Тайны щучьего зуба Гл. 1 Хозяин

Глава 1. Хозяин

«Семьдесят восемь лет». Это признание Виктора. Почему признание? А судя по тому, как произнес он эту фразу полушепотом, глядя на меня. В глазах – ожидание, словно этот возраст противозаконен, и он признается в своей виновности. А может это и не так вовсе, разве глаза могут показывать какие-то эмоции? Конечно, нет. Они просто смотрят на тебя, а ты, глядя на них, начинаешь фантазировать. К примеру, готов ли ты, как я, быть физически сильным?

Виктор, прибавляя шаг, не дает мне времени на эти размышления. Да и здорово, хоть они немножко отвлекли от застоя в мыслях. Перед тобой колышущийся рюкзак Петровича, или его ноги. А куда деваться? Он знает эту тропку в болоте, которому, казалось, и нет края. Особенно вначале оно было опасным: ни кустарника, ни деревца, мох величиною с воробья, ни одной травинки, идешь, как по тесту. Оно качается, словно волной, идущей с того места, где ты наступишь, проваливаясь по колено, а бывает и по пояс. Жуть.

Два раза все туже и туже натягивал брючный ремень. Штаны промокли насквозь, вот и он из-за этого на поясе не может их удержать, как по маслу опускается ниже и ниже. В сапогах аквариум, тяжелее пудовой гири. Ну, Витька, блин, что тебя сюда понесло, а? Ну была же лесная дорога, но тебе она не нужна, тебе надо, что бы моя «буханка» лезла между кустарниками ольхи в листвяной лес. Нашел вездеход. Блин!
Чего же ты, или кого, боишься? Молчун.

И так всю дорогу до этого места посылал его куда угодно матом, каких только слов не находил. А ему хоть бы хны, как торпеда прет вперед и прет, нет, чтобы остановился, а то у меня уже дыхание скоро наружу и желудок вытряхнет, нетто, что легкие!

А он идет и идет, а я и слова не могу сказать, дыхания нет(!), Витя! Да, что бы ты…

Вот, к счастью, кочки появились. Витька наступает только на их край. А-а, там тверже грунт. Ладно, живи Витька, бить тебя пока не буду.

А вот и корневища появились, он по ним идет, легко так, не смотря, что у него на спине тяжеленный рюкзак, набитый патронами, четырьмя десятикилограммовыми мешками дроби, кульком с пулями, три банки с порохом.

Блин, и как он это в нем все уместил? Когда я помогал взгромоздить этот рюкзак Виктору на плечи, то чуть, не то, что спину, а и пах не порвал. Килограмм сорок весит, если не больше. Да еще и в руках у него по десятилитровой канистре с бензином. Я несу всего одну такую же, за плечами рюкзак, весом не больше пуда, – глаза навыкате, плечи, словно вывернуты наизнанку, и эта й-й-й-ёклмн, даже выговорить про себя не могу – одышка. Выть хочется, громче волчьей стаи: устроил же себе отпуск от пенсии. Ва-а-аня!

– Передохнем? ¬– смысл этой фразы до меня дошел на несколько секунд позже, когда с маха врезался в рюкзак Груздева. Смеется, – что, Ваня, устал?

– Не-е-ет, – прячу глаза, плотно закрыв рот и пытаясь заглушить силу своего дыхательного насоса-горлоноса. Но не получается, кислорода не хватает организму. Оставляя правую ногу назад, ища равновесия, и, потеряв то, которое имел, уселся на что-то твердой, находившееся сзади. Да больно-о! А это пень, трухлявый. Жу-уть, как больно уселся на его торчащие сколы.

Виктор помог стащить с моих плеч, приклеивавшийся к ним, рюкзак.

– Так мы с тобою, Вань, родились, вроде бы, в один день? – слушая мою одышку, качает головой Петрович.

– Да, с небольшой разницей в пятнадцать лет. Мне шестьдесят три, Петрович.

– А что, хочешь сократить эту разницу? – Прищурился Виктор.

– Не говори глупости, – отмахнулся. – Живи, сколько хочешь, и будь здрав.

Вспоминаю, когда мы познакомились с тобою, в девяностом. Помнишь? Попросился в твою компанию, а ты в шутку сказал мне, что без лицензии на лося не примешь. И я принес ее.

