Руская Эстетика 3

Часть 3

Ходасевич и общественно-творческая Среда.

В предыдущей части Мы с Вами отметили, что Владислав Фелицианович Ходасевич, как культурный и житейский типаж, это призма, через которую можно посмотреть на душевные движения того времени, и также перекинуть мостик в Наше с Вами сегодняшнее Время.

По воспоминаниям современников Ходасевич на человечество смотрел трезво, слабостей не прощал ни себе, ни окружающим. Бескомпромиссная, безжалостная прямота в оценках людей и литературных произведений снискали ему славу холодного, злоязычного, недоброго. Остроумие принимали за недоброжелательство, горечь и душевную боль за злорадство. Он был насмешливым и блестящим, и его ирония бывала убийственной.

В 1917 году Ходасевич с восторгом принял Февральскую революцию и поначалу согласился сотрудничать с большевиками после Октябрьской революции, но быстро пришёл к выводу, что «при большевиках литературная деятельность невозможна», и решил «писать разве лишь для себя».

И ты, моя страна, и ты, её народ,
Умрёшь и оживёшь, пройдя сквозь этот год

В 1918 году совместно с Лейбом Яффе он издал книгу «Еврейская антология. Сборник молодой еврейской поэзии». Ходасевич всегда позиционировал себя, да и был фактически в творчестве, русским поэтом, но здесь, не все было так просто и понятно, как и для него, так и с общественной стороны, и для Нас с Вами тут необходимы дополнительные пояснения. Так что давайте посмотрим на Ходасевича, как на национальный, общественный типаж того времени.

  Для еврейского литератора М. Вишняка, редактора «Современных записок» долгое время близко творчески сотрудничавшего с Ходасевичем эмигранство последнего выглядело: - «от Горького - «Беседа», к Гукасову - «Возрождение» - так схематически может быть обозначен, мучительно трудный творческий и общественный эмигрантский путь Ходасевича. С той оговоркой, что Ходасевич, и это закономерно, никогда полностью не солидаризовался ни с Горьким, ни с Гукасовым».

Но воспоминания современников о Ходасевиче, того же Вишняка и прочих, не отражают судьбоносную ассимилятивную тенденцию в европейско-российском еврействе XIX-го и XX-го веков. Ходасевич по матери был евреем. Мать поэта, Софья Яковлевна (1846—1911), была дочерью известного еврейского литератора Якова Александровича Брафмана (1824—1879), впоследствии перешедшего в православие (1858) и посвятившего дальнейшую жизнь «реформе еврейского быта» с христианских позиций. Софья Яковлевна была отдана в польскую семью и воспитывалась ревностной католичкой.

И здесь давайте обратимся к исследованию  Ивана Ивановича Пантюхова «О вырождающихся типах семитов». Где Пантюхов позволил себе сделать глубокий естественнонаучный вывод: - «Прилив крови европейских рас был для семитов полезен, и смешанные типы по тем данным, которые собраны, крепче, чем более чистые. Сравнивая более чистокровных евреев Закавказья, внутренней Азии, европейской Турции, мало предприимчивых и слабо размножившихся, с помесями европейских евреев, которые, несмотря на страшное гонение и истребление их в средние века, сделались очень предприимчивы и хорошо размножаются, должно признать, что примесь крови арийцев весьма благоприятно повлияла как на физический тип, так и на умственную деятельность и предприимчивость евреев».

Что можно отметить из этих выводов Пантюхова? Это очевидная жизнестойкость ассимилятивных типов еврейства. Правда, Ходасевич, с его проблемами здоровья, здесь не всеобъемлющий, но творческий пример. И это положительное ассимилятивное воздействие было очевидно и для самого русско-европейского еврейства, а темы ассимиляции с народами среды проживания, бурно обсуждалась в большей части европейской еврейской печати. Подобная проблема насторожила экстремистско-сионистские круги и в еврействе началась бурная пропаганда «обретения земли обетованной», но сопровождалась она не менее важной темой либеральной «свободы», несшей анархистские идеи полного разрушения государственности, как таковой. Еврейство ассимилятивных идей, а к ним принадлежал Ходасевич, жило почвенностью, но почву то, и нарушили идеи анархистской антигосударственной, и в первую очередь антинаднациональной, антиимперской «свободы», и это стало жуткой трагедией XX-го и XXI го века для многих миллионов людей.

