остаётся и то, что же всё-таки случилось с Павлом. Ведь в письме и записке он навсегда прощается с Анной. Жив он остался или погиб? Погиб на фронте? Или его гибель как-то связана с кутежами и пьянками, о которых он пишет? К сожалению, этого мы, пожалуй, никогда не узнаем. Я обзвонил всех Трубниковых, занесённых в некрасовские телефонные справочники, но ни у кого из них не было в роду Аврамовичей.

В старой шкатулке, кроме писем Павла Трубникова, находились ещё пять писем, посланных в январе-июле 1917 года из Петрограда М.В. Розановым. Из них явствует, что он тоже большесолец. Миша Розанов тоже изъясняется в любви «дорогой Нюше» и сетует, что она не отвечает на его письма. «Послал три письма, – пишет он, – а от Вас даже ни одной открытки не получил». Тётя Нюра, видимо, сразу поняла, что слова М. Розанова о таком большом и сильном чувстве, как любовь, не идут от сердца. Они не берут за душу. Уж слишком они стандартны, приземлены, обыденны. В мыслях автора письма нет логичности, это создаёт впечатление какой-то недосказанности, неполноты чувств, их ущербности. Видимо, не любит этот человек по-серьёзному, а письма пишет просто так: то ли от безделья, то ли ещё по какой-то пустяковой причине. В одном из писем он просит тётю Нюру не говорить родственникам, что он пишет ей письма. Видимо, те очень хорошо знали, что это за человек, и не одобрили бы переписку молодых людей.

В каждом письме Миша цитирует стихи, подобные которым когда-то переписывали в свои альбомы и светские дамы, и заневестившиеся купеческие дочки.

«Не отвергай любви моей жестокой,
Не мучь холодностью своей…»
(3 июля 1917 года).
«В лугах цветёт душистый ландыш,
Долину красит он собой.
Тогда бываю я весёлый,
Когда ты, милая, со мной».
(18 апреля 1917 года).

Читая его письма, я представляю простого, не слишком образованного парня и в то же время проныру, желающего везде как-нибудь да урвать свой кусочек, даже в любви:

«Дорогая Нюша! Как получишь моё письмо, то пиши ответ. На той сторонке буду ждать с нетерпением. Нюша, Вы, может, не желаете, чтобы я с Вами гулял? Нюша, Вы, может быть, не верите, как я Вас люблю? Мне никого на свете не надо, окромя Вас. У меня только и отрада Вы. Как вспомню о Вас, так и обрадуюсь. Пишу письмо, и слёзы катятся, как град».

Михаил Розанов является очевидцем многих предреволюционных событий в Петрограде, массовых забастовок и стачек на заводах и фабриках, многотысячных демонстраций и митингов, но из его отрывочных, коротких, очень скупых описаний происходящих событий трудно что-то понять, если не знать хоть сколько-нибудь отечественную историю.

«Дорогая Нюша! Спешу уведомить, что делается в Петрограде. Приехали 18 апреля, а там всё раскрыто. Стреляли. 1 мая ходили с флагами, пели гимны, а потом трамваи не ходили и извозчиков не было. Все праздновали. Ещё прошу, Нюша, не говори Кульковым, что я пишу тебе письма. Но ты опиши, что делается в Солях и как справляли 1 Мая. Ещё попрошу передать Тоне Кульковой почтение».

Приходится только гадать, где и что «всё раскрыто», где и в кого «стреляли», кто «ходили с флагами» и с какими флагами, кто и какие «пели гимны» и почему именно гимны? Не понятно, как сам М.В.Розанов относится к этим событиям, как сам в них участвует. Ведь всё это интересно для нас. Но разве думал Миша Розанов, что через сто лет кто-то будет читать его письма и размышлять над написанным?

3 июля 1917 года, так и не добившись расположения и любви «дорогой Нюши», Миша Розанов пишет ей прощальное письмо:

«Дорогая Нюша!...Спешу уведомить тебя, Нюша. Ещё последний раз скажу, что досвидание. Счастливо Вам погулять, меня не ругать. Пишу последнее письмецо. Если ты хочешь, это письмо береги, но со мной придётся расстаться навсегда. Ещё скажу, прости в последний раз, но пришёл последний час разлуки.
Остаюсь, любящий Вас М.Р.
Прощайте навсегда».
 
