Каждому свой крест

     Марья Борисовна Селезнева окончила исторический факультет местного университета, после чего некоторое время работала в архиве, а после конфликта с руководством уволилась и устроилась в школе учительницей истории. На окраине города, куда добиралась добрый час. Не будем описывать ее внешность, а прямо скажем, что Селезнева была существом некрасивым. И, чего уж греха таить, довольно-таки глупым, недальновидным и робким. За всю свою небогатую на мужиков жизнь ее целовали только раз. Тогда, на Новый год пьяный учитель труда Семен Ильич встретил ее в коридоре и прижав к стене, принялся лобзать, чем вызвал очень неодназначные чувства. С одной стороны душа кричала и пела: "Да. Случилось, случилось", а с другой —  отвратительный сивушный запах буквально душил ее. Неизвестно, какие из чувств возобладали бы, да хлопнула дверь учительской, в которой состоялся новогодний банкет и Селезнева ужом вывернулась и шмыгнула в дамский туалет.
     Решение удочерить девочку вызревало у Марьи Борисовна исподволь, не спеша. Например, зимой, когда вся страна болела гриппом. Лежа одна в кровати, она с тоской размышляла, что "вот, даже воду подать некому".
—  А как помирать придется? Вот потеряю сознание и задохнусь. И некому даже будет подушку поправить. И никто не придет. И буду тут днями гнить! Бр-р!
—  Или упаду и сломаю ногу. Кричи, не кричи, никто не услышит и на помощь не придет.
После таких мыслей Селезнева всегда держала телефон (старый, подаренный сестрой) при себе.
Вечарами, перед сном, Марья Борисовна имела привычку тушить свет и несколько минут стоять у окна, разглядывая открывающийся из окна вид. На полуосвещенный двор, на небольшой сквер за двором, на высокие липы и далекие огоньки высоток.
- Вот умру, Вера похоронит меня и всё. И больше на могилку никто не придет.
Добавим, что Вера являлась единственной и родной сестрой Марьи Борисовны. И единственным человеком, который как-то помогал ей. То деньгами, то продуктами, ну, или на худой конец добрым советом.
— Мария, опомнись! — восклицала Вера, расставляя на кухонном столе в ромбическом порядке баночки с вареньем. — Ты еле-еле сама себя содержишь! Учительница младших классов — это приговор, сестричка! А ребёнок — это деньги и нервы, нервы и деньги. Это - подорванное здоровье. И это - на всю жизнь!
— Я не могу больше жить одна, Вера. Я умру от тоски. Как ты этого не понимаешь? — тоскливо парировала Марья Григорьевна, поправляя очки, которые вечно сползали на кончик носа, как бы смазанные вазелином. — Уж лучше будут проблемы с деньгами и здоровьем, чем вечная тоска.
—  Маша, да ты мозги свои включи. Тебе уже пятьдесят лет. — Включался Николай, муж Веры.
—  Пятьдесят два, —  с энтузиазмом поправила жена, —  да еще с гаком.
—  Вот! Ты хочешь удочерить ребенка, а ведь эта девочка уже тебе во внучки будет годиться. А с работой как? Вот ты пойдешь на работу, а ее куда денешь?
—  Как куда? В ясли.
—  И когда она там заболеет, то что? Что ты будешь делать? Не можешь же разорваться на части? А на какие шиши будешь девочку одевать, обувать? Кормить?
Марья Борисовна ответов на эти вопросы не знала, зато заплакала. Обычно уступчивая и слабохарактерная, она на сей раз превратилась в одержимую этой идеей-фикс. На неделе Селезнева поехала в детдом, встретилась с директором (грузной, хмурой теткой) и узнала неприятные для себя новости. Сколько разных и мудреных документов нужно представить, дабы удочерить девочку.
—  Но для начала пройдитесь, осмотритесь. Вдруг никого не захотите. Сами понимаете, на что идете. У нас с этим строго. И не только у нас. - Директриса уткнула палец куда-то в высокий потолок и доверительно наклонила туловище в сторону просительницы.
—  Они! Там! О, ко всем бумагам придираются.  Да-с. Ну, смотрите, смотрите.
И Марья Борисовна смотрела. Смотрела и никакой разницы между учениками своей школы и детдомовскими не видела. Все дети были, между прочим, хорошо и чисто одеты, в меру упитаны ианорексией совершенно не страдали.
