Ленинград

Катя и Ира сидели перед шахматной доской. Обе девочки тщательно продумывали каждый ход, несмотря на головокружение, слабость и постоянную боль в висках.

— Кто выиграет, получает весь хлеб, — настойчиво и чётко произнесла Катя. На кону были 125 грамм казённого хлеба — чудом найденные в переулке у дома — паёк на целый день. От такой ставки нервничали обе сестры.

Катька настойчиво улыбалась, двигая трясущимися от жадности руками фигуры на доске.
— Шах и мат, немецкая паскуда! — заявила Катька.
— Однако, — возмутилась старшая сестра. — Сыграем ещё? Я не хочу постоянно играть за фашистов: это мне крайне неприятно.
— Ничего, потерпишь, — улыбнулась семилетка и схватила со стола свои заработанные 125 грамм. Завязалась потасовка: каждая хотела хоть один лишний кусочек хлеба.

В комнату зашла мать, бледная и даже страшная из-за огромных кругов под глазами. Выглядела она так, будто какое-то чудовище или болезнь захватили её тело и истязали уже не первый месяц.

— Девочки! – позвала Настасья Игоревна. — Из-за чего опять дерётесь? — Сестры остановили драку и с надеждой бросились к матери.
— Мамочка! Мамочка! Что там с нашими войсками?! Скоро освободят город?

Мама вздохнула и покачала головой. Сил говорить уже не было.
— Софья Павловна, наша соседка снизу, умерла сегодня. От голода. Я лягу спать. Не могу больше работать: на пустой желудок только падать в обморок приятно. О, откуда у вас этот хлеб? — глаза Настасьи Игоревны загорелись.

— Я выиграла этот кусок хлеба! — исподлобья посмотрела Катенька. — Ирка проиграла. Никак не научится лучше меня играть в шахматы! Пусть теперь голодает!

— Катюша, ты не должна обижать сестру. Ты как мальчишка! Ближе человека, чем твоя сестра, у тебя никогда не будет! Поймёшь ты это или нет?! В какой раз объясняю! Поделите поровну и съешьте.
— Прости, мамочка! — заплакала от стыда Катька. — А ты разве не будешь?

— Нет, крошка. Я поела по дороге домой, — соврала Настасья Игоревна. — Ешьте, ешьте сами.

Шёл злосчастный октябрь 1941.

* * *
Зима 1944. Холодно и голодно. Всё как в тумане. Очень давно.

Методично стучит сердце города — звук метронома сигнализирует о том, что всё в порядке и можно выйти на улицу. Днём и ночью. Бесконечная пульсация. Авианалёты происходят по три-четыре раза в сутки. Совсем ослабевшие люди бегут в укрытия, падают без сил, шевелятся и снова бегут.

Детям запрещается выходить из дома после наступления темноты: тебя могут поймать нехорошие (на самом деле сошедшие с ума от отчаяния) люди и сварить из тебя суп. Жители города ходят как призраки, многие говорят, что мечтают о смерти.

Катька одевалась и плакала: вчера «похоронили» (отнесли к бараку-моргу) её сестру, умершую от пневмонии и общего истощения детского организма. А сегодня у Кати день рождения — долгожданные десять лет. Ирка не дожила всего денёчек.

Катька вспоминала, как целовала холодные руки сестры, как рыдала над её трупом. Ей было нестерпимо стыдно. Стыдно, что в начале блокады она могла отобрать у сестры кусок хлеба. Стыдно, что унижала Иру без причины и обесценивала её терпение. Глупый самовлюблённый ребёнок!

«Жива ли учительница музыки?» — подумала Катюша, из последних сил поднимаясь на третий этаж. Они занимались с Анной Григорьевной уже больше года. Бесплатно, для души.

— Как ты? —каждый раз задавала один и тот же вопрос учительница.
— Я нормально, — отвечала изнывающая от голода девочка. И они шли в большую комнату с фортепиано. И играли несколько часов подряд.

Людей тут почти не осталось, звуки вальсов и романсов разносились по пустому дому, казалось, сами стены слушают и запоминают, сочувствуют и плачут.

Катя сидела рядом и следила за движениями рук учительницы. Думала она о русских солдатах, воюющих вдали от дома. Им опаснее, чем нам. Им хуже.

— Ты будешь хлеб? — спросила учительница.
— Нет, Анна Григорьевна, — отвечала девочка, смутившись.
А Анна Григорьевна тем временем доставала хлеб и суп из лебеды. Они долго сидели и макали крохотные кусочки в бульон и ели. Обе старались продлить удовольствие.

Жители блокадного Ленинграда старались помогать друг другу — это был способ выжить.

Анна Григорьевна стала настоящим другом для Кати. Она была очень доброй, имела отличный слух, играла сложные произведения, заинтересовывая учеников, и всегда говорила, что Россия не забудет никого из жертв фашизма.

* * *
Домой в тот день Катя вернулась поздно. Она долго-долго брела по развалинам, потом начался обстрел. Застучал в отчаянии метроном, перехватило дыхание. И вот летят бомбы — Катя из последних сил дошла до соседнего подъезда и спряталась.

Внезапно она увидела белую голубку. Посреди хаоса и взрывов она шла по направлению к девочке, на крыле кровь. Это чудо! Вдруг кто тоже увидел? Не смотря на бомбы, Катя рванула к голубке и схватила её обеими руками.

Кошек и крыс давно поели, а тут целый голубь!
«Боже, ты, наверное, такой вкусный» — думала девочка, пряча птицу в одежду и торопясь домой. Сегодня у них будет мясо!

— Хороший знак! — говорила мать, ощипывая голубя. — Не зря мы так страдаем: нас освободят, и мы начнём новую жизнь. Мы будем есть курицу на завтрак, обед и ужин! Я обещаю тебе. — вещала Настасья Игоревна.

— Вот твой подарок! — сказала мать, доставая из кармана баночку для мыльных пузырей. Катя взяла её и расплакалась. Настасья Игоревна долго успокаивала дочь.

Катя сытно поела, проверила новую игрушку и легла спать. Ей снилось, будто она с голубкой на плечах стреляет мыльными пузырями в фашистов — и они, жуткие, с пистолетами и автоматами, падают замертво. Их танки взрывались, самолёты горели и разбивались. «Уничтожить! Всех уничтожить!» — злобно крикнула вслух девочка. Звук отразился от голых стен без обоев.