Особое место, как мне показалось, и по стилю, и по языку среди всех писем, хранимых тётей Нюрой, занимает письмо из Минска от Сергея Кулькова. Письмо короткое, написано оно аккуратным каллиграфическим почерком, просто и с заметным уважением к адресату. В нём нет никаких любовных страданий и сердечных всхлипываний. Оно по-домашнему деловое. Сразу понимаешь, что пишет письмо не любовник, не отчаянный пленитель женских сердец, а один из ближайших родственников тёти Нюры:

«Здравствуй, уважаемая Анна Алексеевна! Посылаю я Вам свой поклон и наилучшие пожелания в жизни Вашей и подавно в делах Ваших. Уведомляю я Вас, что я жив и здоров, и Вам того же желаю».

Сергей поздравляет тётю Нюру с праздником Рождества Богородицы, сожалеет, что второй год отмечает этот праздник не дома и просит написать:

«…как гуляли ярманку в Солях, сколько было народу. А торговцев тоже, наверно, было много? Карусель была ли? В прошлом году я был на ярманке, но только не дома, а в столице. Но это не как дома».

Кстати сказать, ярмарка в годовой престольный праздник посёлка Рождества Пресвятой Богородицы с каруселью и массовым гуляньем много лет была традицией и большим событием для большесольцев. И я представляю, как ярко и незабываемо отмечался у нас этот праздник, если Сергей Кульков, сравнивая его с увиденным в столице, отмечает, что это не то, как дома.

Изучая генеалогическое древо Кульковых из посада Большие Соли, я нашёл только одного Сергея Кулькова того же поколения, что и тётя Нюра. Это Сергей Васильевич Кульков, 1897 года рождения, её троюродный брат. Он сын купца Василия Михайловича Кулькова и Марии Александровны Озеровой, дочери купца 2-ой гильдии из Вятского. К сожалению, подробных сведений о С.В. Кулькове добыть мне не удалось.

В одном из писем Павел Трубников просит передать привет «Коле Кулькову, тёте Лизе, Мане и бабушке». Опять пришлось обратиться к родословной Кульковых. Среди двоюродных и троюродных братьев Анны Алексеевны оказалось четыре Николая. Это сын кузнеца с оригинальным именем Смарагд Кульков – Николай Смарагдович, далее сын Михаила Николаевича Кулькова и Иларии Михайловны Сусловой – Николай Михайлович, потом сын Александра Никандровича и Анны Александровны Кульковых – Николай Александрович и сын Павла Никандровича и Надежды Осиповны Кульковых – Николай Павлович. Все они примерно одного года рождения с тётей Нюрой. Но самые близкие среди них – двоюродные Анне сыновья Александра и Павла Никандровичей. Кому-то из них, видимо, и передавался поклон. Но кому? Опять вопросы. Опять тайны.

Не сумел я также разгадать, кто такие тётя Лиза, Маня и бабушка. По идее все они должны быть членами одной семьи. Изучая родословную Кульковых, Елизавету я встретил только в семье Михаила Николаевича и Иларии Михайловны. Но в 1917 году, когда написано письмо, ей было всего девять лет. Мог ли Павел назвать её тётей Лизой? Вряд ли.

А кто такая Маня? В семье Смарагда Михайловича Кулькова, кроме сына Николая, двадцати лет, была ещё дочь Мария Смарагдовна, восемнадцати лет. Возможно, их имел в виду Павел Трубников? Но они не очень близкие родственники тёти Нюры. Однако в жизни бывает всякое. Иногда и дальние родственники нам ближе, чем самые близкие. Всё возможно.

Вот так с неразгаданными загадками приходится заканчивать изучение писем, найденных в старой шкатулке. Хочу надеяться, что, возможно, кто-то из читателей поможет разобраться в этом, увидит в авторах писем своих родственников или знакомых.

А Анна Алексеевна Кулькова достойно прошла по жизни. Честно трудилась. Была награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» Тихо скончалась в 1966 году. Похоронена вместе с отцом и матерью на Некрасовском кладбище. Каждый год мы, родственники, возлагаем цветы на её скромный последний приют.