Руская Эстетика мемуаристика и иное

Русская Эстетика мемуаристика и иное

Часть 1

Мировая Русская литература родом вся из XIX-го века. В ней, ее почвенной среде, преобладали разные нравственные и идеологические течения. Откуда были корни этой фатальной проблемы Русского культурного и общественного Мiра?

 Уже отмечалось, что после раздела Польши в состав Империи попали от 5-ти до 6-ти миллионов инорасового населения поляков и евреев. Эти люди были в массе заражены примитивной антиимперской русофобией. Они обладали западным менталитетом, противоположным русскому природному расовому духу и были намного богаче русского населения Империи, сохранившие все связи с международным финансовым капиталом. Они обладали совершенно иными расовыми природными свойствами, где преобладал дух космополитизма и которые они в массе не собирались менять, то есть синкретизировать свой дух с нравственным духом империи. Проблему Монархия пыталась решить разными способами и в том числе еврейскую и польскую молодежь крестили в православие и отдавали в специальные воспитательные команды кантонистов, но это не дало никаких положительных результатов. Напротив многие генералы заговорщики Февраля 1917 года, Алексеев, Рузский и иные были, как раз, из потомков кантонистов. И партийность, и террористическая деятельность, и масонская келейность нашли питательную Среду в этой инорасовой массе.

Общественные тенденции жизни невозможно понять и представить если не видеть взаимосвязи всех тех проблем Империи XIX века!

В связи с этим дух космополитизма и охватил русское общество и Церковь c середины XIX века. Наглядный пример культурный гуру второй половины века критик и общественный деятель космополитического плана В.В. Стасов. Стасов был выдающимся представителем русской демократической (космополитической В.М.) реалистической художественной критики. Современная либеральная мысль видит Стасова основоположником критического реализма (который потом плавно перетек в «социалистический реализм»). Его критика произведений искусства зачастую расширялась до критики самих явлений жизни. Критика становилась утверждением прогрессивного и борьбой с реакционным, антинародным, отсталым и дурным в общественной жизни. Художественная критика была одновременно и публицистикой. В отличие от прежней художественной критики — узкоспециальной или рассчитанной лишь на специалистов-художников и ценителей, знатоков искусства,— новая, демократическая критика обращалась к широким кругам зрителей. Стасов считал, что критик   является истолкователем общественного мнения; он должен выражать вкусы и запросы публики (поправ этим принцип охраны природных русских основ духа народа строителя Империи и ее государственности В.М.). Многолетняя критическая деятельность Стасова, проникнутая глубокой убежденностью, принципиальная и страстная, действительно получила общественное признание (у всех либералов и также толкала Русскую Культуру к глубокому падению Серебренного века В.М.). Стасов не только пропагандировал реалистическое искусство передвижников, но и саму новую, демократическую, прогрессивную критику.

Все эти космополитические течения проникшие в жизнь общества и Архирейство РПЦ в итоге и привели нашу культуру к катастрофе модернизма Серебренного Века, ярким деятелем которого и был Владислав Фелицианович Ходасевич.

Нам с Вами интересны будут его наблюдения, потому что заподозрить Ходасевича в русофилии просто невозможно. Вместе с тем, как наблюдательный человек и тонкий психолог, непосредственный участник многих событий, Ходасевич подметил многие характерные черты и тенденции того времени.

В Ходасевиче не было ни капли русской крови (отец литовский поляк, мать еврейка из литературной семьи), но он всегда считал себя русским по культуре и написал свое первое стихотворение именно на русском языке, будучи еще ребенком, в возрасте шести лет.

И так Ходасевич о себе: - «Писать автобиографию на нескольких страничках — и бессмысленно, и не хочется. Лучше расскажу, очень внешне, свою жизнь за последние годы… Весной 1918 года началась советская служба. С конца 1918 года заведывал московским отделением «Всемирной Литературы». Зиму 1919-20 г. провели ужасно. В полуподвальном этаже нетопленого дома, в одной комнате, нагреваемой при помощи окна, пробитого — в кухню, а не в Европу. Питались щами, нелегально купленной пшенной кашей (иногда с маслом), махоркой, чаем и сахарином. Мы с женой в это же время служили в Книжной Палате Московского Совета: я — заведующим, жена — секретарем».

В скобках отмечу одно событие, тонко передающее дух той эпохи.
21 января 1920 года в Москве, в Малом театре состоялся большой вечер памяти Александра Ивановича Герцена, приуроченный к пятидесятой годовщине со дня его смерти.

 (в годы советской власти долгое время предпочитали отмечать даты смерти, а не рождения и при желании здесь можно разглядеть элемент некрофилии, соотносимый с духом тотального разрушения культуры и всего и вся, присущим режиму)

Кстати, статья Ленина о Герцене, которую заставляли изучать весь период советской власти, буквально сразу расходилась на юмористические (иногда горькие) цитаты. Вот одна из них: - «Узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа», — в шутку любили мы повторять, имея в виду свою компанию.