– Да, да, а ведь так и было. Пошутил, а ты как по волшебству ее принес! – Виктор, подает мне свернутую в трубку бересту. – Да, Ванюшка, как время с того дня быстро пробежало тридцать пять лет. Помню, как ты спутал в снегу следы зайца и лосиных копыт.

– Так он, Петрович, проваливался. Снег рыхлый.

– Та, Вань, нашел, о чем оправдываться. Чего только не бывало у нас.

– А помнишь, Петрович, как ты по моим чучелам уток стрельбу открыл? У моих грузы были легкими, и ветерок с волной к тебе их снес.

– Уже и не помню, – смеется.

– Ну, что, слышу, отдохнул. Вон у той елки выгружайся.

И только сейчас, посмотрев налево, невольно ойкнул: сижу на пне, у самого берега лесной речушки, на глаз метров десять в ширину. Ее берега с обеих сторон плотно закрыты кустарниками смородины с шиповником, рябины с ольхой. Да уж, если бы не шел за Виктором следом, то, то чтобы искупался.

В пяти шагах от меня справа, нос лодки выглядывает.

– Остановимся, здесь, – говорит Виктор. – Завтра, иль послезавтра будем перевозить нашу поклажу на озеро. А сейчас, чтобы время не тянуть, сходим еще пару раз к машине, канистры на завтра там нельзя оставлять, а то мало ли что.
«Пару раз, – подумал я, глядя на часы. – Мы шли сюда от машины около двух часов. Да уж, хорошо, если к вечеру управимся. И завтра, такая же каторга нас ждет: два мешка с солью, два – с продуктами, одежда… О чем думал, устраивая себе такой отпуск от спокойной пенсии?»

Началась морось, прохладные капли попадают в открытую часть шеи, зябко. Ветра, кажется, нет, да и в таком плотном лесу, куда ему разгуляться, разве что только сверху по кронам деревьев».

– Э-э, Ваня, не тяни резину, пошли. Ружье не забудь, – напоминает Виктор. – Да, стоп, перезаряди его на пулевые патроны. Мишка перешел нам дорогу в двух местах. Видел? Чувствуешь его запах? – Виктор шумно втягивает в себя через нос воздух.
В ответ ему, кивнул головой, а на самом деле-то, конечно не чувствую медвежьего запаха. Даже не знаю, с чем его можно сравнить: с медом, розами или поносом, произошедшим у нас во время встречи с ним. Блин, какие глупости в голову лезут.
А чего смеяться-то, над этим, а? Не раз я встречался с мишкой в лесу. Спасало то, что в тот момент я был машины, а не шел по лесу. Интересно, если выйду на косолапого, то догадаюсь выстрелить или сразу на дерево полезу, или примусь за покорение спринтерской дистанции? Ой, чего только в голову не лезет. Но, как говорил мой старшина, когда я служил в армии: лучше перебдеть, чем не добдеть. То есть, лучше быть чрезмерно осторожным, чем недостаточно осторожным.

Интересно, а как же Виктор смог распознать этот запах медвежий, когда вокруг все провонялось тухлой болотной жижей, от наших фляг разит бензином? Прикалывается

Петрович, так сказать настраивает тебя к жизни в лесу, Ваня.

Чав, чав, чав, – смачные звуки, идущие от сапог Виктора, подсказывают о том, что выходим из трясины. Впереди просторный сосновый лес с беломошником. Виктор прибавляет шаг, стараюсь не отставать от него.

…Возвращаюсь в мыслях к предупреждению Виктора о том, что рядом с нами медведь. Сколько с Петровичем знаком, знаю, что врать он не любит, реалист. А к шуткам его до сих пор привыкнуть не могу. Он как-то мыслит по-своему, некоторые из них кажутся обидными, а на самом деле, нет. К примеру: «ну, ты и боров». Тот, в чей адрес им сказано, начинает обижаться, его с толстым хряком сравнили. А это слово, оказывается, имеет и другой смысл – видный человек. В деревне, которой он вырос, так называли белые грибы – боровики. В беломошнике их темно-коричневые шляпки всегда на виду.

Или: «о выпучился». Человек обижается, мол, с жабой его сравнили. А на самом деле с льдиной, край которой вылез из воды.

