Приговоренная к полету. Глава 1 продолжение

Ноги сами подкосились, и она медленно, словно под грузом невидимых цепей, опустилась на холодную чешую черепицы, обхватив колени руками. Ледяной холод камня немедленно начал сочиться сквозь тонкую ткань плаща и поношенные штаны. Это был знакомый, почти родной холод. Холод водосточных желобов, где она ночевала, будучи еще совсем девчонкой, подбирая объедки с задних дворов харчевен. Холод подвалов и заброшенных амбаров, который пробирал до самых костей и от которого не спасала даже куча подгнившей соломы. Он напоминал ей о цене тепла и крыши над головой, о том, как она, ожесточившись и стиснув зубы, отвоевывала себе место в этом каменном мешке. И вот теперь она снова чувствовала себя той самой брошенной девочкой, только вместо безразличия чужих стен ее глодало одиночество среди шума и веселья. Оно никогда и не покидало ее по-настоящему. Одиночество было верным спутником, тенью настрадавшейся души, дававшей о себе знать даже в самой гуще людского моря.

Она смотрела вниз, на пестрое мельтешение. С этой высоты люди и впрямь казались муравьями — озабоченными, суетливыми, безразличными ко всему, что за пределами их собственного муравейника. И эта мысль вызывала в ней не просто отчуждение, а обиженную, едкую ненависть. Рингрид слишком хорошо помнила день, когда впервые оказалась на этих брусчатых мостовых. Маленькая и испуганная, она протягивала руку – не за подаянием, а за каплей милости, участия, тепла. Но взрослые, важные и спешащие, смотрели сквозь нее, будто ее тоненькая фигурка была всего лишь пятном грязи на идеальном мире. А аргирские мальчишки - потомственные уличные бродяги, чуяли в ней чужую. Они чуяли «голубую кровь», которую она пыталась скрыть под слоем уличной пыли и грубости, но она, казалось, проступала в каждом жесте, в каждом слове. Эти улицы не принимали, они ломали. Они ожесточили ее, выковали из испуганного ребенка хищницу. Они научили ее простой и жестокой правде: место под солнцем здесь не дают. Его берут. Добывают кровью, потрескавшимися ногтями и потом, рискуя последним, что у тебя есть, — иногда даже собственной душой.

Пальцы сами собой нашли на лице знакомый рельеф — грубый, выступающий шрам. Длинная белая полоса, память о первом серьезном уроке улицы, преподанном тем самым аргирским пацаном и его заточкой. Она провела по нему подушечкой пальца, и на ее губах, тонких и насмешливых, распустилась хищная, безрадостная улыбка. Этот шрам был не просто отметиной. Это был рубеж. Граница между той плачущей девочкой и той, что выжила.

Мысль пришла не как озарение, а как приговор, холодный и окончательный. Кай был прав. Не в своем коварстве, а в главном — выживают сильнейшие. А она была сильна. Сильнее этой разнеженной толпы. Сильнее собственных сомнений.

Она поднялась во весь рост, сбрасывая с себя оцепенение, как стряхивают пыль с плаща. Ветер, игравший на высоте, зашелестел полотнищем ее черного суконного плаща, забился в складках, пытаясь сорвать с карниза. Рингрид не обратила на это внимания. Ее взгляд скользнул вниз, выискивая траекторию. Крыша амбара была высокая, но не смертельная. Внизу, в узком переулке, куда не доходил шум ярмарки, стояла телега, доверху нагруженная сеном и прикрытая от дождя брезентом.

Рингрид сделала шаг назад, натянув капюшон так, что от ее лица осталась лишь тень. Мир сузился до края крыши, телеги с сеном и пустоты между ними. Она не разбегалась. Мгновение — глубокий вдох, вбирающий в себя запах холодного камня и далекой сладости с площади, — и она шагнула в пустоту.

