Праздник

В новогоднюю ночь город будто растворился в сказке: дома под снегом напоминали пряничные терема, крыши переливались инеем, а окна светились мягким, тёплым светом. По улицам скользил снег, а воздух был наполнен ароматами мандаринов, корицы и хвои. Ветер играл ленточками гирлянд и клочками бумаги, подбрасывая их вверх, заставляя жителей смеяться и спешить к главной площади.
На площади у нарядной ели стоял Иван Петрович, Министр Праздничных Дел и Обязательств. В руках у него была кипа бумаг, списков и расписаний, но сам он уже не понимал, что к чему.
— Где мои списки? — бормотал он, перебирая бумаги. — Ах да… странно…
Помощники суетились вокруг: один держал гирлянды, другой — коробку с масками, третий — список жителей, который норовил выскользнуть из рук.
— Горожане! — наконец прокричал Иван Петрович, взмахнув руками. — Настал… э-э… Новый год и…! Прошу… желайте забыть то, что лежит тяжким грузом на сердце!
Толпа притихла.
Бабка Аграфена, с прищуром и терпением, которое бывает только у людей, много переживших, опустила в коробочку клочок бумаги: старую ссору с соседкой.
— Пусть исчезнет! — тихо произнесла она.
Марья Ивановна, молодая женщина, смущённо положила свою записку:
— Хоть бы в новом году полегче стало, — прошептала она.
Степан Петрович, аптекарь в очках, стоял прямо, упрямо сжимая листок:
— Я — нет. Память — вещь серьёзная. Без неё человек не человек.
Мальчишка Сашка, серьёзно нахмурившись, положил маленький клочок бумаги.
— Чтобы не вспоминать, — сказал он и тут же юркнул в толпу.
В это время на площадь подошёл Фёдор Алексеевич, высокий и худощавый чиновник отдела «Согласования и Перепроверки Желаний». Он бросил взгляд на списки Ивана Петровича и вскрикнул:
— Что за безобразие! Я требую точное соответствие всех желаний с прошлогодними!
Иван Петрович, краснея, попытался оправдаться:
— Э-э… но это же традиция… каждый сам решает…
— Всё должно быть по инструкции! — настаивал Фёдор Алексеевич. — Я составил три протокола и семь приложений!
Толпа смотрела на него с удивлением, а Иван Петрович едва удерживал кипу бумаг:
— Ах, если бы кто объяснил… что и как положено… сам-то я в прошлом году тоже что-то желал… а что — не припомню.
Снег медленно кружился, гирлянды тихо покачивались, а жители стояли на грани ожидания и лёгкого волнения.
— Ну что ж, — вздохнул Иван Петрович, — каждый должен пожелать… забыть!
Напряжение рассеялось. Толпа оживилась.
— Ну, с Новым годом! — крикнул кто-то из задних рядов.
— С новым, с новым! — подхватили другие.
Сашка носился между взрослыми, изображая то лошадь, то солдата, то ещё что-то непонятное. Марья Ивановна смеялась, а Степан Петрович стоял в стороне, аккуратно потирая руки.
— Всё это шум, — сказал он соседу, — а порядок он в голове. Память, знаете ли…
Иван Петрович облегчённо выдохнул, улыбнулся.
— Ну, вот и славно, — сказал он помощникам. — Праздник идёт… народ доволен… значит, всё как положено.
— А списки? — робко спросил один из помощников.
— Потом, — сказал Иван Петрович. — Главное — праздник.
Через три часа площадь пустела. Люди расходились небольшими группами, кутаясь в шарфы, смеясь, иногда вдруг замолкая. Бабка Аграфена шла медленно, лицо у неё было спокойно. Марья Ивановна всё оглядывалась на площадь. Скоро остались только следы ног, ёлка и Иван Петрович.
— Ну вот… разошлись. Значит, всё состоялось, — пробормотал он себе.
Он задумался, махнул рукой и пошёл домой, унося с собой бумаги, праздник и странное чувство, которое никак не желало называться.
Степан Петрович вернулся домой. Его маленькая квартирка была аккуратно убрана: пол выметен, на полках ровно стояли баночки с травами. Он положил бумажку из коробочки на стол. В ней лежало то, что он хотел забыть… или, может быть, оставить?
— Надо бы чай вскипятить, — сказал он себе. — А то праздник без чая — нелепо.
