Про сусликов... Часть 12

Статью опубликовали. На свой страх и риск, с чувством сладкого, пьянящего ужаса.

Сначала — тишина. Гробовая. Та самая, что нарушалась лишь нервным постукиванием карандаша. Но теперь Говорухин не пялился в пустой монитор. Он восседал в кресле, и взгляд его был устремлён в светлое, призрачно-позолоченное будущее.

В голове прокручивались кадры: вот они со Спицыным на всероссийском симпозиуме по нутрициологии. Он, Говорухин, в идеально сидящем костюме (от Кардена или, на худой конец, от «Большевички», но очень хорошем), вещает о роли смелой журналистики в открытии новых парадигм. Публика, учёные мужи с бородами, внимает, кивает. Вот они уже в Женеве. Спицын, в своём вечном выцветшем пиджачке (ну, купим ему новый, ладно!), застенчиво щурится под вспышками фотокамер, прижимая к груди увесистый фолиант «Травник XXI века» с их статьёй в качестве эпиграфа. И, наконец, кульминация: Стокгольм. Осенний свет, падающий через высокие окна. Король вручает диплом и медаль. Нобелевская премия по… по чему? По физиологии? Нет, слишком узко. Премия мира! Да, именно! За вклад в пищевую безопасность человечества и развенчание мифов индустриальной тирании! Он уже репетировал лицо — скромную улыбку, лёгкую, благородную усталость в глазах.

Он даже подыскивал дресс-коды. Для себя — тёмно-синий, строгий, но с иголочки. Для Спицына… с Спицыным сложнее. Надо будет уговорить его сменить пиджак на что-то менее… биологическое. Может, твидовый?

Эйфория требовала материального воплощения. Говорухин приказал секретарше немедленно заменить унылые коричневые шторы на новые — с тонким, стилизованным принтом из листьев крапивы. «Как символ», — многозначительно пояснил он. Потом затеял перестановку. Стол развернул к окну, «чтобы свет падал правильно». Выбросил старый ковёр, от которого пахло пылью и валокордином, и велел постелить что-нибудь «в эко-стиле». Заказал на стену большую ботаническую иллюстрацию Urtica dioica в массивной раме.

Телефон молчал неделю. В окне распускалась сирень, наполняя воздух дурманящим, обнадёживающим ароматом.

«Пронесло, — думал Говорухин, вдыхая запах сирени и грядущего триумфа. — Более того… попали в яблочко. В тишине рождается новая истина».

Ликование, как выяснилось в понедельник утром, было не просто преждевременным. Оно было клиническим идиотизмом.

Говорухин влетел в кабинет, на ходу сбрасывая пальто. Он уже мысленно составлял план новой статьи — «Крапива 2.0: От кухни до парламента». И тут зазвонил прямой телефон. Тот самый, красный, без номеронабирателя.

Сердце ёкнуло, но не от страха, а от предвкушения. Ну конечно! Звонок свыше! Одобрение! Возможно, даже благодарность за смелый прорыв в идеологической работе под прикрытием ботаники!

Он снял трубку.
— Говорухин слушает.
— ГОВОРУХИН! — взревел голос в трубке так, что Степан Иванович инстинктивно отстранился. Голос не просто кричал. Он визжал от бессильной, запредельной ярости. Это был голос его прямого начальника, главы отдела агитпропа, человека по фамилии Крутов.
— Я… я слушаю, Михаил Потапыч…
— Я что-то ЗАПАМЯТОВАЛ! — сипло прошипел Крутов, и в этой шипящей тишине было страшнее, чем в рёве. — Как называется твоя газета? Напомни, а? У меня в голове не укладывается.

Говорухин почувствовал, как по спине побежал липкий, холодный ручей.
— «Сегодня»… — выдавил он. — Газета «Сегодня», Михаил Потапыч.
— «Се-год-ня»… — Крутов растянул слово, будто пробуя его на вкус и находя его отвратительным. — Да… «Сегодня»… А вот думаю, не промахнулись ли мы с названием? Может, её стоило назвать «Никогда»? Или «После дождичка в четверг»? А?!

Говорухин молчал. В горле пересохло.
— И ещё я думаю, — продолжал Крутов, его голос снова начал набирать обороты, — не погорячились ли мы, назначив тебя, старого пса, главным редактором?!
— Михаил Потапыч, я…
— ЗАТКНИСЬ! ТЕБЕ ЧТО ПОРУЧИЛИ, А? ТЕБЕ ДАЛИ ЗАДАНИЕ! ЧЁТКОЕ, ЯСНОЕ, КАК СОВЕТСКАЯ КОНСТИТУЦИЯ! ОСМЕЯТЬ! РАЗГРОМИТЬ! ВЫСТАВИТЬ ИДИОТОМ! А ТЫ… — в трубке что-то грохнуло, вероятно, кулак об стол. — А ТЫ МНЕ ПРИНЁС… ХВАЛЕБНУЮ ОДУ! ПРО КАКОГО-ТО ЗЕЛЁНОГО ДИССИДЕНТА, КОТОРЫЙ ЖЖЁТСЯ И РАСТЁТ, ГДЕ НЕ НАДО! ТЫ ЕМУ ПАМЯТНИК В СТРОЧКАХ ВОЗДВИГ! ЕГО ТЕПЕРЬ НАРОД ЗНАТЬ БУДЕТ НЕ КАК ПРОХИНДЕЯ, А КАК… КАК ЖЕРТВУ СИСТЕМЫ! КАК БЕСКОРЫСТНОГО БОРЦА С ФАРМАЦЕВТИЧЕСКИМИ ВОРОНЬЁМ! ТЫ ПОНЯЛ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ, ИДИОТ?! ТЫ ЕМУ ИЗБИРАТЕЛЬНУЮ КАМПАНИЮ ПРОФИНАНСИРОВАЛ НАШЕЙ БУМАГОЙ И НАШИМИ ЖЕ ЧЕРНИЛАМИ!