Да, к общению с Виктором нужно привыкать. Его школа, не средняя, как у всех нас, а четырехлетка, деревенский дом с огородом, лесоповал и тайга. Вырос он в многодетной семье, старшим. А значит, первый помощник. Мать на железнодорожной станции работала, отец с войны пришел инвалидом: но, несмотря на это, без дела не сидел, работал в бригаде на лесоповале.

С дес¬яти лет Виктор там же работал – рубщиком сучьев, с отцом охотился на медведя, лося, оленя. Рябчиком, глухарем, зайцем, такое семейство, как у них – девять человек, не прокормить.

Отец для него во всем был кумиром: и охотник, и плотник, и строитель. И пошел по его следам. После армии влюбился в соседскую девчонку, женился, перебрались с ней с участком леспромхоза на триста верст севернее от родного гнезда, в небольшой, только появившийся на карте поселок…

– Стой! – Виктор, подзывает меня, тыкая рукой в лежащий на земле сломанный сук сосны. Потом, чуть выше, на ствол дерева, на живицу, растекшуюся от места сломленного сучка.

– Какой сильный запах смолы, – восхищаюсь я, вдыхая ее запах в себя.
– Вчерашняя работа, медведя, – говорит Груздев. – Сломал ее, наверное, в зубах веткой ковырял, – шутит Петрович. – Вон туда, смотри, – кивает подбородком в сторону гнилого ствола дерева, карябанного глубокими полосами. – Его работа. Или метку делал, предупреждая пришлых косолапых, что он здесь хозяин, или когти чесались, а может муравьев слизывал, – показывает мне на разворошенный муравейник. – Точно, витаминов набирался.

Через несколько минут, Груздев мне показал еще одну медвежью метку: содранное покрывало белого мха.

– Петрович, запах той смолы ты и назвал медвежьим запахом?

– Не-ет, там недалеко от болота, бугор, на нем корень сосны вывернут, а под ним берлога. Старая, лет семь назад в ней мишка зимовал. А сейчас он там свою кладовую устроил. По этой весне здесь лось провалился в реке, лед был толстый, и не смог его сломать, чтобы выбраться из воды, замерз и помер. Мишка его весной затащил в ту берлогу, ел и охранял мясо.

– От кого?

– От таких же, как он, едоков: пришлых медведей, волков, росомах.

– И как ты с ним здесь уживаешься?

– Мы с ним на равных, терпим друг друга. Его мамку с двумя его братьями, я еще в девяностых убил, а этого оставил, хитер, больно. А потом и трогать не стал, не мешает, и ладно.

– Ну, ты же и медведей, лосей, оленей в своем угодье добываешь, перевозишь оттуда их мясо, шкуры через это место. Неужели он к этому равнодушен?

– Так это делаю зимою. Когда он десятый сон видит. Конечно, и гостинцев ему немного оставляю, но не здесь, чуть дальше. Здесь на снегоходе не пройти, кругом деревья.

Да до прошлого года я всегда здесь с выводком собак был. В этом году я без них, так как уже здоровье не то, чтобы на мишку ходить. А лося, если захотим, то мы с тобой и без них с этим делом справимся.

В прошлом году, в августе, я с ними вышел на молодого красавца. Весь выводок с сучкой задрал он, всю обойму в него вложил, представляешь, в семи шагах от меня завалился, – Виктор смотрит на меня, а в его глазах слезы. ¬– Последний выводок Герты был, хорошая лайка, с питомника, она и ушла со своими щенками. Нет, хватит, не тот возраст у меня, как пить дать, чтобы на медведя охотиться. Там нас ждет рыбалка хорошая, выводки косачей, глухарей, мед пчелиный, ягодка, шишка. Может, в последний раз там побываю. Не могу уже без этого, столько лет здесь прожил. Да и тайн здесь много. Вы с Сашкой, да Толиком, слушая меня, смелись, мол, брешет, старый хрыч, как пить дать.

– Петрович, не гони ерунду, – отмахиваюсь рукой. – Благодаря твоим историям я столько рассказов написал. Сборник выпустил, и про шамана повесть тоже. Ты же мне сказал после этого спасибо. И сейчас с тобой иду, ты обещал, что покажешь какую-то невидаль.

– Дай Бог нам с тобою здоровья и удачи. Ну, что, Витя, пошли.

– Ага, – кивнул он головой.