Полет длился меньше секунды, но в нем уместилась целая вечность. Ветер свистел в ушах, вырываясь из-под капюшона, черепица и небо поменялись местами. Она не кричала, лишь сжалась в комок, подтянув колени к груди, готовясь к удару. Он оказался не таким жестким, как ожидалось — упругим и податливым. Гора сена с глухим, мягким стоном приняла ее в свои объятия. Стебли взметнулись в воздух золотистой бурей, забились под одежду, запахло сухим летом и полынью. Рингрид провалилась глубже, чем думала, на мгновение полностью скрывшись в сенной массе, но тут же, не теряя ни секунды, оттолкнулась, выбираясь наверх.

Она отряхнулась, смахнув с плеч и рукавов соломинки. Движение было отработано до автоматизма, быстрая проверка – все ли на месте, не порвана ли одежда, не потерян ли маленький, остро заточенный клинок, надежно спрятанный в кармане. Все было в порядке. Лишь учащенное дыхание и адреналин, сладким огнем бегущий по жилам, напоминали о только что совершенном прыжке.

Не оглядываясь на крышу, где царило теперь лишь ее одиночество, Рингрид ступила вглубь переулка. Ее походка изменилась – стала бесшумной, скользящей, опасной. Она не просто шла, она растворялась в тенях, становясь частью городского пейзажа, его невидимой большинству изнанки. Плащ сливался с сумерками, наступавшими в узких проходах между домами. Она обходила лужи, ступая на оголенные камни, где не было грязи, ее плечо скользило вдоль шершавых стен, будто она была тенью, отброшенной угасающим днем.

Из переулка она вынырнула на окраину главной площади, словно рыба из темной воды на светлый, припекаемый солнцем песок. Шум обрушился на нее стеной – гомон голосов, песни менестрелей, лязг монет, мычание скота. Воздух снова стал густым и сладким, но теперь он был для нее не чуждым, а рабочим – полем предстоящей битвы.

Она прижалась спиной к грубой каменной кладке одного из домов на главной площади, позволив толпе течь мимо, не вливаясь в нее. Ее глаза, узкие щелочки под сенью капюшона, уже не выражали раздражения или тоски. В них горел холодный, сосредоточенный огонь. Она сканировала толпу, выискивая не просто богатые наряды, а рассеянность, самодовольство, глупость – те щели в броне, куда можно вставить клин. Ее пальцы сами по себе пошевелились, вспоминая вес полного кошеля, текстуру бархата и шелка.

Он был где-то здесь, чувствовала она это кожей. Сегодня охота Кая будет не на зазевавшихся горожан. Он метил на дичь куда более крупную, амбиции его разгорались всегда в двух случаях: когда он был зол и когда обстоятельства бросали ему вызов. А сегодня сошлось и то, и другое.

И дело было не только в его врожденной дерзости. В отличие от Рингрид, чья ярость была направлена вовне, на безразличный мир, злость Кая была сфокусированной. Он не просто хотел урвать кусок; он жаждал доказать что-то – себе, ей, всем этим сытым горожанам. Он, беспризорник с Гнилых Трущоб Аргира, мог переиграть любого знатного щеголя. Каждый удачный «улов» был для него не просто добычей, а личной победой, унижением всей этой системе. Он жил ради риска, этого особенного состояния, когда мир сужается до стука сердца в висках. И дело было не в добыче, а в чём-то ином — в следовании своему внутреннему кодексу, который он, против всех ожиданий, называл честью. Кай был не столько партнером, сколько катализатором, тем, кто всегда подталкивал ее за грань, за которую она боялась заглянуть, но без которой уже не могла дышать.

Внезапно гул толпы начал меняться. Рабочий гомон, состоявший из тысячи отдельных голосов, торговых возгласов и смеха, начал сливаться в единый нарастающий гул, похожий на ропот морского прибоя. Он катился от самых городских ворот, заставляя головы поворачиваться, а голоса стихать. Даже Рингрид, прижатая к стене, почувствовала, как воздух сгустился от всеобщего ожидания.

