Тутовка

В истории, которую я хочу вам рассказать, я был косвенным свидетелем. Рядом с нашим военным палаточным городком базировался палаточный городок танкового батальона. Командовал этим батальоном некий капитан Пуцкин — капитаном он был из-за своего большого пристрастия к алкоголю.

А сзади нас, в километре через небольшую поляну, виднелась деревушка со своими жителями и проблемами. В ближайшем от нас домике с небольшим земельным участком жил механизатор. некий езид - Шмавон, которого вся деревня, не заморачиваясь, называла просто - Шмо.

Так вот, сломался у Шмо как-то его трактор, и завяз в грязи. А вытаскивать его как-то надо было. Вот он и решил, раз «Народ и Армия едины», попросить помощи у этой самой Армии — в лице капитана Пуцкина.

Взял бутылку домашней тутовой водки, накидал в пакет незамысловатую закуску: овечий сыр, огурцы, помидоры, лаваш, зелёный лук и пару кусков холодной тушённой на зиму говядины — и отправился к танкистам за помощью.

А в этот самый момент капитан Пуцкин страдал от тяжёлого похмелья. Завидев приближающегося к нему местного аборигена с радостным лицом и пакетом в руке, он сразу смекнул: «А вот и опохмелка своими ногами идёт ко мне!»

Надо признаться, что Шмо по-русски знал: «моя», «твоя» и «кукареку». Впрочем, последнее ему так и не пригодилось, так как танковый батальон состоял в основном из азербайджанцев, неважно владеющих русским и тем более армянским языком. В качестве переводчика вызвали меня — причём вызвали прямо к столу, вернее, к столику, где стояли два гранёных стакана и штоф домашней тутовки в 60 градусов (очень мягкая и сладкая водка из шелковицы, но  очень крепкая).

— Садись, солдат, угощайся и переведи мне, чего он хочет от меня.

Я присел на топчан в палатке, деловито завернул в лаваш толсто нарезанный сыр с помидорами и зелёным луком и сделал кивок в сторону Шмо, чтобы узнать суть его проблемы. Когда я её перевёл Пуцкину, он радостно выдохнул, широким жестом наполнил водкой свой стакан, потом плеснул её в стакан Шмо:

— Так это же не проблема, старик! — сказал он. — Конечно, поможем, конечно, выручим!

Махнул стакан, потом обратился с просьбой ко мне:

— Ну-ка, спроси у него, что это за водка. Это точно не чача? Я по запаху и вкусу чувствую.

Я тут же перевёл ему:

— Это тутовая водка собственного его производства. Он её сам из шелковицы (туты) гонит, товарищ капитан.

Пока капитан обдумывал свой коварный план, Шмо рассказывал и показывал мне на карте, где застрял его трактор. Когда он закончил своё повествование, уже захмелевший Пуцкин вмешался в наш разговор:

— Так передай ему, что танк я ему выделю, хоть сейчас. Только пусть он мне ещё пару бутылок этого пойла подгонит. Понял?

— Это не пойло, — возразил я ему, — товарищ капитан, это прекрасная целебная водка. Люди у нас ею лечатся от тяжёлых простудных заболеваний!

— Так не умничай, сержант! Я тоже хочу лечиться. Продрог тут совсем на полигоне!

Условия капитана Шмо принял на ура и доверительно сообщил мне, что год был урожайный и у него этой водки аж целых 200 литров. И побежал заполнять посуду.

Когда мы остались вдвоём в палатке, раздобревший капитан расщедрился и налил мне этой полезной живительной влаги. Когда я скромно отказался с ним выпить, он убедил меня, что ничего не будет: он договорится с моим командиром, и всё будет хорошо. Я не решился его долго отговаривать — честно говоря, самому очень хотелось аутентичной домашней закуски и водки. Тем более что Шмо принёс с собой ещё и домашние соления и обещанные две бутылки.

Капитан не обманул: дал приказ своему механику-танкисту помочь бедному селянину, попавшему в беду. Шмо уселся верхом на броню и начал показывать дорогу танкисту. Мы проводили танк взглядом и почти в обнимку с капитаном зашли в палатку.