Девочка стояла у окна с независимым видом и внимательно, оценивающе смотрела на Марью Борисовну. На вид ей было около семи лет. Волосы у девочки были русые, глаза — серыми, грустными, но самой заметной частью лица был выдающийся вперед подбородок, сразу же придававший лицу упрямое выражение.
—  Здравствуй, девочка, —  заметно волнуясь, начала Марья Борисовна, — а как тебя зовут?
—  Таня. А вы пришли ребенка выбрать?
Селезнева смутилась. Сказать, что, да, пришла ребенка выбрать, звучало бы грубо, как бы вот, пришла в магазин за товаром.
—  Как тебе сказать, девочка, выбрать ребенка —  это очень тяжело, —  невпопад сказала Марья Борисовна.
И тут девочка как ни в чем ни бывало выдала.
—  А я вам не нужна? Я буду себя хорошо вести, честное слово.
 

Первые годы были трудными, как они обычно бывают с детьми. Но в квадрате. Таня часто болела, учиться совершенно не желала, а в придачу ко всему виртуозно врала по любому поводу. В двенадцать лет к этим грехам добавилось также воровство. В тот день приемная мать заметила у дочери красивые часики.
—  Откуда они у тебя?
—  Во дворе школы нашла, —  невозмутимо ответила девочка.
—  Нужно эти часы отнести в дирекцию школы, - наставляла Марья Борисовна, —  ведь наверняка эти часы потеряла какая-то девочка из вашей школы. Представь, как она сейчас переживает.
—  Хорошо, мама, я завтра же отнесу их к директору. —  Пообещала дочь.
Марья Борисовна не забыла назавтра ее проконтролировать.
—  Ну, как, отнесла?
—  Конечно. А еще директор меня похвалил.
—  Это как?
—  Он сказал: "Молодец, девочка. Ты очень честная и хорошая."
Мать умилилась.
—  Какая ты у меня умница.
А через месяц Марья Борисовна случайно обнаружила у дочери эти часики и принялась ей выговаривать.
- Как! Ты меня тогда обманула! Ты не вернула часики! Ты соврала мне!
—  Да, соврала. Потому что у всех есть часики, а меня нет. И ты мне их не купишь. Потому что ты жадная и не хочешь на меня тратить деньги. Тоже мне, мать называется.
—  Да что ты такое говоришь, Танечка. Да ведь я же люблю тебя больше всех на свете.
—  Любила бы, так и часики купила бы.
—  Так я ж тебе часики купила!
—   Выбрось эти часики в мусорное ведро. Тоже мне часики! Жадная ты, вот ты кто.
От такой несправедливости у женщины перехватило дыхание.
—  А кто ж тогда тебя одевает, обувает. Кто ж тебя кормит? Кто тебе учебники покупает?
—  Учебники ты сама своровала из своей школы, —  упрекнула Таня свою мать, — скажешь нет?
—   Конечно же, нет. Мне полагается...
—  Все-то ты врешь. Значит, тебе можно врать, а мне нет? И больше ко мне не приставай, ясно?
Таня вышла, хлопнув дверью и оставив мать в полнейшей растерянности.
Чувствуя себя виноватой, Марья Борисовна пыталась всячески дочку ублажить. То чего-то вкусненького купит, то обнову. Однако благодарности она так и не получала. Более того, через год  добавились новые грехи. Таня спуталась с какой-то компанией и стала выпивать. Первый раз, когда мать почувствовала запах алкоголя, впзмущению ее не было предела.
— Да ты где была? С кем была? Ты что, выпила?
Тут Марья Борисовна не стерпела. Марья Борисовна взорвалась.
— Да как тебе не стыдно, скотина ты эдакая? Воняешь, как пьяный сапожник.
Дочь не осталась в долгу.
— Что хочу, то и делаю, ик, ик. И не твое собачье дело, поняла, ик, ик. Еще раз будешь кричать на меня, уйду из дома. Поняла? Тоже мне, воспитательница.
С этого дня Таня действительно делала все, что хотела. Приходила домой когда хотела. Бывало, что дома вообще не ночевала.  Бывало, что приходила пьяная. Иногда одетая в дорогие шмотки, что наводило на весьма нехорошие мысли. В пятнадцать лет девушка забросила школу, несмотря на увещевания матери. А в семнадцать лет Таня заявилась домой с рослым парнем туповатого вида.
- Мама, познакомься, это Костик. Мы с ним решили пожениться.