Он налил воду в котёл, поставил на плиту и уселся в кресло, поправляя очки. В комнате тихо слышался звук падающего снега с крыши и скрипы дома. Степан Петрович вздохнул и повторил:
— Новый год… а всё как обычно.
В дверь осторожно постучала жена, Марфа Петровна.
— Стёпа, а ты бумажку положил? — спросила она строго, но с лёгкой улыбкой. — Чтобы не забыть, ага?
— Конечно, Марфа, — ответил он, поглаживая очки.
Они тихо пили чай и ели пирожки. Праздник продолжался снаружи, но внутри было спокойно и чинно.
— Пусть всё, что тяжким лежало, останется в коробке… а нам — порядок и Новый год, — сказал Степан Петрович почти себе.
Утром Сашка проснулся первым. За окном снег блестел под солнцем. Он надел тёплые штаны и свитер, пересчитал игрушки, словно проверяя: всё ли на месте.
— Хм… если я забуду, что я сделал… — сказал он себе, — кто тогда узнает, что я хороший?
После завтрака Сашка вышел на улицу. Дети лепили снеговиков, взрослые чистили снег. Он дошёл до аптеки Степана Петровича. Перед ней стоял человек, явно пытающийся вспомнить что-то важное, но безуспешно. Он разводил руками, оглядывался, хлопал себя по карманам.
— Я… я ведь… — говорил он громко. — Было дело! Очень даже было!
Прохожие замедляли шаг, наблюдая за его растерянностью.
— А если ты не помнишь, — сказал Сашка серьёзно, — откуда ты знаешь, что оно было хорошее?
Человек посмотрел на него с уважением.
Степан Петрович вышел из аптеки и спокойно спросил:
— Что за шум?
— Человек что-то важное сделал, а что — не помнит, — ответили прохожие.
— Бывает, — сказал аптекарь. — Память — вещь тонкая. Иногда держится, иногда — нет. Особенно после праздников.
— Так что же мне делать? — спросил человек. — Микстура для воспоминаний есть?
— Для воспоминаний — нет. А от беспокойства — найдётся, — сказал Степан Петрович. — Одно другому часто мешает.
Человек остался стоять, Сашка кивнул:
— Если вспомнишь — будешь знать точно.
Тем временем на улицу вышел Фёдор Алексеевич. Его шаги звучали строго, он заметил человека и потребовал:
— Сообщите, что за происшествие здесь имело место! Имена! Свидетели!
Толпа замерла. Каждый начал искать доказательства. Фёдор Алексеевич проверял бумаги и протоколы, а Степан Петрович спокойно наблюдал, как всё возвращается на свои места. Коробка с бумажкой стояла рядом, почти ненужная.
— Не в коробке дело, — сказал он себе. — Порядок — когда вещи стоят ровно. А память — когда они стоят, как хотят.
Шум утих, город возвращался к делам, и праздник продолжался в тишине: не пустой, а такой, где всё уже сказано, но ничего не объяснено.
Иван Петрович узнал о случившемся не сразу, а именно так, как обычно узнают о самых неприятных вещах: не из доклада, не из рапорта, а из обрывка фразы, сказанной между делом.
— Там… — начал помощник, заглянув в дверь кабинета и сразу же замолчав, словно передумал говорить.
— Что — там? — насторожился Иван Петрович, не поднимая головы.
— Да вот… у аптеки… какое-то… — помощник замялся и, понизив голос, добавил: — происшествие. Или, может быть, не происшествие. Фёдор Алексеевич разбирается.
Слово «разбирается» прозвучало особенно тяжело.
Иван Петрович медленно поднял голову.
— Как это… у аптеки? — спросил он, осторожно, будто боялся спугнуть смысл. — Какой аптеки?
— Степана Петровича, — ответил помощник. — Говорят, человек один… забыл… но, кажется, что-то сделал.
Иван Петрович побледнел.
— Забыл?! — переспросил он. — В смысле… просто так? Или… в рамках?
Помощник пожал плечами — жест, от которого у Ивана Петровича неприятно свело внутри.
— А это… — продолжил министр, — это вчерашнее? Или уже сегодняшнее? Потому что, если вчерашнее, то это одно… а если сегодняшнее — это совсем другое… а если и то и другое, — он запутался и умолк.
Он резко встал, подошёл к шкафу и начал перебирать папки.