Идем по натаптываемой Груздевым тропке. Тридцать лет назад он взял в аренду где-то в этих краях лесной участок, богатый дичью… Каких только экстремальных историй не рассказывал, смелый человек. Даже про духов лесных, шамана, великанов. Ну, под сто грамм, как говорится, чего только не придумаешь. Да мы были и не против этого, слушали, развесив уши, тосты говорили, свои истории рассказывали. Чего только не выдумывали. Витька про щуку двухметровую, которая, как крокодил охотится. Ей, мол, все-равно, олень рядом проплывет, или волк, схватит его, на дно затащит, и проглотит. Или, про филина, со страуса величиною, или про соболя с овчарку ростом. И даже шкуру с него не раз приносил, и не одну, но ведь никто ему и не верил, что она соболиная.

А про шамана, про менква, про леших каких-то, про тропу долголетия. А как трезвый, так не-ет, ни слова об этом.

Ну, а с Толиком, с Саней, или с Игорьком, хоть литр на троих выпить, хоть два, одни и те же истории друг другу рассказываем, как в прошлом, как в позапрошлом году охотились, если приврем немножко, ну, а как без этого. И потом начинаем поправлять их, нет, было тогда не так, а так. Скука.

Вот сейчас у меня и появилась возможность узнать, насколько Груздев брехлив. Да и беду на себя накликал после того, как начал публиковать его истории в интернете в виде рассказов под рубрикой «Югорские былины», книгу самиздатом выпустил, назвав ее «Записки натуралиста». И состояла она не только из историй, а и фотографий к некоторым из них: щучьего зуба, лежавшего на линейке, чтобы читатели видели его длину – девять с половиной сантиметров, черепа беличьего, чуть ли, не в два раза крупнее заячьего, кедрового ореха, размером с фундука.

– Чь! – Перебил мои размышления Виктор, приподнявший руку и требующий, чтобы я остановился. Потом, правой рукой куда-то показывает мне. Всматриваюсь туда, в сосновый бор. В нем светло, ковер белого мха, несмотря на непогоду, будто солнышком освещен.

Пожимаю плечами, ничего не вижу.

¬– Нервничает. И это не самец, а мамка, два отпрыска с ней еще, видишь? Вроде два, а может и три. Чего ее мишка сюда пропустил, загадка? Драки бы не было.

– Какой Мишка? Ты о нем ничего мне не говорил.

– Я не о человеке говорю, а о косолапом, здешнем хозяине.

– А-а-а.

– Так вот она на его территорию зашла со своими отпрысками, а он их в два счета убьет, как пить дать.

Ладно, посмотрим, как все сложится. Навряд ли она кинется на нас, хотя… О-о, смотри, пошла-пошла отсюда. Спасибо тебе, мишенька, матёр ты, не рискнула мамка идти через твое место. Фууу! – тихо, в протяжку, выдохнул с облегчением Виктор.
Медведицу я увидел мельком, как и одного из ее детенышей, и, протрусило меня всего, словно с жаркой бани вышел и в прорубь окунулся. Это же медведица, настоящая медведица, в метрах тридцати от нас была!

Вот Витька, а, какой же ты, молодец, а. Я бы с испугу сразу же стрелять начал, или орать во все горло, или, или...

За раз мы отнесли с машины три канистры с бензином, и одну с маслом, необходимого для разбавки им топлива. Остальные канистры он вытащил из моей «буханки» и спрятал их в глубокой яме, обложенной бревнами, своего рода изба под землей. Сверху она плотно закрыта стволами деревьев с ветками. Взглянув на то место со стороны, и не догадаешься, что там может быть такое. Это место он называет берлогой.   

Вторая его «берлога» находится на берегу реки, на бугре, там, где мы остановились на отдых. Весной, когда лед с снегом тает, и вода поднимается, она только до четверти той возвышенности поднимается, Витька все это предусмотрел, чтобы хранить там лодочный мотор, весла с бензином и маслом. Все там плотно накрыто пленкой, чтобы ни дождь, и не медведь, не «озорничали».   

– Вань, я отвезу часть этого добра дальше, часа через три-четыре вернусь. А ты, пока, здесь, приготовь все для ночлега. Вон, – показывает мне за спину, – стойки для шалаша, ветками обложишь их еловыми, и на земле их уложи. Костер разведешь, для него побольше дров собери, чтобы ночью его поддерживать. Два котелка с водой нагрей, в одном лапшу с мясом приготовь, в другом –¬чай с брусничкой, голубикой. Ее здесь кругом много, только не потеряйся.