Забили барабаны – не веселые бубны скоморохов, а мерные, тяжелые удары, от которых вибрировала даже брусчатка. Это был бой сердца Градимира, бой, возвещавший о начале официальной церемонии. На площадь, расступаясь перед могучей силой ритуала, въехал кортеж.

В открытой, украшенной резьбой и позолотой карете, запряженной шестеркой вороных жеребцов, восседал князь Инг. Его осанка была прямой, как клинок, а взгляд – тяжелым и пронзительным, словно у старого орла, высматривающего малейшее движение в подвластных ему землях. Он обводил толпу холодными, волчьими глазами, в которых читалось не ожидание праздника, а вечное, притаившееся подозрение. Казалось, он пытался вычислить в этом море лиц не преданность, а скрытую угрозу, малейшую искру будущего бунта. Лишь изредка уголки его губ трогало нечто, отдаленно напоминающее улыбку, – бесчувственная, церемониальная ухмылка, дарованная подданным в знак высочайшей милости.

Резким контрастом ему служил старший сын, княжич Зигфрид, сидевший по правую руку. Его лицо, обрамленное каштановыми кудрями, озаряла открытая, почти мальчишеская улыбка. Он, в отличие от отца, не просто взирал на толпу – он видел ее. В ответ на восторженные возгласы и протянутые руки он отвечал легким кивком, живым, теплым взглядом, отчего народный восторг достигал предела. Зигфрида любили искренне, и даже угнетенные аргиры, нутром ненавидящие все, что связано с правящим домом, делали для молодого княжича тайное исключение в своих сердцах.

С левой стороны от князя, завершая эту многозначительную триаду, расположился главный королевский советник, посол Уйтвайена – Галан. Его молодость была обманчива – в спокойных, внимательных глазах читалась стратегическая, не по годам развитая мудрость. Даже в Зарлофте были наслышаны, что король Уйтвайена Асмунд во всех своих вопросах всегда сначала сверяется с его мнением. Смуглая, оливковая кожа и тонкие, словно вырезанные из темного дерева черты лица составляли разительный контраст с бледнолицыми северянами, подчеркивая его иноземное происхождение. Он не смотрел на толпу, его внимание было приковано к самому князю и Зигфриду, будто он непрестанно анализировал то, что другим неведомо.

Галан, нарушив на мгновение свое наблюдение, склонил голову в почтительном, но не подобострастном поклоне сначала к князю, а затем и к его сыну.
– Великолепное зрелище, ваше сиятельство, – голос его был ровным и гладким. – Неделю назад сложно было представить, что наши народы могут стоять плечом к плечу, не вцепляясь друг другу в глотки. Иллюзия почти что убедительная.

– Вы правы, – отозвался Зигфрид, улыбка его померкла. – Но это не иллюзия, а передышка. Люди устали от крови. Такие дни дают им возможность вспомнить, что можно просто жить. Жаль, что этой памяти редко хватает надолго. Достаточно одной искры – вспомнить о погибшем брате, отце, муже, друге, о сожженном доме – и ненависть вспыхнет вновь. В нашем вопросе примирение – призрак, за которым гонятся лишь глупцы. Пока одна из сторон не сломает хребет другой, это всего лишь перемирие.

– И не превратит побежденных во второсортный люд? – Галан мягко парировал, и в его глазах плеснулся холодный сарказм. – В этаких… зарлофтских аргиров? В бродяг и рабов на своей же земле?

Пальцы Зигфрида непроизвольно сжались на рукояти камзола, но прежде чем он нашел, что ответить, в разговор вклинился Инг. Князь не повернул головы, его голос, низкий и безразличный, прозвучал так, будто он комментировал погоду.

