Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 83

ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Каждый мужчина постоянно чего-то добивается от женщины. Сначала внимания, затем любви, после – единения, создания семьи, затем – понимания, после этого хотя бы уважения к его правам, далее – личного пространства, свободы, покоя, и, наконец, окончательного расставания. Не каждому удаётся пережить все эти стадии.

Каждая женщина изначально хочет, чтобы мужчина, избранный ей, от неё всего добивался всего того, что происходит на первых этапах её отношений с этим мужчиной, но она этого не осознаёт. Поэтому сопротивляется всему тому, к чему, на самом-то деле стремится.

Мужчине кажется, что, заключив брак, он заключает договор о мире и взаимопонимании. На самом деле он подписывает отказ от собственных прав и от собственного мнения.

С Виолеттой было всё не так. Я ничего от неё не добивался. Всё приходило само. Наверное, дело в том, что мне ничего и не надо было от неё? И я без возражений перешёл бы с любой стадии на любую другую, исключая, конечно, борьбу за свои права, которые я уступать не собирался ни при каких обстоятельствах.

Причина в моей искушённости. Ведь влюблённый юноша считает, что нет ничего желанней взаимной любви, и ради неё все жертвы оправданы. Зрелый мужчина понимает, что нет ничего дороже личной свободы, и никакая любовь ни к какой женщине не оправдает принесения ей в жертву собственного достоинства, собственных прав, собственной свободы.

Мужчина многое может сделать и многим пожертвовать по собственному убеждению. Но когда женщина принимается им манипулировать, даже небольшая уступка становится тягостной.

Я не могу сказать, что я не любил Виолетту. Я любил её. Но любовь зрелого человека – это всё же не безоглядное предоставление всего себя той, кого любишь, это – разумные уступки в чём угодно, кроме того, в чём уступки исключены категорически.

А у творческой личности очень много границ его творческого «Я», куда он может и желает допускать единомышленников, но ни при каких обстоятельствах не желает пускать недоброжелательных критиков, и, тем более, насмешников.

Женщина, согласно Шопенгауэру, чувства справедливости не имеет. Я бы поправил его, указав, что её чувства справедливости основаны на совсем иных постулатах и правилах, нежели это имеет место у мужчин. Впрочем, ведь и мужчины, и женщины бывают очень разные. Говорят, что в России встречались весьма разумные императрицы и крайне глупые императоры. Я верю в это. Я говорю лишь об общей массе. 

Виолетта была женщиной в полном смысле этого слова. То есть она не отличала благожелательную критику от критики жестокой, издевательской, деструктивной. 

Наверное, я не открою великую тайну, если скажу, что если творческий мужчина женат, то высшей радостью его почти всегда бывает найти в своей супруге единомышленника, разделяющего с ним радости его успехов и горести его поражений. Писателю не нужны советы о том, как исправить его труд. Ему нужно понимание, поощрение, поддержка.  Мы не говорим нашим жёнам: «Сделай за меня мою творческую работу!» И мы не говорим: «Помоги мне разработать этот сюжет».  Потому что мы этого не хотим от них.

Но мы говорим: «Я написал новую главу в моей последней книге», и это означает: «Я ожидаю, что это вызовет твой живейший интерес, а поскольку я не сомневаюсь в том, что она написана гениально, я хотел бы, чтобы после прочтения её ты не стесняла себя в восторженных словах».
 
Слыхал я, что некоторых писателей судьба наградила такими жёнами-единомышленниками.

Но большинство писателей были женаты на таких женщинах, которые считали всё, написанное ими, баловством, пустейшим занятием, не заслуживающим внимания.  Купить ей новую шубу, или сапоги, или ювелирные украшения – это в её глазах является более творческим, более мужественным и более благородным делом, нежели измарать своими каракулями два десятка страниц в день. Если писатель зарабатывает своим писательским трудом средства на эти её потребности, она, так и быть, смирится с этими его причудами. Если он разбогател на творческом труде, лишь немногие умницы способны демонстрировать благодарность и уважение к нему. Большинство терпит эти его творческие приливы и отливы как неотъемлемую плату за удовольствие иметь состоятельного супруга. Она уважает деньги, которые он зарабатывает, и по этой причине может уважать его, как человека, который ловко способен одурачить читателей и издателей, сбывая им свой мыслительный хлам за весьма солидные вознаграждения.