Косте было уже двадцать два года. Гренадер Костя успел отслужить в армии и нынче работал на автобазе механиком, а на будущую тещу смотрел без всякого почтения и даже слегка снисходительно. Марью Борисовну сразу же насторожил тот факт, что жених был малость нетрезв, небрит и довольно-таки неряшливо одет. Тем не менее, приличия надо было соблюсти, а потому потенциальная теща натянуто улыбнулась.
—  Вы присаживайтесь. Значит, вас Костя зовут. Так?
—  Ага.
—  А скажите, Костя, вы давно с Таней знакомы?
Вопрос жениху показался чересчур сложным.
—  Мы, это, с Таней, как бы, э...
Дочь взяла инициативу в свои руки.
—   Месяц назад познакомились. Нас общий друг познакомил.
—  А родители у вас, Костя, есть?
—   Есть. Отца нет, а мать есть.
—  А вы, Костя, работаете?
—  Работаю. Механиком я работаю.
—  А жить где собираетесь?
—  А мы комнату снимем, правда, Костик, —  умильно погладив жениха по плечу встряла Таня, — поближе к твоей работе.
Через неделю справили свадьбу, на которую заявились дружки Костика, многие из которых щеголяли наколками. Со стороны невесты была только сестра Вера с мужем Николаем и сыном Толиком, ровесником Тани, с которой дружбы у него не завелось. И, кстати, свадьбу справили на средства бедной матери. Ну, не было у Кости в данный момент свободных средств. А у матери Костика, на попечении которой находились также две малолетние девочки, тем более. Жили молодые по найму чуть меньше года, после чего Костик проворовался, был пойман за нечистую руку и отправлен в солнечную Мордовию на два года. Таня вернулась домой, но уже не одна, а с дочерью. Вернулась злая на весь мир. На Костика, на его непутевую семью, на судебную систему, а более всего на бедную мать.Известно, что родным достается больше всего. Таня, естественно, не работала, зато вовсю эксплуатировала бедную Марью Борисовну. Так получалось, что работала бедная женщина в три смены. После работы извольте обеспечить семью продуктами, затем приготовить обед, а заодно и ужин, а ночью либо помогать дочери с ребенком, либо зажав уши от бесконечных воплей и брани, попытаться хоть на некоторое время забыться. Неспокойным и тревожным сном. Конечно, в первую очередь не хватало денег, на которые следовало купить "амуницию" для малышки, платить по бесконечным счетам и покупать еду. По поводу победы над Францией первый канцлер Германии высказался так: «Войну выиграл немецкий школьный учитель.» А в России учителя получают меньше дворника и много меньше курьеров. Насчет разного рода певунов и клоунов можно даже не говорить. Эта братия находится на недосягаемой высоте и оттуда высокомерно поучает народ, как надо и как не надо. А Марье Борисовне не повезло вдвойне. Ни с профессией учителя, ни со специализацией историка. Для поступления в университеты надо сдавать русский язык, математику и другие естественные науки, но только не историю. А потому никаких приработок в качестве репетитора историчке не светило. А значит и денежек нема. Только зарплата. А на иждивении дочь и внучка. Да еще заявился Костик (вот, мамаша, откинулся). В результате Марью Борисовну выгнали в лоджию, где летом было жарко, а зимой холодно, а ее кровать заняли дочь с зятем.
Ты, мама, уступи нам с Костей свою кровать, Сама видишь, Костику спать негде. Опять-таки Алька ночью плачет. Короче, тебе в лоджии будет лучше.
—  Но...
—  Ты чо, не вкурила? Мы с Костиком так решили.
Бедная женщина стушевалась.
—  Ну, раз решили...
Костик работу не нашел, а пробавлялся случайными заработками. То кому машину помыть, масло поменять, то кому-то с ремонтом помочь. И каждая такая работа сопровождалась непременными возлияниями, так что до дома доходила малая часть заработанного.
А через год у Тани родилась вторая дочь. Забот прибавилось, а денег и здоровья нет.
Ночами Марья Борисовна затыкала уши, зарывалась в подушку, но все равно всё было слышно. Как ночами её бывшая кровать бессовестно скрипела, а в добавок раздавались стоны и неясное рычание, отчего бедная женщина вздрагивала и никак не могла заснуть. Худо-бедно, но отдушины пока были. Первая реже, вторая чаще. Конечно, родная сестра её в беде не оставила. Вера всё видела и чувствовала, а потому по меньшей мере раз в неделю заходила к ней в гости. И не с пустыми руками. С гречкой, тушёнкой, фруктами. А иногда попросту давала деньги.