– Вы слишком много философствуете, господин советник. Люди – скот. Одни рождаются, чтобы пастись, другие – чтобы стричь их и вести на убой. Мир, война… это лишь разные пастбища. Сегодня они жуют траву и радуются. Завтра – пойдут под нож и будут мычать от ужаса. Суть не меняется. Не стоит тратить силы, пытаясь их переучить. Главное – крепко держать поводок.

Он наконец повернулся к Галану, который лишь в последнюю секунду успел скрыть свое отвращение после услышанного.

– А ваша задача – следить, чтобы ваш скот не забредал на нашу сторону и не портил траву. Нужен вам этот мир или нет – для меня не имеет значения. Лишь бы условия договора соблюдались. Все остальное – болтовня.

Воздух в карете стал густым и колким, будто вместе со словами короля в него вплелись осколки льда. Галан медленно кивнул, его взгляд на мгновение скользнул по толпе, где смешались и уйтвайенцы, и зарлофтцы.

– Несомненно, ваше сиятельство, – его голос по-прежнему был ровным, но в нем появилась тончайшая, почти шелковая нить иронии. – Мудрость пастуха – в умении предвидеть, куда может повернуть стадо. Иной раз один испуганный баран, бросившийся в сторону, увлекает за собой всех, топча и пастуха, и его верных псов. – Он мягко улыбнулся, обращаясь уже к обоим мужчинам. – Как бы в пылу управления не пропустить тот роковой момент, когда стадо решит, что палка в руках пастуха – не аргумент.

Он сделал легкую, почти незаметную паузу, давая словам осесть, а потом вновь продолжил:

– В Уйтвайене мы придерживаемся иного взгляда. Запуганный скот, загнанный в стойло, дает лишь мясо и шкуру. Но если дать ему волю пастись на общих лугах, под вашим чутким надзором, разумеется, он может принести и шерсть, и молоко, и приплод. И все это – без риска, что отчаяние заставит его проломить изгородь. В конце концов, даже у скота есть инстинкт самосохранения.

Зигфрид внимательно смотрел на Галана, в его глазах мелькало сложное чувство – не согласие, но уважение к смелости.
– Вы предлагаете рискнуть? – тихо спросил князь. – Поменять короткий поводок на длинную веревку в надежде, что животное не сорвется?

– Я предлагаю не путать контроль с удушением, – так же тихо ответил Галан. – Первое порождает покорность. Второе – ярость. И ярость всегда находит выход. Часто – в самое неурочное время.

Прежде чем кто-либо успел ответить, ритм барабанов резко изменился. Тяжелые, мерные удары сменились на более частые и торжественные, а гул толпы переродился в нечто новое – не ропот, а благоговейный шепот, полный трепетного ожидания.

И они появились.

Из-за спин королевской стражи, словно возникая из самого воздуха, вышли восемь девушек. Они шли двумя рядами, и их появление заставило умолкнуть даже князя. Это были валькирии. Юные, почти девочки, чьи лица еще хранили отблеск детской мягкости. Их стройные фигуры были облачены не в доспехи, а в простые, но безупречно белые туники, подпоясанные серебряными поясами и скроенные так, чтобы не стеснять движений. Длинные волосы были украшены тонкими серебряными диадемами. Лица девушек, лишенные воинственной суровости, были сосредоточены и чисты, но в глазах горел глубинный огонь – дремлющая мощь, ожидающая своего часа.

Народ замирал, зачарованный. Для жителей Зарлофта они были не просто воинами; они были живым символом, воплощенной надеждой и напоминанием о древней силе, что текла в жилах их земли. В них видели будущих защитниц, тех, чья пробудившаяся мощь однажды сможет повелевать самой природой. Юные валькирии шли, глядя прямо перед собой, но в их глазах – синих, как зимнее небо, зеленых, как лесная чаща, серых, как первая гроза – читалась не детская робость, а тяжесть невероятной ноши. Ноши крови, ожиданий целого народа и тайны, которую каждая из них носила в себе, – тайны еще не проявленной стихии, что дремала в глубине их душ, и крыльев, что жили под кожей в виде причудливых энергетических узоров, видных лишь при особом свете.