Понять, что она много приобрела бы, если бы сумела полюбить его творчество, читать его и отмечать его творческие победы своей похвалой, пусть даже скромной и сдержанной – до этого доходят далеко не все. 

Упоминаемая Виолеттой Наталья Пушкина, кажется, имея своим супругом величайшего писателя и поэта России, который, к тому же, имел в личной библиотеке до четырёх тысяч томов отборных книг, всё же предпочитала брать от своего ухажёра Дантеса очередной томик французского романа, будто бы ей больше нечего было читать! И это при том, что своими гонорарами он содержал и её, и двух её сестёр, и матушку, и почти ничего не тратил на себя – лишь на еду и на самую минимальную одежду, а в старенькой бекеше он ходил несколько лет, всё в одной и той же, на которой на протяжении многих лет недоставало одной пуговицы.

Вот что делает с творческим человеком безумная любовь к женщине, намного моложе его самого. Наталья была младше Пушкина на двенадцать лет. Виолетта была младше меня почти на двадцать лет! Мог ли я доверять ей, её любви? И мог ли я доверять себе и своей любви? Всё это было для меня нереальным, я в любой момент был готов к тому, что всё это прекратится. В итоге я сам решительно покончил с этой связью, подобно тому, как, один человек, как об этом писал Мишель Монтень, из страха смерти осуществил суицид. Точно также и я из страха потерять Виолетту в тот самый момент, когда это будет для меня уже невыносимо, добровольно отказался от её тогда, когда изобличил её в подлой лжи. И меня не остановило то, что, как я догадался, её ложь была не столь уж подлой, как это она представила. Она снова решила раскачать ту лодку, в которой мы плыли по озеру обожания. Чтобы посмотреть, не выпаду ли я из неё. И я решил спрыгнуть. Добровольно. Я обрёл свободу. Но она эту свободу от меня отвергла и вернулась. Она заново ворвалась в мою жизнь. Так что, когда я поставил точку в своём романе с ней, она дописала к ней закорючку, превратив эту точку в запятую.

Я дал себе обещание не обсуждать более с ней мои произведения и моих героев. Но напомню, что мы жили практически как супруги – общие чувства, общий дом и общие финансы. А разве может женатый мужчина выполнять обещания, данные им самому себе в отношении его отношений с супругой? В этих делах всё решает она.

И поэтому, когда я расслабленно ощущал, что я, как-никак, обрёл-таки спокойствие, безмятежность, удовлетворённость, радость обладания – ну, словом, всё, что составляет счастье зрелого мужчины, при условии, что никто не посягает на его свободу и на его творчество, в этот самый момент Виолетта вновь ворвалась на территорию моего персонального благополучия.

– Дуду, – сказала она. – Всё же я должна тебе сказать. Я хочу сказать тебе. Но прежде обещай, что не будешь сердиться или обижаться.

Такая преамбула указывает на то, что вам будет сказано то, что заставит вас и сердиться, и обижаться, и негодовать и ещё бог весть какие отрицательные эмоции испытать от очень простых и весьма неприятных речей женщины, которая вам, к сожалению, не безразлична.

– Я приложу все усилия для этого, – сказал я, поскольку отлично понимаю, что должно быть сказано, то будет сказано в любом случае, а если оно останется недосказанным, то это ситуацию отнюдь не спасёт.

– Ну в общем… Я говорила тебе, что обожаю все твои произведения, – сказала Виолетта.

– И это тоже было обманом, – предположил я.

– Вовсе нет! – категорически возразила Виолетта. – Нет, всё так, как я сказала, всё правда. Но…

– Но? – спросил я, поскольку пауза затянулась.

– Но я ненавижу твою пьесу «Юность мушкетёров»! Просто ненавижу! – сказала, наконец, Виолетта, таким тоном, который не дал мне ни малейшей возможности усомниться в том, что она на этот раз сказала именно то, что чувствовала.