Тут как раз нарисовался и мой командир взвода, который сразу получил две вещи: благодарность за меня, переводчика, и приглашение к столу. По приказу Пуцкина нам в палатку занесли солдатский деликатес — горячую жареную картошку с луком и тушёнкой. Командиры быстро договорились и решили, что мне сегодня можно с ними вместе посидеть, попировать, но чтобы в части об этом никто не знал. Удовлетворившись моим честным словом, Пуцкин приобнял меня за правое плечо и приобнял как столетнего закадычного друга.

Надо признаться, что тутовка понравилась и моему командиру. Не остались без особого восторга овечий сыр и домашняя армянская тушёнка (каурма). Получился такой небольшой пир горой: мы дружно сидели и соображали на троих. При этом я старался не терять чувства субординации.

Через полчаса к нам присоединился радостный Шмо. Танкист доложил капитану о выполненной боевой задаче. Увидев наш стол, Шмо послал деревенского мальчишку за добавочной закуской, которую наспех нашаманила его жена. Тосты и водка лились рекой и становились всё слаще и слаще.

Потом мы вышли на перекур, и тут Пуцкин, впервые в жизни испробовавший тутовку, начал быстро соображать и обдумывать свой коварный план.

— Так сколько у него этой водки? — вдруг обратился ко мне Пуцкин.

— 200 литров, товарищ капитан! — чётко отрапортовал я.

Мы загасили бычки и зашли по очереди в палатку. Там нас ждал радостный, захмелевший Шмо, который за время попойки с нами значительно обогатил свой русский словарный запас. Особенно чётко и без акцента ему удался русский мат — без которого даже у него не получалось связать слова и построить предложение.

— Ну так что у тебя с трактором? — заботливо поинтересовался капитан.

— Редуктор, — почти без акцента произнёс Шмот.

— Небось председатель тебе за редуктор вставит люлей? — всё так же заботливо поинтересовался Пуцкин.

Мы с моим командиром пытались вникнуть и понять, куда же клонит этот пьяный предприимчивый капитан, пока Шмо откровенно и наивно начал ему, как брату, рассказывать суть проблем в сельском хозяйстве Советского Союза.

В голове у Пуцкина зрел план оказания армейской помощи народу, которому он призван был помогать и защищать. Всосав восьмой стакан волшебной водки, капитан, внимая рассказам Шмавона, до слёз в глазах и дрожи в горле проникся к самому рассказчику, к колхозу, в котором он работал, да и в целом ко всему сельскому хозяйству Советского Союза, находящегося в плачевном состоянии.

Возомнив из себя генерал-губернатора Армении, он начал направо и налево выкрикивать всем дельные, по его мнению, указы и приказы, в том числе не забыв про нас — химиков-разведчиков. Отдал приказ моему командиру взвода выдать немедленно колхозу «Ильича» 200 кг медного купороса.

Мой командир тактично и недвусмысленно объяснил ему, что медный купорос — сугубо мирный химикат, и им химические войска не снабжаются:

— Максимум, что мы можем сделать, — это всё поле напалмом поджечь. Но вряд ли им это понадобится! — ответил мой умный и пока ещё не пьяный командир.

— Хорошо, я им помогу. Ну что, Шмо, хочешь, чтобы я тебе помог, и ты не потеряешь свои, как его, трудодни? — обратился он к селянину.

— Конечно! — ответил захмелевший Шмо.

— А купи у меня танк. Танк хочешь?

— Да! — на чистом русском ответил Шмо и открыл рот от неожиданного щедрого предложения. Честно говоря, и мы с моим командиром обомлели, не предполагая, где здесь подвох.

На какое-то время палатка наполнилась гробовой тишиной. От этого предложения остались в шоке все, включая автора предложения. Мысли путались в моей голове. Мне стало так интересно хотя бы приблизительно узнать, сколько стоит Т-55.

Всё оказалось гораздо проще, чем мы предполагали.

— Две канистры твоей водки приносишь — и танк твой! — нарушил тишину Пуцкин.

Счастливый Шмо не мог поверить своему счастью. Сглотнув громко ком в горле, он еле выдавил из себя:

— Точно? А документ?