Но в этом идеальном строю зияла незримая пустота. Все, от мала до велика, знали: их должно было быть девять. Призрак Девятого Дома, павшего из-за предательства и проклятого за бегство, витал над этим безупречным рядом. История о похищенной родителями пятнадцать лет назад малолетней валькирии, чьи кости нашли в крошечном гробу, передавалась из уст в уста. Все гадали о судьбе Девятой. О той, чей род пресекся, чей дар был утрачен, оставив после себя зияющую пустоту и вечный вопрос: где же та, что должна была завершить круг? Действительно ли она умерла? И если да, то почему в роду не появилась новая избранница? Неужели небеса разгневались настолько, что не только отняли дар у Девятого Дома, но и заморозили пробуждение сил у остальных? В народе шептались, что равновесие нарушено, и древняя магия ждет искупления.

Этот шепот, этот коллективный вздох из тысяч грудей достиг и Рингрид. Стоя в тени, она смотрела на юных избранниц не с благоговением, а с ледяной, почти физической тошнотой. Ее собственное прошлое – сиротство, голод, борьба за выживание – было полной противоположностью их судьбе, огражденной ритуалами и почитанием. Они были алмазами, хранимыми в бархате, а она – осколком стекла, затерявшимся в грязи. И все же, глядя на них, она чувствовала не зависть, а странное, щемящее чувство потери, будто смотрела на картину с вырванным из середины фрагментом.

Когда строй девушек поравнялся с ее укрытием, одна из валькирий – девушка с волосами цвета пламени и глазами, напоминающими море, – на мгновение отвела взгляд от точки перед собой. Ее взгляд, ясный и пронзительный, скользнул по толпе и на долю секунды задержался на темном силуэте Рингрид, прижавшейся к стене. Не было в этом взгляде ни любопытства, ни осуждения. Это было мгновение, полное странного, необъяснимого напряжения, будто две параллельные реальности – пыльная уличная правда и сияющая небесная легенда – на миг соприкоснулись. Но мгновение прошло: валькирия отвела взгляд, а Рингрид невольно поежилась.

Тем временем благоговейный трепет, витавший над площадью, был по душе Каю. Пока Рингрид растворялась в тени, впитывая напряженную атмосферу, он, напротив, видел в происходящем не священный ритуал, а идеальное прикрытие. Все взгляды, все мысли были прикованы к восьми белым фигурам. Стража стояла, вытянувшись в струнку, забыв о бдительности. Купцы и вельможи, позабыв о своих кошелях, следили за шествием с открытыми ртами. Это был праздник рассеянности, и Кай намеревался устроить на нем пиршество.

Его взгляд, острый и быстрый, как у ястреба, выхватил в толпе зарлофтского купца – дородного мужчину в бархатном кафтане, чей раззолоченный пояс с массивной пряжкой так и кричал о своем содержимом. Купец, стоя на цыпочках, не сводил восхищенного взора с валькирий, абсолютно не обращая внимания на свое окружение. Идеальная жертва.

Рингрид заметила Кая слишком поздно, чтобы остановить.
Он уже двигался, бесшумно обтекая завороженных зрителей, его пальцы, тонкие и проворные, уже мысленно ощущали удачный улов. Воздух, только что пронизанный священным трепетом, для него стал густым и сладким, как мед, полным возможностей. Он видел только цель: массивную пряжку на бархатном поясе, оттянутую весом золотых крон.

И он сумел бы. Его движение было отточено годами уличной практики. Но он не учел одного – внезапного порыва ветра.
Резкий шквал, налетевший словно из ниоткуда, сорвал с головы купца дорогой картуз. Тот инстинктивно рванулся за ней, развернувшись – и его локоть с силой пришелся по руке Кая, уже приоткрывавшей застежку пояса.

– Ах ты, воришка! – взревел купец, не столько от испуга, сколько от ярости, и его жирная лапища вцепилась в запястье Кая с силой медведя.