—  Я же всё вижу, Марья. Эх, как чуяла, бедная ты моя.
—  Это крест мой, Верунь, с ним мне до конца жить. А тебе отдельное спасибо.
—  Да брось ты. Но кто же знал, кто знал.
Естественно, меж собой Вера с мужем выражались гораздо сильнее. Николай заведовал районным следственным отделом и неоднократно жене предлагал "прищучить мерзавца".
—  Ты только скажи, Вера, я шепну кому надо и эта тварь на всю жизнь поедет обратно в Мордовию.
—  Я говорила с ней, Коля. Она не хочет. Говорит, пусть ей самой хуже будет, лишь бы муж при ней был.
—  Извини, Вера, но Маша как была дурой, так дурой и осталась. Мазохистка твоя сестра, сама своими мучениями наслаждается.
А Вера лишь вздохнула.
—  Что делать, Коля. Жизнь такая. Кому вершки, кому корешки.
Второй отдушиной стала работа. Если раньше Марья Борисовна рассматривала работу как неизбежное зло, то нынче это был повод вырваться из ненавистных цепей. Хоть на время. Не слушать вечный плач и визг неухоженных детей, вечные перебранки, а подчас и рукоприкладство. Когда аргументов у Костика не находилось, в ход шли кулаки. В такие минуты сердечко женщины уходило в пятки. Марья Борисовна выбегала во двор и пережидала там происходившие в квартире события. Зато на работе она чувствовала себя вполне комфортно и с большой неохотой покидала школу, а по дороге домой тянула с покупками, лишь бы попозже дойти до семейной сцены и окунуться в болото ссор и ненависти.
       День, когда её провожали на пенсию, ничем не отличался от сотен других. Но только не для неё. Марья Борисовна с ужасом думала о том, что с завтрашнего дня она целый день будет дома и будет слушать плач и брань, будет зарываться в подушку от попыток уйти от всей этой жути и мерзости. Конечно, так и вышло.
—  Пользы от тебя, мамаша, никакой, —  грубо, прямолинейно впечатал нетрезвый Костик, —  так хоть что-то домой приносила, а счас...
И от души добавил.
—  И когда ж ты, паскуда, сдохнешь!
Скудную заначку дочь с зятем давно уже нашли и потратили. Новую дубленку, которую ей подарила сестра, продали. А однажды пьяный Костик так и вовсе выразился в том смысле, что ей, старой карге, надо перебраться жить к сестре и оставить их , наконец-то в покое. Ну, или лучше сдохнуть.

Марья Борисовна перестала бороться. Она тихо угасала в углу задёрнутой кровати, слушая крики детей и перебранку, которая напоминала ей плохой сериал, только без возможности переключить канал. Умерла она в марте, тихо, ночью. Обнаружили окоченевше тело только утром, когда перестал раздаваться её привычный утренний кашель.
Вера, примчавшаяся на звонок испуганной (или сделавшей испуганный вид) Тани, стояла посреди захламлённой, пропахшей бедностью, ленью и кислой капустой комнаты и смотрела на осунувшееся желтое лицо сестры.
— Ну вот, — сказала она без эмоций, поправляя сумку. — Дожила. Теперь ты навеки успокоилась.
Похороны организовать было не на что. У Тани с Костиком — ни копейки, только долги и два голодных рта. Вера, взяв на себя роль режиссёра этой грустной пьесы, собрала соседей и бывших сослуживцев.
— Скинемся, — бросила она, как командир партизанского отряда. — По две тысячи. А с меня все двадцать. И чтобы ты, Костик, всё уладил: кладбище, контора, поминки. Мы тут всё купим. Ты только делай, что говорят. И чтоб без накруток! Я цены знаю, как свои пять пальцев!
Костик, в потрёпанной куртке, кивал, как китайский болванчик: «Да-да, конечно, тётя Вера. Я всё сделаю. Уж я-то знаю, как с кладбищенскими договориться! У меня есть знакомые ребята.» Глаза его бегали, подонок рассчитывал, сколько можно сэкономить.