Тот же Марк Вишняк отмечал: - «Настроение, в котором годами бывал Ходасевич, и которое к концу его жизни только обострилось, видно из письма, написанного им А. С. Тумаркину 23 октября 1936 г.: «Я уверен, что ты на меня не в обиде за мое исчезновение с твоего горизонта. Но поверь, будь добр, что я окончательно и бесповоротно выбит из колеи, потому что вдребезги переутомлен умственно и нервно. Прямо говорю: твое общество я бы предпочел всякому другому, если бы вообще был еще способен к общению. Но я могу делать два дела: писать и играть в бридж, чтобы не оставаться, ни со своими, ни с чужими мыслями. За последние два года я случайно попал в гости к Апостолу и случайно очутился у Фондаминского. Это потому, что мы с Тэффи ходили по делу к Зеелеру и не застали его дома. Больше им разу не был и никого не звал к себе, кроме Сирина, ибо он приезжий. У сестры не бываю по 2-3 месяца, с H. H. встречаюсь в кафе примерно раз в три недели. Молодых поэтов тоже «закрыл». Я вроде контуженного. Просидеть на месте больше часу для меня истинная пытка. Я, понимаешь, стал неразговороспособен. Вот если бы я мог прекратить ужасающую профессию эмигрантского писателя, я бы опять стал человеком. Но я ничего не умею делать. Следственно, не сердись. Я тебя очень люблю и очень помню твое доброе, милое, бесконечно дружеское отношение ко мне. Беда в том, что я куда-то лечу вверх тормашками».

   Ходасевичу суждено было прожить еще два с половиной года после того, как было написано это скорбное письмо. Он продолжал лететь «куда-то вверх тормашками»!

   Ходасевич унес в могилу ответ на эти сомнения. Но свою подверженность всякого рода соблазнам он отлично сознавал:
 
   Когда б я долго жил на свете,
   Должно быть, на исходе дней
   Упали бы соблазнов сети
   С несчастной совести моей...
 
   Смолоду «контуженный», он прожил недостаточно долго, чтобы «соблазнов сети» упали окончательно. Но 53 года жизни были все же достаточным сроком для самых разнообразных соблазнов и увлечений его встревоженной совести. Ходасевич воспринимал свою жизнь как тяжкую ношу несправедливо возложенную на него безжалостной судьбой. Но жизненные невзгоды, как злые фурии, неотступно мчались вслед «контуженному», пока, настигнув, не положили конец его лету «вверх тормашками» и заодно его страдальческой жизни и творчеству.
 
   Лучше спать, чем слушать речи
   Злобной жизни человечьей,
   Малых правд пустую прю...

Понятие компенсации лежит в самом представлении Ходасевича об искусстве. Он настаивает на том, что литература, как всякая работа воображения, является попыткой человека компенсировать свою ограниченность. Это убеждение составляет основную драму в его зрелых стихах, противоречий, которых поэт не в состоянии разрешить. В результате – всепроникающий скептицизм и беспощадная ирония.

В статье 1929 г., посвященной поэзии Бунина, Ходасевич делает отступление, чтобы заметить, что «появление символизма было неизбежно, и в начале девятисотых годов он стал самым деятельным и самым определяющим явлением русской поэзии. Можно было его принять или отвергнуть, быть с ним или против него. Остаться вне борьбы могли только существа литературно безвольные, мертвые. <...> В условиях русской поэзии XX века нельзя было безнаказанно отвергнуть весь символизм, отбросив все его правды вместе с неправдами» . Ходасевич прекрасно понимал, что глубочайшими корнями своей поэзии он коснулся «правды» символизма (его субъективизма, идеалистических воззрений на искусство и приверженности к преображению действительности в творческом акте). Но «неправда» символизма тоже слишком очевидна в его первом сборнике стихов.

Искусство должно преобразовывать мир, но художник должен стремиться через воображение овладеть повседневностью. Эта «правда» открылась Ходасевичу, когда однажды, путешествуя по Италии, он стоял над Брентой, сравнивая ее откровенно прозаический вид («Брента, рыжая речонка, / Лживый образ красоты!») с «вдохновенными мечтами», вызванными ею в душах предшествующих поэтов. Позднее он напишет: «С той поры люблю я, Брента, / Прозу в жизни и в стихах» («Брента», 1920).

в 30-е годы критическая проза Ходасевича все больше и больше свидетельствует о возрастающем понимании того, что нарушен создававшийся веками культурный строй. Дававшие ему духовную поддержку культурные мифы Запада начинают блекнуть. «...Утрачивая свою религиозную основу, европейская культура только в хронологическом смысле переживает новую эпоху. По существу же, она умирает – перестает быть собой» . В последних рецензиях видно, как мало осталось у него надежды в эту эпоху «умирания искусства».

Почему литератор в большом смысле Ходасевич остался, как бы за скобками мировой литературы? И Мы с Вами видим тиражирование творчества Мандельштама, Белого, Блока, Гумилева, Волошина, Цветаевой, даже примитивного мелкого по литературному таланту В. Шкловского. Всех их чаще вспоминают, чем несравненно большую творческую величину поэта и мыслителя, литературного мировоззренческого критика Ходасевича? Ответ и прост и сложен! И Мы с Вами его дадим далее.

Вот такая поэтическая атмосфера сопровождала поэта, но Ходасевич оказался непревзойденным мемуаристом и Мы с Вами в следующей части перейдем к его «Некрополю» и иной мемуаристике.