Все произошло мгновенно. Чары, сковавшие площадь, развеялись. Священное шествие остановилось. Головы повернулись в сторону скандала. Даже валькирии, нарушив строй, обернулись – и та, рыжеволосая, снова устремила свой пронзительный взгляд на место происшествия, но теперь в ее глазах читалась не просто любопытство, а тревога.

– Держи его! – закричал кто-то из толпы.

Стража, на мгновение опешила, но быстро пришла в себя. Двое стражников в начищенных кирасах ринулись вперед, расталкивая народ. Их движения были тяжелыми и неумолимыми.

Кай, бледный, с перекошенным от боли, растерянности и ярости лицом, отчаянно рванулся. Он вывернул руку, царапая купца ногтями, и попытался нырнуть в толпу, но было поздно. Железная хватка стража сомкнулась на его плече, а второй схватил за шиворот.

– Не двигайся, гнида! – прошипел один из них, ударив Кая ногой по колену.
Парень со стоном осел, его лицо исказила гримаса боли и унижения. Он повис на руках у стражников, беспомощный, как пойманный зверек. Его хитрая ухмылка, его озорные чертики в глазах – все испарилось, оставив лишь животный страх и гнев.
И в этот миг его взгляд встретился с взглядом Рингрид. Он был полон отчаяния и мольбы: «Беги!»

Сердце Рингрид упало где-то в районе сапог и застыло там, ледяным комом. Она видела, как один из стражников, тот, что был старше и с лицом, покрытым шрамами, с силой вдавил Кая на колени. Звякнули стальные цепи, грубо сковывающие его тонкие запястья за спиной. Гул толпы из благоговейного превратился в злорадный, полный праведного гнева. «Вора поймали!», «На площади, при валькириях!», «В яму его, подлюгу!»

Она стояла, вжавшись в стену, парализованная. Ее пальцы судорожно сжали грубую ткань плаща. Бежать? Броситься на помощь? Это было бы чистым самоубийством. Но и наблюдать со стороны, как друга – того, кто был для нее и искушением, и единственной семьей – волокут в княжескую тюрьму, где его ждали плети, каторга или петля... это было невыносимо.

И тут ее взгляд почему-то снова скользнул по валькириям. Рыжеволосая девушка, не отрываясь, смотрела на эту сцену, и на ее лице было странное выражение – не отвращение, а почти... сочувствие. Вполне возможно, что Рингрид это только показалось. Но это мимолетное впечатление пронзило ее, как молния. Две реальности – сияющая и грязная – столкнулись не в метафоре, а в жестокой, грубой реальности. И она, Рингрид, стояла на распутье: остаться в безопасной тени или шагнуть в свет, обрекая себя на ту же участь.

Стражи, оправившись от первоначального шока, начали обеспокоенно оглядываться, пронзая толпу подозрительными взглядами. Их командир рыкнул, обращаясь к своим людям:

– Осмотреть периметр! Здесь не может быть только он один! Ищите сообщников!

Стальные доспехи с грохотом задвигались, и стражи начали расталкивать людей, грубо проверяя тех, кто казался им подозрительным – всех, кто был слишком бедно одет, слишком нервно отводил взгляд или просто оказался не в том месте. Один из них, молодой парень с выпученными от усердия глазами, направился как раз в сторону переулка, где стояла Рингрид.

Сердце Рингрид заколотилось, словно птица, бьющаяся о решетку клетки. Весь ее организм, отточенный годами выживания, кричал об одном: «Беги! Спасайся!» Кай был пойман. Исход его был предрешен. Броситься на помощь – значило подписать себе тот же приговор. Разум твердил ей отступить, раствориться в лабиринте улиц, жить дальше. В конце концов, если поймают и ее, то в приюте не останется никого из старших. Теперь эта ответственность перекладывалась на нее. Это понимали и Кай, и она сама.