Ходасевич: -

«В начале 1920 года распродали мебель — и в Петербург. Там поселился в «Доме Искусств». В Петербурге настоящая литература: Сологуб, Ахматова, Замятин, Кузмин, Белый, Гумилев, Блок. Много писал стихов с середины лета 1921 до февраля 1922.
Но с февраля кое-какие события привели сюда, в Берлин. У меня заграничный паспорт на шесть месяцев сроком.

Я явился в поэзии как раз тогда, когда самое значительное из всех современных течений уже начинало себя исчерпывать, но еще не настало время явиться новому. Городецкий и Гумилев пытались создать акмеизм, из которого, в сущности, ничего не вышло. Мы же с Цветаевой, выйдя из символизма, ни к чему и ни к кому не пристали, остались навек одинокими, «дикими». Литературные классификаторы и составители антологий не знают, куда нас приткнуть.

Символисты не хотели отделять писателя, от человека, литературную биографию, от личной. Символизм не хотел быть только художественной школой, литературным течением. Все время он порывался стать жизненно - творческим методом, и в том была его глубочайшая, быть может, невоплотимая правда, но в постоянном стремлении к этой правде протекла, в сущности, вся его история».

Близко общавшийся с Ходасевичем в Париже писатель Марк Вишняк вспоминал: -

«Ходасевич отталкивался от общественности (и охватившей культурное общество дикарской примитивно-разделительной «партийности» В.М.) и психологически, и идейно. И заслуженно или незаслуженно ему пришлось дважды поплатиться за свое отталкивание. Так случилось, что практически он ближе всего столкнулся с двумя крайними, наиболее нетерпимыми флангами русской общественности.

Соблазнившись на время одним, а потом другим, Ходасевич в обоих разочаровался и еще сильнее укрепился в своем отрицательном отношении ко всякой общественности к общению вообще.

   Вместе с другими готов был он уверовать в возможность построения нового мира большевистскими руками. В блестящем этюде «Белый коридор»

 (тут Вишняка, как врожденного ренегата - соглашателя, заносит западнически; великую трагедию и убийственную для Русского Мiра и всех без исключения его обитателей, террористическую революционную катастрофу Вишняк представляет этаким «общественным движением», разновидностью исторических событий В.М.)

Ходасевич рассказал о времени, когда и он, голодный и несчастный, заседал в Кремле под просвещенным руководством Ольги Давыдовны Троцкой-Каменевой, что это было и чем все кончилось. В горечи и сарказме рассказа чувствовалось воздаяние не только врагам, соблазнившим и обманувшим гонимого и нищего поэта, здесь была и расплата с самим собой, с собственной наивностью и иллюзией.

  В парижской эмиграции Ходасевич стал обличать «Демьянов Бедных (пролеткульт В.М.) для эмигрантов» и «эмигрантский национализм» справа, с которыми столкнулся, став сотрудником «Возрождения». Он попал в «Возрождение» поневоле, по тяжкой нужде, выговорив себе «автономию» в своем литературном отделе; и, тем не менее, он отдал свой труд и талант на поддержку издания.

(вот так глазами представителей разных рас можно увидеть процесс становления личности литературного критика мирового масштаба Ходасевича в русском издании «Возрождение»; и будьте уверены, оценка сменилась бы на противоположную с теми же публикациями Ходасевича в либеральных органах В.М.)

Я знал интерес и страсть Ходасевича к картам. Он и теоретически много размышлял над игрой как разновидностью случая, вдумываясь в жизненную судьбу русских писателей, ставших жертвой карт и в своем творчестве отдавших дань этой непреодолимой страсти. В последние годы жизни Ходасевич задумал написать для «Современных записок» этюд «Игроки в литературе и в жизни» (Пушкин, Некрасов, Толстой, Достоевский). Я очень многого ждал от этой работы, будучи убежден, что литературные знания и мастерство автора будут оплодотворены в данном случае и его внутренним опытом.
   О том, что могло получиться, дают некоторое представление очерки Ходасевича, о Брюсове и Горьком, где он описывает, как эти писатели играли в карты. «Перед духами игры Брюсов пасовал. Ее мистика была ему недоступна, как всякая мистика. В его игре не было вдохновения. Он всегда проигрывал и сердился не за проигрыш денег, а именно за то, что ходил, как в лесу, там, где другие что-то умели видеть...» Или: «Об игре Горький не имел и не мог иметь никакого понятия: он был начисто лишен комбинаторских способностей и карточной памяти...»

Тема огромна и продолжим ее в следующих частях.