– А мишка твой, не придет со мною знакомиться? – спрашиваю.

– Нет, батька постережет.

– Какой? – Не понял я.

– Ну, считай это присказкой. Мишка знает свое место, кругом болота открытые, подсохшие, ягоды в них много, не как здесь. Да, сейчас приду, погоди, – взял из рюкзака кулек с халвой, смешанной с изюмом, и поднялся повыше, до самого верха бугра.

Я не выдержал, любопытство обуяло, пошел за ним.

Остановившись у старого пня, Виктор высыпал на него содержимое кулька.

– Петрович, кого угощаешь сладостями?

– Духа лесного, – улыбается.

Ну, ну, сказка Петровича начинается. Там медведица, здесь духи, а дальше, что?

– Чего стоишь, Ваня? Берись за дело, я скоро буду, время в делах: час как минута.

– А может наоборот: минута, как час?

– 2 –

Огонь разгорается медленно, не торопясь, пробуя сырую березовую кору. Про то, что вместо коры можно было спрыснуть сырые ветки бензином, вспомнил после того, как костер уже хорошо разгорелся, поедая с хрустом толстые ветки. Вода в подвешенных над ним котелках, холодная, до ее закипания нужно время, и чтобы его не терять, занялся обустройством палатки.

Напряжение, проявляющееся частыми прослушиваниями к лесным звукам, оглядыванием по сторонам, замираниями, потихонечку сошло. Наломал еловых веток, укрыл ими стойки шалаша и землю, внутри его. Приятный еловый запах распространился вкруг, он не только успокаивает, но и более того, располагает к отдыху. Лег на секунду в шалаше, и, если бы ветка с «крыши» не свалилась на меня, уснул.

Пальцы от смолы липкие. Хорошенько оттер ладони об мох с песком, находящимся под
ним, спустился к реке и вымыл их. Чернота, смешанная с землей, на них осталась. Куда деваться, в течение дня ототрется, и руки будут чистыми.

Собранные с половину килограмма ягоды, опустил в котелок с водою. Несмотря на то, что они закрыли в нем зеркало воды, создается такое впечатление, что собрал мало ягоды. Но так кажется, наверное, с голода, кричащего и подчиняющего себе все мои мысли. 

Минут через пять блестящие в котелке шарики-ягоды, из-за нагревания воды, начали двигаться все быстрее и быстрее, танцуя вприсядку. По краям посуды появляются маленькие пузырьки, с каждой последующей минутой, они становятся все больше и больше, а вскоре и покрывают собою всю ягоду.

Закипает вода и во втором котелке, и в нем устраивают «хоровод», только не ягоды, а лапша. Напитываясь влагой, она тонет, а вместе с этим и уровень воды на глазах уменьшается и вскоре исчезает, оголяя разбухшую лапшу. Наполнив ими ложку, попробовал зубами, насколько они готовы: раскусывались легко, самое время выкладывать в котелок тушеное мясо из банки.

И вовремя. Отдаленный гул моторной лодки стал нарастать.

Ужин удался на славу. Ожидаемый дождь, к нашему счастью, так и не пришел. Тепло от костра, расслабляло напряжение мышц, а вместе с этим хотелось покоя, ни о чем не говорить, а только слушать. Нет, не Виктора, а лес, его тишину. Груздев, похоже, находился в такой же прострации, зевая, как и я.

Забравшись в спальный мешок, поддался дреме.

…А Витька не спит. Разбудил, о чем-то мне говорит, а сзади его медведь. Точно, медведь, подкрадывается к нам. Витя! Витя! Медведь! Медведь, сзади тебя, стреляй, кричу ему. А он не обращает на зверя внимания и продолжает о чем-то мне говорить.
А медведь присел, и, оттолкнувшись лапами от земли, прыгнул на нас.

А-а-а-а!

Открыл глаза, дрожь в теле, вокруг темно. Прислушался, тишина. Шуршание крыльев не испугало, а наоборот заинтересовало, что за птица. Короткий писк, кажется мыши, раздавшийся слева от меня, дала ответ. Что там произошло: филин или сова охотится на мышей.