— Чудак человек, какие ещё документы ты от меня хочешь? Я тебе слово офицера и коммуниста даю. Вот те крест! — и капитан Советской Армии, коммунист и атеист, осенил себя трижды крестным знамением.

Охмелевший Шмо полностью опешил от обилия таких клятв и побежал за канистрами.

Да и я сам не предполагал, что советский танк Т-55 стоит всего лишь 40;литров тутовой водки.

Уже вечерело, и Шмо притащил обещанные две канистры прекрасной тутовой водки. Капитан Пуцкин остался верен своему обещанию: приказал механику-танкисту усадить Шмо на командирское место и ехать туда, куда тот покажет. Мы, опешившие, стояли и смотрели вслед танку, удаляющемуся в направлении села.

Капитан с барской щедростью подарил Шмо свой личный шлем танкиста с ларингофонами, научил им пользоваться — и, довольный, смотрел вслед уходящему танку. Потом, словно оправдываясь перед нами, сказал:

— Нет, ну надо же помогать крестьянам! Они же нас кормят и поят!

— Особенно поят! — с юмором и улыбкой на губах подтвердил мой командир Шульц.

Мы отправились в свой городок. На этом можно было закончить историю… если бы не следующее утро.

На следующий день к нам приехали проверяющие из штаба армии — и, естественно, не досчитались одного танка. Машина предательски стояла на улице перед забором дома Шмавона, привязанная цепью к ограждению. Бедняга и не подозревал, что его забор не настолько крепок, чтобы выдержать мощь 500-сильного дизельного двигателя танка.

Был отдан приказ:

— Немедленно вернуть танк в парк!


И все клятвы капитана Пуцкина рухнули — вместе с пятиметровым фрагментом забора, который танк потащил за собой, словно грабли.

За танком в трусах, сапогах и майке, с вилами в руках, бежал обеспокоенный Шмо. Он что-то кричал — наверное, возмущался. Мы с Шульцем наблюдали за этой картиной, не сдерживая смеха.

— Обиделся, наверное? — вслух сказал Шульц.

Я не смог возразить. Но вслед за Шмо бежала половина раздосадованного местного населения, включая председателя колхоза. И почему-то все были вооружены: кто вилами, кто граблями, кто косой, кто тяпкой.

Назревал конфликт между армией и народом. И только мудрость и смекалка проверяющего полковника предотвратили кровопролитие между теми, кто на плакатах был «едины».


Лозунги — это одно, а жизнь и чувство самосохранения — совсем другое. Тут потребовались мои скромные услуги переводчика.


Чтобы угомонить справедливо возмущённую деревню, полковнику пришлось произвести выстрел из табельного оружия в «не табельное» небо — с подмостков передвижного штаба на базе ЗИЛ-131.

— Кто кому продал танк? — строго спросил полковник.

Селяне дружно уткнули указательные пальцы в направлении комбата Пуцкина.


— Хорошо. А документ, подтверждающий куплю-продажу, у тебя на руках есть? — всё так же строго спросил полковник.

— Нет… — ответил одураченный и расстроенный Шмавон, осознав, как жестоко и подло был обманут капитаном-коммунистом, осенившим себя трижды крестным знамением.

Потом он одумался и вспомнил про свидетелей — то есть меня и моего командира. Но даже это не спасло его: полковник сразу парировал:

— Да кто они такие? Кто их знает? Они даже не из этой части. Он — переводчик, а не свидетель. А косвенный свидетель — это не свидетель, — объяснял он непонятливому председателю колхоза.

Чтобы я не ерепенился, стоявший сзади меня майор из штаба армии внушительно прошипел мне в ухо:

— Или через год на дембель, или три года будешь свидетельствовать… в дисбате.

Такая перспектива меня не могла порадовать: после службы в армии у меня были совсем другие цели и задачи. В «справедливость отцов-командиров» я быстро уверовал.


Когда все разошлись, полковник назидательно сказал мне:

— Вот так, сынок, советская армия не продаётся!


И лёгким движением руки вырвал одну звёздочку из погона экс-капитана.