Но ее ноги, дрожащие и подкашивающиеся, будто не слушаясь разума, сделали нерешительный шаг вперед. Она не знала, что делать и как вызволить товарища из капкана, но и оставаться в стороне не могла.

Взгляд одного из стражников, того, кто держал Кая, метнулся в ее сторону. Его глаза, выцветшие от службы и равнодушия, зацепились за темный, замерший у стены силуэт. За фигуру, которая не кричала, не злорадствовала, а просто смотрела с  особым, знакомым ему по опыту напряжением.

– Ты! – его голос, хриплый и рубленый, прозвучал как выстрел. – Стоять! Ты с ним?

Он не отпускал Кая, но его напарник, более молодой и рьяный, уже развернулся и сделал несколько быстрых шагов в ее сторону. Толпа с жадностью перевела внимание на новую жертву, на эту затаившуюся в тени мышь.

Рингрид отшатнулась, сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Бежать. Нужно было бежать. Но ноги стали ватными, а взгляд снова, предательски, метнулся к Каю. Он, все еще на коленях, с искаженным от бессильной ярости лицом, крикнул, срываясь:

– Я ее не знаю! Черт вас побери, я один!

Но его отчаянная ложь только убедила стражника. Тот сжал захват, заставив Кая замолчать с болезненным стоном, и кивнул напарнику:

– Держи ее. Проверим.

Молодой стражник был уже в двух шагах. Его рука в железной перчатке потянулась, чтобы схватить ее за плащ. В его глазах не было злобы – лишь привычная, рутинная жестокость.

И в этот миг абсолютной, парализующей ясности, когда мир сузился до грубого лица стража и железной перчатки, нависшей над ней, Рингрид не увидела ни толпы, ни княжеской кареты, ни даже Кая. Она увидела лишь одно: лицо рыжеволосой валькирии.

Та стояла, нарушив строй, и смотрела прямо на нее. И в этом взгляде не было ни капли священного спокойствия. Он был живым, полным острого, почти болезненного интереса. Ее тонкие брови были слегка сведены, а губы приоткрыты, словно она хотела что-то сказать.

Воздух вокруг рыжеволосой валькирии дрогнул. Не сильный ветер, а легкая, едва уловимая рябь, искажающая пространство, будто над раскаленными камнями. От нее пахнуло не озоном, а горячим песком и полынью. На одно мгновение, на одно короткое-короткое мгновение, в глазах у девушки вспыхнул отблеск невыносимого зноя, золотой и ослепительный, как пустынное солнце.

Это длилось меньше, чем вздох. Никто, кроме Рингрид, прикованной к ней взглядом, этого не заметил. Молодой стражник, уже почти схвативший Рингрид, на мгновение замер, смущенно моргнув, будто его слегка оглушили.

И этого мгновения хватило.

Инстинкт, дремавший глубже страха и разума, сработал. Рингрид рванулась назад, вывернулась из-под нависшей руки стража. Ее пятка скользнула по мокрой от грязи брусчатке, но она удержала равновесие. Молодой стражник, опомнившись, с проклятием бросился за ней, но она была уже на расстоянии, ее ноги, наконец, слушались – они несли ее прочь от света площади, от криков толпы, от цепей и унижения.

Она нырнула в первый же попавшийся переулок, узкий и темный, где не было ни ярмарочных огней, ни благоговейных взглядов. За спиной оставался рев толпы, грубые окрики стражи и пронзительный, полный отчаяния крик Кая, в котором было одно-единственное слово:

– Беги!

Она бежала. Бежала, не разбирая дороги, заливаясь ледяным потом, не до конца понимая то, что только что произошло. Слезы стекали по ее лицу впервые за долгое время: она знала, что теперь с Каем все кончено, что первый аргирский мальчишка, протянувший ей руку в той холодной подворотне, больше никогда не сможет сделать этого вновь. Закон Зарлофта суров: пойманный вор лишался рук.