— Где у нас… — бормотал он, — «О последствиях праздничных мероприятий» … нет… «О непредвиденных проявлениях» … тоже не то… А где же… где же…
Он остановился, уставившись на полку.
— Скажите мне честно, — медленно произнёс он, — этот человек… он, случаем, не желал забыть?
Помощник задумался.
— Кажется… не помню, — сказал он наконец.
Иван Петрович схватился за край стола.
— Вот! — воскликнул он с отчаянием. — Уже не помнят! А если это начнёт распространяться?!
Он сел, потом снова вскочил и начал перекладывать бумаги с места на место, создавая видимость бурной деятельности. Бумаги сопротивлялись, соскальзывали, путались, будто знали, что от них хотят невозможного.
В этот момент дверь снова отворилась, и в кабинет заглянул Фёдор Алексеевич.
— Я полагаю, — сказал он с холодной вежливостью, — вы уже в курсе уличного случая?
Иван Петрович вздрогнул.
— Случая… да… конечно… я… именно… — он осёкся. — А это… случай? Или…
— Пока классифицируем, — ответил Фёдор Алексеевич. — Но есть основания полагать, что это следствие вчерашних несостыковок.
— Каких именно несостыковок? — почти шёпотом спросил Иван Петрович.
Фёдор Алексеевич развёл руками.
— Вот это нам и предстоит выяснить. Особенно в части желаний, не закреплённых должным образом.
Иван Петрович почувствовал, как у него закружилась голова.
— Но… — начал он, — праздник ведь прошёл… люди довольны… музыка была… ёлка стояла…
— Это не аргументы, — мягко сказал Фёдор Алексеевич. — Аргументы — это бумаги.
Фёдор Алексеевич вышел так же тихо, как и вошёл. Иван Петрович остался один.
— Господи, — пробормотал он, — Надо составить отчёт. Пока не потребовали.
Он взял чистый лист бумаги, долго смотрел на него, затем вздохнул.
— С чего бы начать… — сказал он. — Может быть… с того, что ничего не произошло.
К вечеру на главной площади снова зажгли огни. Ёлка стояла всё там же — чуть осевшая, с перекосившейся верхушкой, но всё ещё нарядная.
Иван Петрович вышел на площадь по служебной необходимости, хотя и не совсем понимал — по какой именно. В руках у него снова была папка. Он держал её аккуратно, двумя руками. Он остановился у ёлки и огляделся.
Ему показалось, что именно здесь он уже стоял. С бумагами, с мыслью о порядке и с каким-то странным чувством, которое тогда не удалось назвать. Он открыл папку, пролистал несколько листов и снова нахмурился.
Чуть поодаль, у своей аптеки, Степан Петрович заканчивал день. Он аккуратно погасил лампу, проверил замок и, уже собираясь уходить, задержался у стола.
Он посмотрел на коробку, но не притронулся.
— Ладно, — сказал он тихо, как вчера, как будто всегда. — Пусть так.
Он надел пальто и вышел, оставив коробку в тишине, где она теперь значила меньше, чем прежде, и потому была спокойнее.
Фёдор Алексеевич шёл по улице, просматривая записи. Он остановился, перечитал одну строку, потом вторую, потом аккуратно вычеркнул слово «происшествие» и надписал сверху «случай». Подумал — и вычеркнул и его.
— Ничего, — сказал он себе. — Потом уточним.
И спрятал блокнот, довольный тем, что не всё требует немедленного оформления.
Сашка выбежал на площадь уже под вечер. Он остановился у ёлки, посмотрел на огни и вдруг улыбнулся. Ему показалось, что здесь недавно было что-то важное, но что именно — он не стал выяснять. Он просто запомнил, что ему здесь было хорошо.
— Я помню, — сказал он себе, не очень понимая, что именно.
Снег тихо падал на площадь, на аптеку, на министерские окна и на бумаги, которые ещё не были и, возможно, никогда не будут разобраны. Город жил, как жил всегда, аккуратно забывая одно и помня другое — не по спискам, не по коробкам, не по протоколам.
А праздник… Праздник, кажется, никуда и не уходил. Он просто ждал своего часа, как ждёт всякая вещь, которую пока не решили — забыть или оставить.

© Nicola Marquez | 13.12.2025 | N° Compte: 748000007205178903, SIRET: 931110860 00018