…Сова? Да нет, это храп кабана или медведя. Иду по лесу, тихо, остановился, и вдруг из кустов на меня бросается медведь. Пытаюсь увернуться от него, но он уже рядом, и такой ледяной холод охватил меня, прячу от него лицо…

Открыл глаза. Темно. Сильно всхрапнул Виктор, и сразу после этого облегчение почувствовал, теперь понятна причина приснившейся страшилки. Мой мозг именно так отреагировал на громкое храпение соседа.

Снова закрываю глаза, но появившееся воспоминание о приснившемся ледяном холоде заставляет задуматься. Может ли сон подействовать на физиологическое восприятие? Наверное, да. Закрываю глаза, но что-то снова мешает мне поддаться волшебству Морфея и провалиться в покой. Это мошонка, требующая быстрее вылезти мне из спального мешка и освободить ее от мочи.

Зола в костре уже почти погасла, и поэтому на ощупь, двигаюсь подальше в сторону от шалаша, вспоминая, где находится река, где тот пень, на котором Виктор выложил угощение для хозяина.

По очертаниям его, сделал шаг влево, упершись в куст, и тут же догадался, что мне помогает полная луна. Хм, вечером все было затянуто облаками, а ночью ветерок прогнал их.

Облегчившись, повернулся к реке. Нет, она не видна, вода поглощает лунный свет, а может, и нет, этому мешают кустарники, плотно растущие на берегу. А вот небольшая полянка у шалаша, вся на виду.

Прохлада, забирающаяся в открытый ворот, легким током начинает покалывать вспотевшую кожу. Через несколько шагов к шалашу, обо что-то споткнулся и упал на колени, выставив руки вперед. Ледяной холод, дохнувший мне в шею, охвативший морозом уши, щеки, привел меня в ступор.

Поднял глаза, передо мною марево, напоминающее клубящийся пар. Содрогнулся всем телом, но, не смог двинуть ни руками, ни ногами, ни шеей. Они, словно, остекленели, обледенели. Чувствую, что холод не только охватил мое тело, но и пробирается все глубже и глубже внутрь его. И, неожиданно, все прошло, кроме дрожи тела от холода.

Сколько находился в этом положении – стоя на карачках, не знаю. Растормошил меня Виктор:

– Что с тобою, Ваня? Ты случаем. не лунатик?

А я не знаю, что и ответить.

– Чего так думаешь?

– Да открываю глаза, а ты на карачках стоишь. Что-то потерял? – спрашивает Виктор.

Хорошая мысль.

– Да, выпало, – а что, что выпало, терзаю свои мысли, и нахожу подсказку, – вот он, нашел его, – незаметно доставая из кармана штанов носовой платок.

– Ну и хорошо, что нашел. Еще рано, спи…

До утра я больше не уснул, мое тело бросало то в холод, то в жар, на душе муторно, какие только мысли в голову не лезут: беспокоящие, требующие анализа. А причина их всего одна: что заставило меня уйти с работы на пенсию, кто подставил мне ножку, окуная в грязь, создавая обо мне у коллег, плохое мнение.

Да уж, состояние, конечно, неприятное. Сколько не заставляю себя забыть о том, что произошло, и вернуться к нынешней нормальной, беззаботной жизни пенсионера, пока не получается.

И вот снова передо мною, мой бывший коллега Олег. Смотрит на меня, как всегда, озабоченный, беспомощный нытик, пытающийся вызвать сожаление к себе. На самом же деле, все далеко не так. Он обладает огромнейшей гипнотической силой, подчиняющей окружающих его сотрудников отдела. Буквально, выдирает из тебя, как клещами гвозди, всю нужную ему информацию, и начинает играть с ней так, как ему нужно.
Представляет ее руководству в таком ракурсе, чтобы оно принимало его как человека, болеющего за качество работы, за погашение недовольства в коллективе по отношению к начальству, за то, что его идеи, касающиеся решения возникших проблем, требуют скорейшей поддержки. А тех, кто мешает этому, нужно на первый раз лишить премии, потом наказать, с последующим увольнением. А он, несмотря на свой пенсионный возраст, справится и с их задачами…

Вот и сейчас этот Олег стоит перед ним, слезливый, просящий помощи:
«Спаси меня, Иван, покажи мне тот родник с живой водой, тропу омоложения, ту реку, в которой живут столетние щуки громадных размеров, таймени с осетрами…После этого, я приму тебя назад на работу…»

– Ваня, Ваня, пора вставать, – тормошит меня Виктор