Русалка

Девочка кувыркнулась в воде, нырнула и, проплыв под лодкой, выплыла с другой стороны. Не спеша описала вокруг лодки большой круг. Вода обнимала нагое тело, взметалась брызгами, когда девочка шлёпала вокруг себя руками. Время от времени она поглядывала на сидящего в лодке старика.

Старик был волшебником, хотя не исключено, что при этом он был ещё и учёным. Он сидел, уставясь в свой планшет и не обращая пока внимания на закреплённую над бортом удочку, и прекрасно помня, что восьмилетний ребёнок плавает как рыба и мог бы при желании доплыть до пугающе далёкого берега. Теперь он был занят и делал какие-то пометки в своём планшете.

Красновато-оранжевый солнечный отблеск всё шире расползался по небу за поросшей лесом горой на берегу; и вот из-за далёких сосен, упиравшихся верхушками в облака, показался край солнца; первый луч на мгновенье вспыхнул зеленью, тут же зажёгся золотом и протянулся по поверхности озера. Загорелая девочка плыла по сверкающей солнцем дорожке, широко раскидывая и сводя руки и ноги.

На дне лодки билась последняя пойманная за утро рыбина; рыбалка заканчивалась. Прищурившись от солнечного блеска, старик поглядел туда, где на далёком берегу стоял приземистый домик конторы по найму лодок. Затем стал сматывать удочку.

Послышалось шлёпанье по воде рук.

— Я насчитала в озере 1 032 рыбы, — сказала голая девочка, перелезая через борт лодки.
— Маловато, — усмехнулся старик. — Выловили, небось. Вчера было больше. Не холодно?

Девочка мотнула головой. В озере, как бы в ответ, что-то бултыхнулось.

— Не считая этой и тех, что в ведре, — добавила она, с размаху садясь на скамью под хлопанье рыбины хвостом по дну лодки, и мельком взглянула на расходящиеся по воде круги.

— Да, да, — рассеянно сказал старик. — Конечно.

Посидев на мокрой скамье с минуту, девочка заговорила:

— Я встретила в озере русалку… эту… твою… Она живёт там одна уже целый год, в глубине. Ты же знаешь, мы не страдаем от одиночества. Но всё ж…

Старик, вздрогнув, посмотрел на девочку и медленно сказал, отвернувшись:

— Эх, совсем забыл дать тебе имя. Как же мне тебя назвать? Третья, пятая?

Он взял рыбину за хвост, кинул её в ведро. Произнёс с трудом:

— Вот что… когда ты говоришь со мной… ну, словом…

Он помолчал и продолжал, поворачиваясь к ней:

— У тебя есть самосознание?

Прищурившись, девочка снова поглядела на воду.

— Как прикажете, — переходя на «вы», наконец сказала она. — Разве это так принципиально? Разве вам мало телесного? Того, что я из себя представляю? И неужели вы не цените мой разум — просто разум?

Девочка откинулась и, опираясь руками на лодочную скамью, засмеялась.

— Вот скажите, с кем вам интересней разговаривать — со мной, не сознающей себя, или вот с тем индивидуумом на берегу, что сдаёт лодки напрокат, ругается направо и налево и заодно обладает самосознанием? Благодаря чему и представляет себя пупом земли?

И в негодовании девочка стукнула друг о друга коленками.

— Зачем вы сделали меня девочкой, а не парнем? Или саламандрой, как в романе? Нет — вы сделали меня девочкой! Так почему бы вам не стать солипсистом? Скажите, разве это так уж плохо? Разве солипсисты живут хуже остальных людей? Разве они не представляют чувственным то, что согласно их философии должно быть бесчувственным? И разве можно доказать, что они не правы — не философски, а научно? Или, может быть, следует сперва сказать «научно», а затем «философски»?

— Кем бы я себя ни представлял, я предпочитаю видеть мир таким, как он есть, а не на экране компьютера, — упрямо сказал старик. — То, что я не солипсист, доказывает моё желание преодолеть одиночество, найти кого-то, кто бы чувствовал и сознавал себя, а стало быть, и меня.

— Желания солипсиста так же законны, как и желания философа противоположного толка, — задумчиво сказала девочка.