Говорухин стоял, прижав трубку к уху, и смотрел на новую, крапивную штору. Солнечный свет ласково проходил сквозь зелёный принт, отбрасывая на пол причудливые узоры. Ещё вчера они казались ему символом грядущей славы. Сегодня они были похожи на решётку.

— Михаил Потапыч… — хрипло начал он. — Это… это такая тактика… Глубоко эшелонированная сатира… Читатель должен сам…
— ЧИТАТЕЛЬ?! — завопил Крутов. — Какой читатель?! Твою статейку уже ВЕСЬ ИНТЕРНЕТ РАЗНЁС! Её «оппозиционные» каналы цитируют как манифест! Её в каких-то ЗОЖ-группах как библию изучают! Про тебя уже мемы лепят: «Редактор Говорухин — тайный агент крапивы»! Ты знаешь, что мне сегодня утром позвонили и спросили: «Это вы у себя в газете альтернативную государственной, ЗДОРОВУЮ ПИЩЕВУЮ ПОЛИТИКУ ПРОПАГАНДИРУЕТЕ?!» ТЫ МНЕ ОТВЕТЬ, СТАРАЯ КОЛОДА! ТЕБЕ ЧТО ПОРУЧИЛИ? ПОВТОРИ МНЕ, КАК В ШКОЛЕ!

Говорухин закрыл глаза. Перед ними проплыли Нобелевский банкет, твидовый пиджак Спицына, ботаническая иллюстрация на стене. Всё это растаяло, как мираж. Остался только визгливый голос в трубке и горький привкус полной, абсолютной, сокрушительной катастрофы.

— Осмеять… — едва слышно прошептал он. — Господина Икс… через биологические параллели…
— ЧЕРЕЗ КРАПИВУ! — закончил за него Крутов. — Правильно. А сделал что? Восславил. Так что собирай свои крапивные штучки, Степан Иванович. И жди.Старый аферист. Скоро к тебе приедут.

Говорухин попытался вставить хоть слово, найти зацепку:
— Михаил Потапыч, позвольте, я могу всё объяснить, это глубоко эшелонированная…
— МОЛЧАТЬ! — рявкнул Крутов, и в его голосе появилась новая, леденящая нота — нота кадровика, выносящего приговор. — И запомни раз и навсегда. Твоя ВЫСЛУГА ЛЕТ — тут ни при чём. Она не затмит твою ВЯЛОТЕКУЩУЮ ШИЗОФРЕНИЮ! Понял? Твоя просто уже ОДЕРЖИМОСТЬ маразматическими идеями, которая триггернулась твоим неожиданным увлечением животноводством и биологией — налицо! Всем видна! Так что жди! И не рыпайся!

Раздались короткие, беспощадные гудки.

Говорухин медленно опустил трубку, как будто она весила центнер. Его рука потянулась не к валокордину — до него было теперь далеко, как до той Нобелевки. Рука потянулась к горлу, будто пытаясь расстегнуть невидимый тугой воротник. «Вялотекущая шизофрения… Одержимость… Триггернулась…» Эти казённые, уродливо-канцелярские слова впивались в сознание глубже любой брани. Это был не гнев, это был диагноз. Причём диагноз, выставленный системе в лице его, Говорухина. Шизофрения — это когда реальность распадается. А что он сделал? Он взял чёткий приказ (разгромить) и реальность (крапиву) — и они в его исполнении… воссоединились в нечто третье, чудовищное и прославляющее. С точки зрения системы — это и есть распад. Клинический случай.

Он посмотрел на крапивные шторы. Теперь это были не символы, а вещественные доказательства. Доказательства его «неожиданного увлечения животноводством и биологией». Следы «одержимости».

Его взгляд упал на чистый лист бумаги на столе. Рука сама потянулась к ручке. Он не писал заголовков. Он выводил одно слово, снова и снова, круглыми, как у сумасшедшего в клинике, буквами:

Крапива… крапива… крапива…

А в соседней комнате Терентий Павлович Спицын, никого не слыша, увлечённо строчил новую статью. Первая строчка уже была готова:
«Одуванчик лекарственный, или Taraxacum officinale: жёлтый мятеж против зелёной монокультуры…»