Похороны были убогими, как и вся жизнь Марьи Борисовны. Венок купили самый дешевый. На поминки в ту самую однокомнатную квартиру пришли пара соседей и пара учительниц. Сидели тесным кругом, ели простую еду. Таня, в кричащей кофте с надписью «Just do it», делала вид, что плачет, но больше следила, чтобы детям достался самый большой кусок пирога. Костик наливал себе водку, причмокивая: «За упокой».
Наконец, все стали расходиться, соседка забрала к себе детей,  а Вера и Николай остались последними.
— Ладно, — вздохнула Вера, с трудом натягивая пальто в тесном коридоре, заваленном коробками, детскими санками и одиноким роликом. — Завтра позвоню. Документы о квартире…
Она не договорила. Из-за двери в комнату, прикрытой не до конца, донёсся приглушённый смех, затем шорох и звук — явственный, безошибочный — страстного, нетерпеливого поцелуя, сопровождаемый лёгким стуком обо что-то.
— …Скорее, — прошептал голос Костика, грубый, нетерпеливый. — Наконец-то одни… Ну, квартира-то… Представляешь? Ушла и не попрощалась, ха-ха.
— Тише, дурак, — фыркнула Таня, но в её голосе не было испуга, только насмешка и лёгкий азарт. — Они ещё не все ушли… Представляешь, наша теперь? Всё наше! И эту ее вонючую кровать, наконец, выкинем!
Раздался ещё один звук — явственно похожий на шлёпок по голой коже и сдержанный, торжествующий смех.
Вера застыла, как каменное изваяние. Николай, стоявший сзади, потянул жену за рукав к выходу, шипя: «Всё, Вера. Наше дело здесь сделано. Остальное… не нашего ума дело».
Они молча вышли на лестничную клетку. Дверь закрылась, но сквозь тонкую стену ещё какое-то время доносились приглушённые звуки — торжествующей, животной, циничной жизни, ворвавшейся на место тихой смерти, словно непрошеные гости на чужой праздник.
Вера спускалась по лестнице, цепляясь за перила. Перед глазами стояло лицо сестры — покорное, вечно виноватое.
— Зачем она её взяла? — хрипло прошептала Вера, не обращаясь к мужу. — Ну зачем? Не могла лучше новый телевизор купить? Или кота завести? Кот бы хоть бы жизнь ее скрасил, а не пенсию воровал.
Николай молчал, только крепче сжал её локоть. Ответа не было. Была только лестница, холодный вечер и гулкое эхо шагов, уходящих от той самой двери, за которой уже вовсю праздновали, забыв и о смерти, и о приличиях, и о том, что соседи всё слышат.
А по ту сторону двери, в тесноте и духоте, два тела сплетались в коридоре, прямо на груде чужого, уже почти выброшенного хлама, празднуя освобождение и не думая ни о чём, кроме себя и предстоящей жизни без Нее. Крест Марьи Борисовны был сброшен с поистине русской удалью и скоростью, ещё до того, как земля на её могиле успела как следует осесть. Оставалось только надеяться, что там, наверху, об этом знают.
     Прошло два года. Вера с племянницей никак не общалась, да и не желала общаться. Тем более удивительным был вечерний звонок от Тани. Она сообщила тетке, что у нее обнаружили рак груди и что для прохождения химиотерапии требуют очень немалую сумму и что не могла бы она, тетя Вера, одолжить ей эдак тысяч сто? Конечно, с возвратом буквально через пару месяцев?
Вера обещала подумать и вечером обсудила просьбу с мужем.
— Не верю я этой твари, хоть убей. Ладно, я по своим каналам попробую пробить, правду она говорит или нет. А ты пока ей ничего не обещай. Скажи, чтоб через неделю перезвонила.
Николай слов на ветер не бросал. Николай созвонился с одним из близких к себе оперов и попросил не в службу, а в дружбу выяснить, что ж там происходит.
— И тут эта тварь обманула. Никакого рака у нее в помине нет. Костик, сволочь, на машине приятеля сбил человека и теперь им нужны деньги, чтоб его отмазать. И даже если мы ей одолжим эти деньги, обратно мы их не увидим. И ты ей так и скажи, чтоб раз и навсегда зареклась сюда звонить. Уж лучше б оба сдохли, а детей опека забрала.
Вера послушала мужа. Когда Таня ей перезвонила, Вера как бы навзначай спросила.
— Это правда, что Костик человека задавил? Правда, что у вас просят деньги, чтобы это дело замять?
И с нескрываемым удовольствием услышала в трубке гудки.