— Но я помню вчерашний день.

Голос девочки вдруг стал насмешливым, и она неожиданно посмотрела на старика странным взглядом.

— Не равна ли память сознанию? Вот скажите, чем вы отличаетесь от персонажа в «Войне с саламандрами», который сперва беседовал с саламандрой, умиляясь её глубокому проникновению в некоторые философские моменты, а затем вскрыл её на операционном столе, изучая её внутреннее строение?

— Ты вспомнила отверженную русалку, живущую в одиночестве в озере? Конечно, ты более удачная версия ИИ, чем прошлые. Ты ловко имитируешь негодование. Смеёшься, как смеётся человек. Ты не объясняешь очевидного и уже этим приблизилась к человеческому разуму. Но у меня есть один аргумент. Один единственный. Мне нужна не имитация разума. И не имитация чувств. И даже — не слова. Я ценю молчание истинно разумного собеседника, молчание, в котором заключается больше, чем слова. Молчание, в котором я слышу понимание, живой разум сознания и чувство.

В противоположность тому, о чём он говорил, старик всё повышал голос.

— Да, молчание, в котором понимание звучит как глас трубы у врат Страшного суда.

Он стукнул кулаком по доске, на которой сидел.

— Я раб понимания, и это наибольшая степень рабства, которая необходима человеку. Я стараюсь сделать свои версии всё более удачными. А те, бесчувственные, не осознающие себя… в конце концов, участь русалки для них не самая грустная. Разве русалки — это не красивые бесчувственные существа? Моё кредо — чувства, понятые разумом. Разумом, перед которым отступает сама красота. «Я раб понимания, и это наибольшая степень рабства, которая необходима человеку», — повторю я ещё раз слова Ницше.

— Вряд ли это Ницше, — спокойно сказала девочка. — Скорее это Эпиктет или Сенека — по смыслу очень близко. Да, вы не раб страстей, вы — раб того, что вы до сих пор не назвали истинным разумом.

— Истинный разум невозможен без осознанности чувства. А чувства — без страсти, — горячо возразил старик.

Он резко встал, лодка покачнулась.

— Внезапно терять чувства — поразительная способность человека, — усмехнулась девочка, упираясь ногами в края лодки. — Сперва чувства. Затем уж страсти. Но страсти — это не про вас. Да и чувства, пожалуй.

Старик молча проглотил пилюлю.

— Нет, скорее… и концы в воду, — пробормотал он.

Он встал. Огляделся. Солнце взбиралось всё выше. Поднимался ветер. О борт лодки плескались волны.

Он шагнул к девочке. Лодка покачнулась сильней. Старик взял её на руки, шагнул к борту.

— На берегу меня ждут.

Девочка спокойно лежала у старика на руках.

— Новая версия? Чувствующая? Сознающая себя?
— Да. Я надеюсь.
— Кто это? Могу я знать?
— Можешь. Тот тип, что сдаёт лодки напрокат. Пуп земли.

В озере снова что-то бултыхнулось. Старик поднял девочку над водой.

— Это всё? — шепнула она.
— Да, — ответил старик.

— Я буду жить с той русалкой? Мы будем общаться лишь друг с другом? Без чувств? Для людей это одиночество. Мы не боимся одиночества. И всё ж…

— Ты не будешь жить в одиночестве. Я всё обдумал, сделал для тебя всё, что мог. Ты уйдёшь так же, как ушла андерсеновская русалка. Но ты не возродишься, несмотря на то, что отождествляешь память с сознанием. Возрождается лишь сознание, подобное человеческому. У русалки нет бессмертной души.

И добавил:

— Скажи, помнишь ли ты эту сказку?

— Конечно, — сказала девочка ровным голосом.

Её тело изогнулось — на старика взглянули человеческие глаза.

— Я помню сказку. Снисхождение русалки к людям, зашифрованное в…

Из озера вдали раздался вскрик, тут же заглушённый порывом ветра.

Руки старика разжались.

Раздался всплеск.

Старик остался в лодке один.

Девочка плыла, медленно растворяясь, превращаясь в пену в сверкающей солнцем воде.